«Очень нестандартный святой»: в Культурном центре «Фавор» прошёл вечер памяти преподобного Серафима Саровского

Нет в России православного человека, который не знал бы преподобного Серафима Саровского. Для многих он является одним из самых любимых, утешительных, пасхальных образов русской святости. Именно так охарактеризовал преподобного Серафима модератор встречи, президент Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского» Егор Юрьевич Агафонов. 

При этом чем внимательнее историки вглядываются в жизнь Саровского старца, тем больше возникает вопросов.

Для древних святых мы чаще всего имеем дело с тем образом, который сложился в церковной памяти и был сохранён в житийной традиции. Исторических документов, позволяющих восстановить подробности их земной жизни, сохранилось немного: отдельные летописные упоминания, монастырские документы, письма, позднейшие свидетельства. Между тем в случае с преподобным Серафимом исследователь находится в совершенно иной ситуации. Он жил в XVIII–XIX веках, а люди, лично знавшие его, оставили после него свои воспоминания.

Поэтому здесь встречаются сразу несколько ракурсов.

Есть житие — тот церковный образ святого, который сформировался в традиции и в конечном счёте стал частью его почитания. Есть история, пытающаяся установить последовательность событий, сопоставить документы и отделить более надёжные свидетельства от позднейших наслоений. Наконец, существует церковный легендариум — многочисленные рассказы, предания и воспоминания, которые передавались из уст в уста, записывались и постепенно становились частью общего представления о старце.

Иногда эти три ракурса совпадают, а иногда расходятся. Именно в таких расхождениях и появляются новые вопросы. Историк не обязательно ставит под сомнение церковную память о святом: его задача заключается в другом — понять, как складывался дошедший до нас образ, какие источники лежат в его основе и что мы действительно можем знать о человеке, жившем почти два столетия назад.

Этапы становления жития святого

Сбор свидетельств о преподобном Серафиме начался практически сразу после его кончины в 1833 году. Одним из важнейших собирателей стал Николай Александрович Мотовилов. Свидетельства поступали и от других современников преподобного, в том числе от насельников Саровской пустыни и людей, связанных с Дивеевской обителью. Исследователи последующей эпохи неоднократно возвращались к этим материалам, сопоставляя их между собой.

Первое жизнеописание преподобного Серафима, составленное иеромонахом Сергием (Васильевым), вышло в 1841 году. В 1849 году вышли составленные иеромонахом Иоасафом и переданные им «Сказания о подвигах и событиях жизни старца Серафима». Однако история ранних жизнеописаний оказывается значительно сложнее простой последовательности: сначала появились воспоминания, потом — житие, а затем — каноническая версия. Уже первые публикации показывают, как постепенно менялся образ старца.

И здесь возникает важная особенность, на которую обратил внимание отец Георгий: «Преподобный Серафим очень нестандартный, очень выбивается из канона». Именно поэтому его биография с самого начала оказывалась непростой для литературного и цензурного оформления. Также священник приводит слова митрополита Московского Филарета (Дроздова), который способствовал сбору, составлению, публикации жизнеописания и поучений преподобного и на фоне отказов в издательстве говорил: «Если мы не сможем напечатать, то будем переписывать от руки и распространять». 

Первые тексты неоднократно перерабатывались, дополнялись и проходили через цензурные процедуры. Исследование истории публикации ранних жизнеописаний показывает, что процесс формирования житийного образа преподобного Серафима растянулся на несколько десятилетий. В 1844 году появляется более подробное сказание, в 1849-м — книга Иоасафа, позднее выходят новые дополненные издания, а в 1863 году появляется значительно более полное жизнеописание, подготовленное по материалам Саровского монастыря и свидетельствам очевидцев.

Отец Георгий обращает внимание и на то, что необычность преподобного Серафима проявляется не только в его русской популярности. Его образ оказался понятен далеко за пределами одной национальной и даже одной конфессиональной традиции.

«Характерная черта преподобного — его универсальность. Греки читают и видят своё, итальянцы-католики читают и видят своё, что-то близкое. Он прошёл всё монашеское, и даже богословское», — говорит историк.

