![](/data/2017/12/29/1237345109/2petrov_vodkin._portret_anny_ahmatovoy.jpg)
Как известно, Ахматова не раз гостила в Слепнёве, имении матери Н.С. Гумилева. В одной из автобиографических заметок она вспоминает: "В моей комнате (на север) висела большая икона – "Христос в темнице" (Ахматова, 1986: 2, 246). Неизвестно, какую именно икону имеет в виду поэтесса. В русских храмах, особенно часто на севере, на Урале и в Сибири можно встретить деревянные резные изображения Христа в темнице. Ахматова, без сомнения, говорит о живописном изображении. Во всяком случае, перед этой иконой родились многие стихи из сборников "Чётки" и "Белая стая" [2].
В этой же комнате у поэтессы была другая иконка. В 1917 году в Петербурге Ахматова вспоминала о Слепневе:
Там тень моя осталась и тоскует,
Все в той же синей комнате живет,
Гостей из города за полночь ждет
И образок эмалевый целует... (Ахматова, 1986: 1, 116)
Вероятно, Ахматова имеет в виду медную, украшенную финифтью иконку. Примечательно, что даже тень лирической героини (в контексте стихотворения – ее душа) прикладывается к иконе.
Комната без иконы производила на Ахматову странное и даже неприятное впечатление – без окна в небо. В 1962 году во время прогулки по Петербургу она посетила Петровский домик. Там ее внимание поразила "разбойная безыконная столовая" царя (Хейт, 1991: 247). "Разбойная" – потому что без икон, без красного угла. Помолиться перед едой негде, некому благословить принимаемую пищу.
Красный угол с иконами – это прежде всего место молитвы. Приведем две строфы одного из самых знаменитых хрестоматийных стихотворений Ахматовой. Его цитировал Николай Гумилев в "Письмах о русской поэзии" в 1914 году, а потом на него обращали внимание едва ли не все критики, как почитатели, так и недоброжелатели Ахматовой.
Протертый коврик под иконой,
В прохладной комнате темно,
И густо плющ темно-зеленый
Завил широкое окно.
От роз струится запах сладкий,
Трещит лампадка, чуть горя.
Пестро расписаны укладки
Рукой любовной кустаря (Ахматова, 1986: 1, 74).
В этом стихотворении Ахматова находит тонкие детали "моленного быта": коврик не потертый, а протертый коленями от долгих молитв; нагоревший фитиль лампады потрескивает, готовый погаснуть, потому что лампада горит давно [3].
Молитва перед иконой может быть вознесена по конкретному поводу, связана с определенным лирическим сюжетом, но чаще иконы у Ахматовой являются свидетелями постоянной молитвы. Лирическая героиня призывает в помощь Господа и Богородицу во всех случаях жизни, для нее не существует такого положения, в котором неуместно молиться Богу или думать о Нем. А горести и трудности лишь подталкивают к продолжительной и настойчивой молитве.
Снова мне в прохладной горнице
Богородицу молить...
Трудно, трудно жить затворницей,
Да трудней веселой быть (Ахматова, 1986: 1, 121).
Когда Ахматова с укоризной пишет о том, кто оставил страну и уехал в эмиграцию, то и здесь она находит уместным упомянуть об иконах:
Ты — отступник: за остров зеленый
Отдал, отдал родную страну,
Наши песни, и наши иконы.
И над озером тихим сосну (Ахматова, 1986: 1, 123)
Это из стихотворения 1917 года, обращенного к критику и художнику-мозаичисту Б.В. Анрепу, покинувшему Россию ради Англии [4]. Интересно отметить, из чего складывается в этом стихотворении символическая "родная страна" Ахматовой: это русская песня, русская икона, русский пейзаж. Далее в этом стихотворении Ахматова говорит также о том, что оставивший родину тем самым теряет благодать и губит свою православную душу, а потому поэтесса и называет его отступником (Ахматова, 1986: 1, 124).
В своих стихах Анна Ахматова упоминает разные иконы: Владимирской, Смоленской Богоматери, Покрова Богородицы. Она отдала дань и теме Софии Премудрости Божией – модной в то время как в религиозной философии, так и в поэзии. Однако у Ахматовой эта тема носит биографический характер. Приведем полностью одно стихотворение 1915 года:
И в Киевском храме Премудрости Бога,
Припав к солее, я тебе поклялась,
Что будет моею твоя дорога,
Где бы она ни вилась.
То слышали Ангелы золотые
И в белом гробу Ярослав.
Как голуби, вьются слова простые
И ныне у солнечных глав.
И если слабею, мне снится икона
И девять ступенек на ней.
И в голосе грозном софийского звона
Мне слышится голос тревоги твоей
(Ахматова, 1986: 1, 317).
Ахматова чувствовала постоянную личную таинственную связь с Богом, с Богородицей, с чудотворными иконами, с некоторыми монастырями и храмами, например с храмом Святой Софии в Киеве, в котором ей не раз приходилось молиться в отроческих и юношеских летах [5]. В Киеве же в 1910 году в Никольской церкви Никольской слободки они венчались с Николаем Гумилевым [6]. В приведенном стихотворении, написанном через пять лет после венчания, Ахматова вспоминает обет, который она дала перед иконой Софии Премудрости Божией. Лирическая героиня поэтессы припадает к солее, т.е. к возвышению перед алтарной частью храма, поскольку образ Софии стоял в иконостасе собора. В свидетели она берет золотых Ангелов (вероятно, резные, позолоченные Ангелы на иконостасе) и Ярослава Мудрого, гробница которого находится в воздвигнутом им храме. В стихотворении происходит контаминация двух храмов: Никольского, в котором реально происходило венчание, и Софийского. Но возможно, Ахматова и Гумилев после венчания действительно зашли в Софийский собор помолиться перед чудотворной иконой [7].
Существует два основных иконографических типа икон Святой Софии. На новгородском – София изображается в виде огнезрачного Ангела на престоле с Богородицей и Иоанном Крестителем по сторонам и Спасителем над Ней (см.: Образ 1995: 64; София, 2000: 40-42, 74-75, 152-153, 274-275).На киевском – София Премудрость представлена в виде Церкви Христовой (см.: Образ 1995: 67, 68; София, 2000: 154-157) [8]. В середине иконы изображена покоящаяся на семи столпах сень. На ней поверху слова из книги Притчей Соломоновых: "Премудрость созда себе домъ и утверди столповъ седмь" (Притч. 9: 1). Над сенью – Бог Отец в виде старца и Святой Дух в виде голубя. Справа и слева – семь Архангелов. На столпах изображены символы семи даров Святого Духа с надписаниями: книга (дар премудрости), семисвечник (дар разума), камень с семью очами (дар совета), семь труб (дар крепости), семь звезд в руке (дар видения), семь чаш (дар благочестия), семь стрел (дар страха Божия). Все эти символы восходят к текстам Священного Писания (см.: Откр. 1:12, 165:1, 8; Зах. 3:9; Ис. Нав. 6:19). Под сенью на облаке (или на солее) изображена Богородица в иконографическом варианте Оранты с Младенцем на лоне. От нижнего края иконы к ней ведут ступени [9]. На них также имеются надписи, именующие семь главных христианских добродетелей: Вера, Надежда, Любовь, Чистота, Смирение, Благодать, Слава. Этими ступенями, этой лествицей человек руководствуется в духовной жизни, по ней он входит в Церковь и восходит к Богу – в Славу Его. На ступенях стоят пророки со свитками, на которых значатся их предсказания о рождении Спасителя, или с предметными символами, которые обозначают Деву и Богородицу: царь Давид с ковчегом, в котором возлежит Младенец Христос; пророк Аарон с процветшим посохом; пророк Моисей со скрижалями Завета и свитком с надписанием: "Радуйся, скрижале, в Ней же перстомъ Отчимъ написася Слово Божие"; пророк Исайя со свитком, на котором значится его самое знаменитое пророчество: "Се, Дева во чреве прииметъ и родитъ Сына, и нарекутъ имя Ему Эммануилъ" (Ис. 7:14); пророк Иеремия с посохом и сумой [10]; пророк Иезекииль с затворенными вратами в руках [11]; пророк Даниил с горою в руках [12]. Итак, согласно иконографии этой иконы, Святая София – это и Слово Божие Иисус Христос, и Богородица как вместилище Слова и Премудрости, и Церковь как хранительница и подательница Слова и Премудрости. Именно перед этой иконой она дала "слово" своему мужу. Воспоминание о чудотворной киевской иконе поддерживает лирическую героиню, эта икона даже снится ей в трудные моменты жизни.
Годом позже Ахматова создала стихотворение, посвященное цветам. В нем говорится, что на полях цветы вырастают "для детей, для бродяг, для влюбленных". А для кого растут цветы поэтессы, для кого они предназначены? –
А мои – для Святой Софии
В тот единственный светлый день,
Когда возгласы Литургии
Возлетят под дивную сень.
И, как волны приносят на сушу
То, что сами на смерть обрекли,
Принесу покаянную душу
И цветы из Русской земли (Ахматова, 1986: 1, 169).
Икона святой Софии имела особое значение для Ахматовой. И цветы к иконе она хотела принести в "светлый день", посвященный иконе. Таким днем было Рождество Пресвятой Богородицы, поскольку праздник киевской иконы Софии Премудрости Божией приходится на 8 сентября по старому стилю, тогда как празднование в честь новгородской иконы Премудрости Божией совершается на Успение Богородицы, это и престольный праздник Софийского собора.
Ахматова упоминает еще одну знаменитую киевскую святыню, при этом читатель может не сразу догадаться, что речь идет об иконе:
Широко распахнуты ворота,
Липы нищенски обнажены,
И темна сухая позолота
Нерушимой вогнутой стены (Ахматова, 1986: 1, 164).
Здесь поэтесса говорит о мозаике с изображением Божией Матери в конце апсиды Софийского собора, поэтому она "вогнутая". Богородица без Младенца стоит на четырехугольном подножии, руки ее воздеты в молитве. Этот иконографический тип называется в Византии "Орантой", в России он получил заимствованное из Акафиста название "Нерушимая Стена" [13]. И, вероятно, перед ней она стояла в глубокой молитве, когда ее увидела В.А. Беер. Иконостас Софийского собора низкий, он в соответствии с византийской традицией сделан так, чтобы молящийся из храма видел конху апсиды с изображением Богоматери. Эту икону и "зашифровала" Ахматова позже в приведенном четверостишии.