Эта универсальность особенно интересна для исследователя. Преподобный Серафим оказывается святым, которого можно увидеть с разных сторон: как русского монаха XIX века, как продолжателя древней монашеской традиции, как духовника, старца, подвижника и богослова, хотя собственных богословских трактатов он не оставил. Его духовный опыт передавался преимущественно через рассказы современников и записи его наставлений.

Впоследствии необычным оказался и сам процесс прославления преподобного. В 1903 году состоялись торжества по случаю обретения его мощей и канонизации. Подготовка к ним проходила в чрезвычайно сжатые сроки. Историк отмечает, что многие необходимые для канонизации материалы пришлось собирать буквально в последний момент.

«Царь приказал, — рассказывает отец Георгий, — и в течение года было совершено невероятное дело. Пропустили прославление быстро, без всяких подготовок, даже житий канонических не было, изображений не было». Само богослужебное последование, созданное к прославлению, также не стало окончательной точкой: впоследствии текст подвергался редактуре и цензурным изменениям. В этой спешке не было места для тщательных исследований. А поскольку решение о канонизации шло сверху, были и недовольные, несогласные с ним.

Сейчас исследователи продолжают работу с архивами Саровской пустыни, Троице-Сергиевой Лавры, различными монастырскими записями и свидетельствами, изучают «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря» протоиерея Серафима (Чичагова). Потому что в биографии святого остаётся ещё немало тёмных пятен. До сих пор обсуждается, например, год рождения Прохора Мошнина — будущего преподобного Серафима. В распоряжении исследователей есть метрические книги, исповедные ведомости и другие документы, позволяющие строить различные версии. Но исторический документ сам по себе ещё не гарантирует абсолютной точности: ошибки могли возникать при составлении записей, позднейшем копировании или передаче сведений.

«Чтобы понять преподобного, как говорил святитель Филарет, “с порога заглянуть в эту жизнь”, нужно иметь массу материала, жёстко проверенного, с чётким отделением фактического от легендарного», — подчёркивает отец Георгий.

Именно здесь историческая работа соприкасается с проблемой источников. Архив не даёт готовой биографии. Он позволяет задавать вопросы, сопоставлять версии и иногда — признавать, что окончательного ответа пока нет.

«Мне хотелось защитить беседу от критики»

Особое место в разговоре заняла знаменитая беседа преподобного Серафима с Николаем Александровичем Мотовиловым «О цели христианской жизни». Именно этот текст стал одним из наиболее известных свидетельств духовного опыта Саровского старца и одновременно одним из наиболее дискуссионных источников. Поводом для разговора стала книга Валентина Александровича Степашкина «Серафим Саровский», вышедшая в 2018 году в серии «Жизнь замечательных людей». 

Егор Агафонов назвал одним из несомненных достоинств книги обращение к новым документам и архивным материалам. Благодаря подобной работе биография преподобного Серафима перестаёт быть только пересказом уже известных житий и преданий. Но сама интерпретация этих материалов стала предметом дискуссии.

«Есть моменты, когда совершенно очевидно, — рассуждает модератор, — есть личная привязанность, когда из непростых текстов, сложных ситуаций заранее делается вывод, который автором предвосхищён и предопределён независимо от того, соответствуют ли конкретные фразы, конкретные слова этому или нет».

Особенно остро этот вопрос проявился при обсуждении беседы с Мотовиловым. В книге Степашкина её достоверность подвергается серьёзному сомнению, а сам текст характеризуется как мистификация. Для историка, работающего с источниками, такая постановка вопроса вполне возможна: запись беседы действительно дошла до нас не непосредственно из 1831 года, когда, согласно традиционной датировке, состоялась встреча, а через более позднюю историю записей, редакций и публикаций. Важно, что текст, опубликованный Сергеем Нилусом в начале XX века, нельзя автоматически отождествлять с первоначальной записью Мотовилова. Кроме того, существуют другие тексты Мотовилова — в частности, его записки и докладные материалы, — и они не во всём совпадают с опубликованной беседой.