Петербург Ахматовой связан с иконой Смоленской Богоматери. Одно из самых известных, знаменитых кладбищ Петербурга – Смоленское. Названо оно так по имени храма в честь Смоленской иконы Богоматери, который воздвигнут возле входа на кладбище [14]. Александра Блока вначале похоронили именно там [15]. Анна Ахматова откликнулась на погребение поэта следующим стихотворением [16].
А Смоленская нынче именинница,
Синий ладан над травою стелется,
И струится пенье панихидное,
Не печальное нынче, а светлое...
(Ахматова, 1986: 1, 161)
Праздник Смоленской иконы Богоматери приходится на 28 июля, 10 августа по новому стилю [17]. И именно в тот день, и именно на Смоленское кладбище принесли тело покойного поэта. Это совпадение Ахматовой важно отметить.
Принесли мы Смоленской Заступнице,
Принесли Пресвятой Богородице
На руках во гробе серебряном
Наше солнце, в муке погасшее, –
Александра, лебедя чистого (Ахматова, 1986: 1, 161).
Анна Ахматова как бы отдает покойного поэта под покров чудотворной иконы, ведь Богородица не только при жизни покровительствует человеку, но и после кончины предстательствует за всех перед Сыном [18].
Анна Ахматова любила упоминать, что родилась она 11 (23) июня (так написано и в краткой автобиографии – см.: Хейт, 1991: 212) в день празднования иконы Владимирской Богоматери (см.: Найман, 1995: 54). К дате по старому стилю прибавлено 12, как это и следовало в то время, а не 13 дней, как следует ныне. У иконы Владимирской Богоматери в церковном календаре три праздника; второй – 23 июня – установлен в память "стояния на Угре" и окончательного избавления от ордынского ига. Праздник по новому стилю падает на 6 июля, однако Ахматовой это не мешало, возможно, потому, что она связывала воедино свое рождение, падение хана Ахмата (своего легендарного предка [19]), начало независимости Руси и покровительство иконы Владимирской Богоматери.
И вот в стихотворении 22-го года "Причитание" [20] из книги "AnnoDomini" [21] Ахматова воскрешает и переосмысливает на новый лад древнюю легенду о чудесах от иконы Владимирской Богоматери:
Господеви поклонитеся
Во святем дворе Его [22].
Спит юродивыи на паперти,
На него глядит звезда.
И, крылом задетый ангельским,
Колокол заговорил
Не набатным, грозным голосом,
А прощаясь навсегда.
И выходят из обители,
Ризы древние отдав,
Чудотворцы и святители,
Опираясь на клюки.
Серафим — в леса Саровские
Стадо сельское пасти,
Анна — в Кашин, уж не княжити,
Лен колючий теребить.
Провожает Богородица,
Сына кутает в платок,
Старой нищенкой оброненный
У Господнего крыльца (Ахматова, 1986: 1, 149).
Произведение является свободной вариацией на темы древнерусского предания, связанного уже не со "стоянием на Угре" (23 июня), а с происшедшим через сорок лет нашествием Махмет-Гирея [23]. В 1521 году с крымскими, ногайскими и казанскими татарами он неожиданно вторгся в пределы Руси и остановился в 30 километрах от Москвы [24]. Столица могла положиться только на помощь Божию, поскольку военные силы были скудны, а великий князь Василий отправился на север собирать полки. Как рассказывается в "Книге степенной царского родословия", однажды ночью "праведный нагоходец" Василий молился на паперти Успенского собора. И вдруг он услышал шум, храм отворился, икона Владимирской Богоматери поднялась со своего места, и Василий услышал, что Богородица вместе со святителями хочет выйти из города. И вот огонь вырвался из храма через окна и двери, и "спрятася огнь и невидимъ бысть". Далее рассказывается о видении слепой монахине Вознесенского монастыря [25]. У монахини отверзлись очи не только мысленные, но и чувственные, и она увидела "не яко же во сне, но яко на яве, что из Успенского собора выходит сонм святых (она узнала святителей Петра, Алексия, Иону и Леонтия Ростовского). Через Фроловские (так тогда назывались Спасские) ворота они покидали Кремль и уносили с собой икону Владимирской Богоматери, а также Евангелия, кресты, кадила, лампады, рипиды и другую церковную утварь. Но навстречу им от Москвы-реки вышли преподобные Сергий Радонежский и Варлаам Хутынский [26]; они припали к стопам святителей и упросили их не оставлять горожан сиротами в грядущем несчастье. Вняв мольбам Сергия и Варлаама, святители отслужили литию перед чудотворной иконой, пропели молебные каноны, осенили город крестом и вернулись в Успенский собор [27].
Ахматова взяла из древнего предания сюжетную канву, юродивого на паперти, выход святителей и чудотворцев. Все остальное она переработала, придав стихотворению современное звучание. Как ранее святые покидали город за грехи жителей, так и ныне (1922 год) они оставляют Москву за разгул безбожия, беснование, кощунства и беззаконную физическую расправу с Церковью и ее служителями. Поэтому стихотворение и начинается призывом к читателю поклониться Господу, чтобы предотвратить беду. Юродивый на паперти спит, и поэтому дальнейшее описание можно понять как его видение "в тонком сне". Ахматова вносит в видение важную деталь: святители выходят под колокольный звон, но не набатный или благовестный, а под прощальный, похоронный. Выходят из обители святые, "ризы древние отдав" [28]. Без сомнения, это один из самых глубоких образов стихотворения. Икона как образ Первообраза не только изображает святого, но и являет его. У Ахматовой святые покидают свои иконы, ведь эти иконы для них лишь одежда, лишь ризы. Уходят святые, и в храме остается только дело рук человеческих – пустые раскрашенные доски, от которых, по выражению Н.Клюева, "отлетела благодать".
Из святых, покидающих обитель, Ахматова называет только двоих. Преподобный Серафим Саровский (+ 1833) был причислен к лику святых в 1903 году, незадолго до революционных потрясений [29]. Преп. Серафим в XIX – начале XX века был почитаем не менее, чем преп. Сергий Радонежский. То, что именно он покидает Москву, вносит в событие ноту безысходности. Преподобная Анна Кашинская (f1338) – супруга св. блгв. князя Михаила Тверского; она была причислена к лику святых в 1650 году, а в 1909-м было еще раз торжественно подтверждено ее прославление [30]. Вероятно, Ахматова выбрала для стихотворения эту святую, потому что носила ее имя, хотя сама поэтесса говорила, что она крещена в честь пророчицы Анны, участницы Сретения Господня в Иерусалимском храме [31]. Нельзя не отметить, что святые уходят со своих икон не в Царство Небесное (такой мотив также встречается в русской поэзии той поры, например, у Н. Клюева), они покидают только город и идут на село, помогать крестьянам в их нелегком труде. Но чаша гнева Господня еще не наполнилась. Богородица с Сыном провожает святых. Ее бесконечное милосердие и жалость к роду человеческому понуждают остаться в обители, и это служит залогом возвращения в нее и святых. Не случайно стихотворение названо "Причитание". Это причитание над "Русью уходящей", над гибнущей Святой православной Русью. Как и в XVI веке, надежда остается только на Богородицу. Итак, в древнем сказании Богородица покидает Москву вместе со святителями, а у Ахматовой Она остается. В связи с этим В.Г. Моров делает осторожное предположение, что Ахматовой было известно о явлении иконы Державной Божией Матери в селе Коломенском [32], и Богородица в "Причитании" остается в городе вместе с новообретенной чудотворной иконой Богородицы (Ахматова, 2005: 742-745) [33]. Такое предположение, на наш взгляд, вполне оправданно.
Ранее по другому поводу, еще в начале Первой мировой войны, Ахматова опять с верой в заступничество Богоматери писала:
Богородица белый расстелит
Над скорбями великими плат (Ахматова, 1986: 100).
Здесь воссоздан зрительный образ иконы Покрова Пресвятой Богородицы, на которой Она держит в руках символ заступничества, покровительства и предстательства перед Богом – белый плат. Причем Ахматова видит перед собой московский, а не новгородский иконографический вариант образа. На новгородском – покров над головой Богородицы держат Ангелы, и он чаще всего киноварного цвета. На московском же – Богородица чаще держит плат сама, и он нередко белого цвета [34].
Оставаясь в Петербурге, Анна Ахматова не забывала подмосковные святыни. В Свято-Троицкой Сергиевой Лавре Ахматова была не раз и любила ее [35]. Марина Цветаева в одном из стихотворений, посвященных Ахматовой, вспоминает ее именно в Лавре. Одно четверостишие Цветаевой выглядит как картинка с натуры:
В темном, с цветиками, платке,
– Милости удостоиться –
Ты, потупленная, в толпе
Богомолок у Сергий-Троицы... (Цветаева, 1980: 288)
Лидия Чуковская в записи 1953 года вспоминает об одном паломничестве именно в Лавру: "Мы вошли в Патриаршую церковь... Анна Андреевна, сосредоточенно крестясь, уверенной поступью, торжественно шла по длинному храму вперед, а мы плелись за нею. (Мне в церкви всегда неловко.) Пение ангельское. Из Патриаршего храма мы пошли в другой, поменьше... Тут пели не только певчие, но и прихожане. Пение стройное, будто не люди, а сама церковь поет... Анна Андреевна опустилась на колени перед иконой Божией Матери, а мы вышли" (цит. по: Кублановский 1989: 219-220) [36]. Кажется, этот отрывок не требует комментариев, кроме одного: Патриаршей церковью Чуковская называет, видимо, Трапезную церковь, а храмом "поменьше" – знаменитый Троицкий собор, в притворе которого находится несколько больших икон Богоматери.
Иконы сопровождали Ахматову до конца жизни. Свою кончину и погребение Ахматова также не мыслила без иконы. Еще в 1922 году она написала:
Но неизбежный день уже предвижу я, –
На утренней заре придут ко мне друзья,
И мой сладчайший сон страданьем потревожат,
И образок на грудь остывшую положат
(Ахматова, 1986: 1, 164).