Именно этим вопросом много лет занимается Николай Николаевич Павлюченков, доктор теологии, доцент ПСТГУ, автор исследования, посвящённого текстологии беседы. «Мне хотелось защитить беседу от критики. Вывод, к которому я для себя пришёл, — то, что тексты докладных записок и текст беседы написаны в разных духовных состояниях», — объясняет он. Это важная, но одновременно очень осторожная позиция. Различие между текстами действительно может быть связано с обстоятельствами их создания, с задачами автора, с особенностями памяти и литературной обработки. Но доказать, что причиной различий были именно изменения духовного состояния Мотовилова, исторически практически невозможно. Поэтому отец Георгий предлагает не торопиться с окончательными выводами. «Это пространство предположений, и проверить это невозможно. Нужна работа текстолога», — говорит он.

И здесь снова возникает то самое поле, которое историческая наука оставляет открытым. Если текст имеет несколько редакций, если известны разные записи и пересказы, задача исследователя заключается не в том, чтобы выбрать наиболее удобную версию, а в том, чтобы проследить историю текста: когда он появился, кто его записал, какие изменения мог претерпеть, какие фрагменты можно соотнести с другими источниками.

При этом важно отметить и духовное значение беседы. Для Павлюченкова это принципиальный момент. Он обращает внимание на богословскую глубину беседы и на то, что в ней выражен опыт, который невозможно свести к отвлечённому рассуждению. В центре находится известная мысль о цели христианской жизни как о стяжании Святого Духа. При этом сам разговор преподобного Серафима с Мотовиловым — не систематический богословский трактат, а живая беседа, построенная в форме вопросов и ответов. Николай Николаевич приводит слова Владимира Николаевича Лосского, автора книги «Очерк мистического богословия Восточной Церкви»: «Беседа — это очень простой текст, но по глубине своей равняется целым богословским трактатам. Это свидетельство реальной возможности просвещения человека Нетварным Божественным Светом».

Сам Павлюченков подчёркивает, что для него важно было не столько «доказать» беседу в историческом смысле, сколько защитить её от слишком поспешного вывода о полной мистификации. Самое главное — текст принят церковным сознанием. С этим согласен и отец Георгий: «Это надо читать. Это опыт исихазма, который высказан самыми простыми словами».

История беседы преподобного Серафима с Мотовиловым остаётся открытой для дальнейшего текстологического и исторического исследования: вопрос о том, как именно формировался дошедший до нас текст, требует осторожного отношения к источникам и отказа от слишком быстрых выводов. Но текстологические вопросы не отменяют того значения, которое беседа приобрела в церковной традиции. Для верующего читателя она остаётся свидетельством глубокого духовного опыта, выраженного доступным языком.

«Эту индивидуальность мы ищем, к ней стремимся»

Исследования жизни преподобного Серафима Саровского продолжаются, и, вероятно, будут продолжаться ещё долго. Архивы Саровской пустыни, документы, связанные с монастырской жизнью, материалы Троице-Сергиевой Лавры, свидетельства Дивеевской традиции и публикации XIX–XX веков позволяют снова и снова возвращаться к уже известным сюжетам.

Но цель этой работы заключается не только в том, чтобы установить, в каком году родился Прохор Мошнин, действительно ли происходил тот или иной эпизод его биографии или насколько точно была передана конкретная фраза старца. За каждым таким вопросом стоит более важная задача — увидеть личность святого, а не его «иконописный» образ.

Историческое исследование в данном случае оказывается не попыткой заменить церковную память научной реконструкцией. Чем внимательнее исследователи работают с документами, текстами и свидетельствами, тем объёмнее становится образ святого — не только знакомый по иконе и житийным рассказам, но и всё более живой, исторический, человеческий.

«Эту индивидуальность мы ищем, к ней стремимся. И преподобный даёт нам эту возможность», — сказал отец Георгий.

Именно в этом, возможно, заключается главный смысл продолжения работы: не разрушить привычный образ преподобного Серафима, а научиться смотреть на него внимательнее. Ведь за каждым документом, каждым спорным свидетельством и каждой новой архивной находкой остаётся тот человек, которого Россия уже почти два столетия называет своим батюшкой Серафимом.



Автор: Анна Трошева

Фото: Анастасия Мельник