И в 1940 году в стихотворении "Третий Зачатьевский", относящемся, правда, к московским событиям самого начала 20-х годов, она писала:
Мне бы тот найти образок,
Оттого что мой близок срок (Ахматова, 1986: 1, 141).
Речь, вероятно, идет о какой-то особенно дорогой для поэтессы иконке, которая осталась в Петербурге или Царском Селе.
В заключение скажем о том, какую роль в оценке поэзии Ахматовой, в ее творческой судьбе и жизни сыграло выступление К. Чуковского в Доме искусств в 1921 году под названием "Две России". Две России – этоРоссия Ахматовой и Россия Маяковского. Статья по материалам лекции так и называлась – "Ахматова и Маяковский". Хотя Чуковский наивно призывал к единению той и другой Руси, но при этом дал такие характеристики поэзии Ахматовой, что они дожили до известного ждановского выступления и повторились в нем с небольшими вариациями [37]. Чуковский писал: у первой книги – "Чётки" – только название монашеское, а "Белая стая" – вторая книга – "пропитана монастырской эстетикой" [38]; "в России давно уже не было поэта, который поминал бы имя Господне так часто"; у нее "христианское, евангельское, аскетическое настройство души"; "вся природа у нее оцерковленная"; "часто ее стихи стали превращаться в молитвы"; "я как вижу клобук над ее пророческим ликом" [39]; "она точно вся опрозрачнела, превратилась в икону"; "она последний и единственный поэт православия" (Чуковский, 1988: 179-182). Эти оценки можно считать сильно преувеличенными, можно спорить с ними, однако совсем беспочвенными они не выглядят. Вместе с тем Чуковский увидел в поэтессе и "влюбленную монахиню, которая одновременно и целует, и крестит"; представил ее новгородской женщиной XVI или XVII века, которая так же "смешивала бы поцелуи с акафистами" (Чуковский, 1988: 181). Чуковский обратил внимание на две важные особенности поэзии Ахматовой: во-первых, обилие православных тем и мотивов и, во-вторых, их тесная связь с личной жизнью поэтессы или ее лирической героини. Несколько лет назад А. Найман, вслед за Чуковским, опять подчеркнул в поэзии Ахматовой это "откровенное и любующееся собой нарушение христианского закона" и включение этого нарушения "без колебаний и сомнений в систему координат православного быта и образа поведения: молитвы дома, в храме, исповеди, причащения" (Найман, 1989: 49-50). Под нарушением закона автор имеет в виду любовное увлечение. Но неужели полюбившая девушка или замужняя женщина должна перестать молиться, ходить в церковь, исповедоваться? Разве грешный и продолжающий грешить человек теряет право на посещение церкви и на молитву? Но Христос пришел спасти как раз погибших (Мф. 18:11; Лк. 19:10).
Православные духовники призывают человека в греховном состоянии еще больше молиться, чаще ходить в церковь и испрашивать Божией помощи. Лирические героини Ахматовой остаются с Богом всегда: и в горе, и в радости, и в несчастной и в счастливой любви. И даже в "незаконной" любви, совершая грех, они помнят о Боге, что вполне естественно, ведь верующий человек, и находясь в падении, в глубине души знает, что ему придется за все покаяться, чтобы вернуться к Богу, и за все ответить на Страшном Суде. И это мироощущение, религиозное в своей последней глубине, отразилось в поэзии Ахматовой. Названные ахматовские мотивы А. Найман связывает с общей атмосферой эпохи, и с этим нельзя не согласиться. Серебряный век действительно любил смешивать сакральное ипрофанное, христианское и языческое, богословие и философию, пророчества святых и поэтические предвидения эстетически утонченных душ, реальный богочеловеческий символизм Божественной Литургии и символическую магию искусства, святые иконы и языческих идолов, в конечном счете – Христа и велиара. Это смешение [40] можно обнаружить в поэзии Мережковского, Блока, Белого, Кузмина, Маяковского, Клюева, Есенина, Цветаевой и других поэтов, но, как нам представляется, в произведениях Ахматовой оно встречается гораздо реже и выглядит более "невинно", чем у любого другого писателя той эпохи.
Примечания
[1] См. список литературы в конце статьи.
[2] В 1965 году в заметке "Коротко о себе" Ахматова писала: "Там (в Слепнёве – В.Л.) я написала очень многие стихи «Чёток» и «Белой стаи»" (Ахматова 1986: 2, 238). Поэтесса гостила в Слепнёве, например, в 1911, 1914, 1917 годах.
[3] Горящая или потухшая лампада перед иконой может стать важным символом в поэзии и прозе. Например, Н. Клюев, говоря о последней встрече с Блоком, в письме к нему называет эту встречу "непамятной", и многозначительным символом этой встречи становится икона: "Запомнилась мне лишь старая, любимого народом письма икона «без лампадки»" (Письма, 1987: 517). Это типично клюевский образ охладевающей дружбы двух поэтов: красивая и древняя, но как бы находящаяся в небрежении икона, ибо перед ней не теплится светлый огонек лампады (при этом можно отметить, что в поэзии Блока лампады упоминаются довольно часто – см.: Лепахин, 1999: 39-51). Потухшие лампады перед иконами играют важную роль в стихах С. Клычкова, посвященных "революционным" переменам в жизни русского села.
[4] Об отношениях Ахматовой и Б. Анрепа и о стихах, посвященных последнему поэтессой, см.: Струве, 2005: 587-619.
[5] В.А. Беер вспоминает: "Киевская весна. Синие сумерки. Над площадью густо, медленно разносится благовест. Хочется зайти в древний храм Св. Софии, но я ведь принадлежу к «передовым» и в церковь мне не подобает ходить. Искушение слишком велико. <...> Налево в темном приделе вырисовывается знакомый своеобразный профиль. Это Аня Горенко. Она стоит неподвижно, тонкая, стройная, напряженная. Взгляд сосредоточенно устремлен вперед. Она никого не видит, не слышит. Кажется, что она и не дышит. Сдерживаю свое первоначальное желание окликнуть ее. Чувствую, что мешать ей нельзя. В голове опять возникают мысли: «Какая странная Горенко. Какая она своеобразная». Я выхожу из церкви. Горенко остается и сливается со старинным храмом" (цит. по: Тименчик, 1976: 66).
[6] Никольский храм выбран молодыми, вероятно, потому, что он посвящен святому покровителю Гумилева. Никольская слободка относилась тогда к Черниговской губернии, поэтому иногда встречаются утверждения, что Ахматова венчалась в Чернигове. Эта Никольская слободка находилась в Дарнице, в черте современного Киева. В Дарнице поэтесса гостила в июне 1914 года, там она написала стихотворение "Моей сестре" (Ахматова, 1986: 1, 106, 400). Ахматова писала: "25 апреля 1910 года я вышла замуж за Н.С. Гумилева. Венчались мы за Днепром в деревянной церкви". Храм этот простоял до 60-х годов XX века, когда был снесен при строительстве станции метро "Левобережная".
[7] В том же 1915 году в одном из стихотворений Ахматова писала: "Где венчались мы – не помним, / Но сверкала эта церковь / Тем неистовым сияньем, / Что лишь Ангелы умеют / В белых крыльях приносить" (Ахматова, 1986: 1, 109). Конечно, поэтесса хорошо помнила, в каком храме она венчалась, но и здесь, вероятно, происходит сознательная контаминация двух храмов – скромного Никольского и сияющего Софийского. Святитель Николай мыслится Ахматовой как покровитель мужа, а чудотворная икона Премудрости Божией – как личная покровительница. Отметим также, что Н. Гумилев с начала войны находился в действующей армии и приезжал в отпуск единственный раз в 1916 году (Гумилев 1988: 49).
[8] О символике разных икон Софии Премудрости Божией см.: Флоренский, 1914: 319-390, 552-576; Квливидзе, 1995: 150-157; Флоровский, 2002: 460-476.
[9] Здесь, вероятно, Ахматову подвела память: ступеней семь, а не девять.
[10] Пророк Иеремия может изображаться (например, на иконах "Похвала Богородицы", см.: Образ 1995: 59) с каменной скрижалью Завета, которая символизирует единственный и верный путь к Богу, путь жизни, а не смерти (Иер. 21: 8).
[11] Затворенные врата – символ Богородицы, Ее Приснодевства. Божественный Сын прошел чрез врата, оставив их затворенными (Иез. 44: 2).
[12] Существует икона Богородицы – "Гора Нерукосечная" (см., например: Образ, 1995: 69; София, 2000: 148-149). На ней Богоматерь держит в руках камень, о котором говорится в книге пророка Даниила. Богородица – Гора, Христос – Камень, который был отторгнут от горы не руками и сокрушил все языческие царства (см.: Дан. 2: 44-45).
[13] Позже начали писать иконы с изображением Богоматери "Нерушимая Стена". Празднование в честь иконы совершается в Неделю Всех Святых.
[14] Кладбище является местом паломничества, поскольку там находятся мощи блаженной Ксении Петербургской в часовне ее имени. Согласно житию святой, при строительстве Смоленского храма она по ночам носила наверх кирпичи для его возведения.
[15] Как известно, позже останки поэта перезахоронили на Волковом кладбище, на Литераторских мостках.
[16] Ахматова присутствовала на панихиде в квартире Блока 8 августа. По воспоминаниям Н.Павлович, на груди Блока покоилась небольшая икона Софии Премудрости Божией (Павлович, 1964: 496). Эту же икону несли за гробом на похоронах (Голлербах, 1922: 39). Мемуаристы не уточняют, какая именно икона провожала Блока в последний путь, но скорее всего это была новгородская, а не киевская София.
[17] Блок умер 7 августа, и его в соответствии с церковным обычаем хоронили на третий день.
[18] Ахматова называет Блока "солнцем", как в свое время Тургенев назвал "солнцем русской поэзии" Пушкина; она подчеркивает и совпадение имен, называя Блока просто Александром.
[19] Об истории псевдонима Ахматовой см.: Ахматова, 1976: 473-474.
[20] Отметим, что, согласно мнению О. Мандельштама, все стихи Ахматовой "неизменно" являются причитаниями (Мандельштам, 1987: 210).
[21] Само название сборника – говорящее, летописное: "AnnoDomini""В лето Господне...". Второй раздел сборника, озаглавленный"MCMXXI", т.е. 1921, также указывает на летопись: в этом году исполнилось ровно 400 лет со времени нашествия Махмет-Гирея.
[22] Первые две строки являются цитатой из Псалтыри: "Поклонитеся Господеви во дворе святемъ Его". Этот стих дословно повторяется в двух псалмах (см.: Пел. 28: 2; 95: 9). Ради ритмики стиха Ахматова допустила перестановку двух слов: Господеви поклонитеся / Во святем дворе Его. Во время прогулки по городу в 1962 году Ахматова отметила, что на фронтоне Владимирского собора проступала сбитая надпись: "Господеви помолитеся во святемъ дворе Его" (Хейт 1991: 248). Характерно также, что это стихотворение следует в книге "Anno Domini" непосредственно за циклом "Библейские стихи".
[23] Празднование спасения Москвы в 1521 году совершается 21 мая. Под "Причитанием" стоит дата – 24 мая. Готовя новое издание "Anno Domini", Ахматова поставила под стихотворением другую дату – 21 мая, т.е. день празднования иконы Владимирской Богоматери (Ахматова, 1976: 473). Скорее всего, стихотворение было завершено 24 мая, но начато – 21-го, да и событийная канва произведения указывает на события 1521 года.
[24] Это событие описано в Степенной книге, в Никоновской (Патриаршей) летописи, а позже оно было включено во Временник (т.н. сокращенный).
[25] Речь идет о монастыре, основанном супругой великого князя Димитрия Донского, Евдокией, в котором она и постриглась.
[26] Отметим, что остановить исход святителей и чудотворной иконы призваны наиболее почитаемые представители московской и новгородской святости. Митрополитом Московским, как говорится в летописи, в ту пору был Варлаам, святым покровителем которого был Варлаам Хутынский.
[27] См.: Книга степенная царского родословия // ПСРЛ. Т. XXI. - СПб., 1908. С. 597-602. Инокиня, которой было видение, осталась зрячей и еще прожила два года. Согласно сказанию, то же видение было двум иногородним вдовицам, которые во время осады скрывались под папертью Георгиевской церкви возле Фроловских врат. Заступничеством Богородицы город был спасен следующим образом. Татарам показалось, что вокруг Москвы стоит огромное войско. Посланные разведчики также донесли о неисчислимых дружинах. Татары в страхе отступили (см.: Поселянин, 1993: 288). Это сказание было широко известно, и Ахматова могла найти его в любом популярном или научном издании, посвященном иконе Владимирской Богоматери.
[28] В древнем сказании говорится, что инокиня видела святителей "во освященныхъ одеждахъ".
[29] Ахматова была косвенно связана с преп. Серафимом через "служку Божией Матери и Серафима" – Н.А. Мотовилова. Один из прадедов Ахматовой, симбирский помещик Егор Мотовилов, происходил из того же рода, что и Н.А. Мотовилов. Ахматова знала это и об этом упоминала (см.: Ахматова, 1986: 239-240).
[30] Преподобная Анна была деканонизирована в 1677 году из-за того, что пальцы ее руки были сложены в двоеперстие.
[31] Соединение именно этих двух святых у Ахматовой не случайно: после подтверждения святости Анны Кашинской на кладбище Донского монастыря возвели храм в честь преподобных Серафима Саровского и Анны Кашинской (см.: Ахматова, 2005: 736-737).
[32] В одном из писем Ахматова признавалась: "...с какой тяжелой горечью вспоминаю Коломенское, без которого почти невозможно жить, и Лавру" (Найман, 1989: 51).
[33] Отметим, что обретение Державной иконы произошло в Вознесенском храме Коломенского, но попала она туда из Вознесенского монастыря (см.: Державная, 1999: 51), в котором и было видение слепой инокине в 1521 году.
[34] Конечно, это деление условно, поскольку нередко встречаются смешанные варианты, изводы (см.: София, 2000: 338-339; Образ, 1995: 132-137; Икона, 1981: 62, 161, 168, 227).
[35] Однажды Ахматова с грустью обронила такую фразу: "Раньше на богомолье в Сергиев Посад отправлялись за двое суток – на ночь останавливались в Мытищах. Теперь электричка до Загорска идет полтора часа, но в такой поездке слишком много развлекательного" (Найман, 1989: 51). По свидетельству П.Н. Лукницкого, Анна Ахматова носила на пальце простое кольцо с молитвой, обращенной к основателю Лавры: "Преподобие отче Сергие, моли Бога о нас" (Лукницкий, 1989: 124). М.Ардову она однажды сказала о Лавре: "Это лучшее место на земле" (Лукницкий, 1989: 220).
[36] Так воспоминания В. Беер и Л.Чуковской соединяют юную Аню Горенко, напряженно молящуюся перед иконой Богородицы в Софийском храме Киева, и известную поэтессу Анну Ахматову, спустя десятилетия преклоняющую колени перед иконой Богоматери в Троице Сергиевой Лавре. Как замечает А. Найман, "Ахматова была человеком верующим, и нельзя сказать, что нецерковным. По-видимому, когда-то посещение храма было для нее непременным и обычным делом... Церковные установления были для нее непреложны... Но в последние годы она в церковь не ходила. Зайти перекреститься, постоять помолиться могла, церковный календарь всегда держала в голове, знала его хорошо, хорошо знала службу" (Найман, 1989: 50). Во время Великого поста Ахматова могла пойти на службу и дважды в день (см.: Лукницкий, 1989: 120).
[37] Мы имеем в виду, например, такое выражение, как "барынька, мечущаяся между будуаром и моленной". Подробно же цитировать ждановское выступление мы не должны по одной причине: со свойственным ей величием Ахматова один раз обронила: "Абсолютно невозможно приводить дословные цитаты из Жданова, переносящие нас в атмосферу скандала в коммунальной квартире" (Хейт, 1991: 243).
[38] Конечно, что такое монастырская эстетика, Чуковский не объясняет.
[39] Отметим, что в конце жизни Ахматова признавалась А. Найману: "Поверьте, я бы ушла в монастырь, это единственное, что мне сейчас нужно. Если бы это было возможно" (Найман, 1989: 58).
[40] Говоря о смешении, цитируют одни и те же строки, а таких немного. Например: "Но клянусь тебе ангельским садом, / Чудотворной иконой клянусь / И ночей наших пламенным чадом..." Кстати, Жданов в своем докладе процитировал из поэзии Ахматовой только эти три строчки. Их можно бы прокомментировать и так: хорошо, что даже в "пламенном чаду" лирическая героиня стихотворения (а не Ахматова) не забывает вспомнить об ангельском саде и о чудотворной иконе. Как раз этот чад и представляет собой "смешение", а икона – залог освобождения от него.
Литература
Ахматова, 1976 — Ахматова А. Стихотворения и поэмы. - Л., 1976.
Ахматова, 1986 — Ахматова А. Сочинения в двух томах. - М., 1986.
Ахматова, 2005 — Ахматова Анна: pro et contra: Антология. Т. 2. - СПб., 2005.
Голлербах, 1922 — Голлербах Э. Из воспоминаний о Н.С. Гумилеве // Новая русская книга (Берлин). 1922. № 7.
Гумилев, 1988 — Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. - Л., 1988.
Державная, 1999 — Державная правительница Земли Русской. - М., 1999.
Икона, 1981 — Новгородская икона XII-XVII веков. - Л., 1981.
Квливидзе, 1995 — Квливидзе Н.В. Новгородская икона Софии Премудрости Божией // Макариевские чтения. Вып. 3. Ч. 2. - Можайск, 1995.
Кублановский, 1989 — Кублановский Ю. О "Реквиеме" Анны Ахматовой // Вестник РХД (Париж). № 156, 1989.
Лепахин, 1999 — Лепахин В. Икона в русской поэзии XX века. - Сегед, 1999.
Лукницкий, 1989 — Ахматова и Гумилев: Из записей П.Н.Лукницкого // Вестник РХД (Париж). № 156. 1989.
Мандельштам, 1987 — Мандельштам О. Слово и культура. - М., 1987.
Haйман, 1989 — Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. - М., 1989.
Образ, 1995 — "Пречистому образу Твоему поклоняемся...": Образ Богоматери в произведениях из собрания Русского музея. - СПб., 1995.
Павлович, 1964 — Павлович Н.А. Воспоминания об Ал. Блоке // Блоковский сборник. 1964. С. 496.
Пастернак, 1989 — Пастернак Б. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 2. - М., 1989.
Письма, 1987 — Письма Н.А. Клюева к Блоку // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 4. - М., 1987.
Поселянин, 1993 — Поселянин Е. Сказания о чудотворных иконах Богоматери и Ея милостях роду человеческому. - Коломна, 1993.
София, 2000 — София Премудрость Божия: Выставка русской иконописи XIII-XIX веков из собраний музеев России. - М., 2000.
Струве, 1986 — Струве П. Бог Ахматовой // Вестник РХД (Париж). № 156. 1989.
Струве, 2005 — Струве Г. Ахматова и Борис Анреп // Анна Ахматова: pro et contra: Антология. Т. 2. - СПб., 2005.
Тименчик, 1976 — Тименчик Р.Д., Лавров А.В. Материалы А.А.Ахматовой в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 год. - Л., 1976.
Флоренский, 1914 — Флоренский Павел, священник. Письмо десятое: София. Бирюзовое окружение Софии и символика голубого и синего цвета // Столп и утверждение истины. - М., 1914.
Флоровский, 2002 — Флоровский Георгий, прот. Вера и культура: Избранные труды по богословию и философии. - СПб., 2002.
Хейт, 1991 — Хейт А. Анна Ахматова: Поэтическое странствие: Дневники, воспоминания, письма Ахматовой. - М., 1991.
Цветаева, 1990 — Цветаева М. Собрание стихотворений, поэм и драматических произведений в трех томах. Т. 1. - М., 1990.
Чуковский, 1988 — Чуковский К. Ахматова и Маяковский // Вопросы литературы. 1988. № 1.
Источник: А.А. Ахматова и Православие // Сборник статей о творчестве А.А. Ахматовой. - М., 2008. С. 275-292.