«Горе́ имеем сердца»: в культурном центре «Фавор» состоялась первая лекция из цикла «Наследие русской церковной эмиграции»

В русской церковной эмиграции можно выделить три основных течения: Русскую зарубежную церковь, приходы Московского патриархата и Русский западноевропейский экзархат. У каждого направления были свои стиль церковной жизни, богословская мысль и особенности богослужений, а также своя политика по отношению к Церкви в России.

«Так можем ли мы вообще говорить о том, что церковная эмиграция была единым целым, или это три разных модуса церковной жизни?» — задаёт вопрос модератор встречи Егор Агафонов, президент Фонда «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», своим гостям-экспертам.

«Можем», — утверждает Андрей Кострюков, историк, доктор исторических наук, профессор ПСТГУ. Русскую церковную эмиграцию объединяло то, чего не было на Родине, — свобода. Конечно, разногласия были, но задача всё равно стояла единая: объединить русских людей в эмиграции, свидетельствовать о проблемах Церкви на Родине и сохранить церковное наследие. К тому же за границей для эмиграции открылось обширное поле для миссии.

Наталья Ликвинцева, кандидат филологических наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына, подчёркивает, что «история нашей Церкви в эмиграции — это история разделений», но соглашается с неоспоримым вкладом церковной эмиграции в сохранение культурного наследия: «То, чем мы живём в Церкви сейчас, выстрадано эмиграцией». Сегодня мы имеем богословское наследие всех трёх направлений, и это их общий вклад. Все ответвления церковной эмиграции объединяло одно ощущение: Церковь не в изгнании, а в послании, и у неё есть важная миссия — свидетельствовать о православии всему миру.

Церковный путь митрополита Евлогия

Лекция была посвящена одному из течений Церкви за границей — Западноевропейскому экзархату и его главе, митрополиту Евлогию. Как был создан экзархат, кем был владыка и что он испытал в своей жизни? Об этом можно прочитать в книге «Путь моей жизни» — собранных под одной обложкой записях еженедельных встреч Татьяны Манухиной с митрополитом. Она записала и опубликовала эти беседы. Наталья Ликвинцева настоятельно рекомендует прочитать книгу: в ней владыка честно и искренне рассказывает о своей жизни.

Будущий митрополит родился в семье бедного сельского священника в деревне Сомово Тульской губернии, где до сих пор сохраняется память о нём среди местных жителей. Он учился в Белёвском духовном училище, затем в Тульской духовной семинарии. Об этих годах учёбы у владыки остались не очень радужные воспоминания; видимо, поэтому позже он создаст один из лучших богословских вузов в эмиграции. А вот в Московской духовной академии ему понравилось. Именно здесь он познакомился с Антонием (Храповицким), ректором академии.

В 1895 году владыка принимает постриг, работает в Тульской семинарии, затем служит смотрителем Владимирской семинарии, становится ректором духовной академии в Холме. Уже в качестве епископа Холмского он становится членом Государственной думы.

«Путь владыки до революции мало отличался от пути других архиереев», — замечает Андрей Кострюков. В годы Первой мировой войны владыка попадает в плен, что сильно меняет его духовно: он оказывается между жизнью и смертью. В 1920 году владыка эмигрирует через Константинополь в Сербию, а затем во Францию. Так начинается его служение в русской церковной эмиграции.

Отношения митрополита Евлогия с Зарубежной церковью были крайне сложными. Изначально церковное управление назначило владыку Евлогия управлять зарубежными приходами по всему миру, но на деле его власть сузилась до Европы, вопреки документам. Советские спецслужбы всячески старались усугубить конфликты внутри Церкви. В результате вокруг Западноевропейского экзархата и Зарубежной церкви сгруппировались разные люди: вокруг митрополита Евлогия — сторонники демократических взглядов, вокруг митрополита Антония (Храповицкого) — монархических.

Прежде чем перейти в юрисдикцию Константинопольского патриархата, митрополит Евлогий три года находился в ведении Московской патриархии при условии, что не будет вести политическую проповедь. Но его стали вовлекать в политику и заставлять защищать советский режим. Митрополит был вынужден принять решение о переходе. Так он и подчинённые ему приходы обрели свободу и устойчивую каноническую платформу. При этом Константинопольский патриарх не вмешивался в управление «уделом митрополита Евлогия», как часто называли Западноевропейский экзархат.

«Толпы эмигрантов, которые прошли через страшные вещи, потеряв всё, пережив революцию, Гражданскую войну, потеряв близких, свою страну», — так описывает паству митрополита Евлогия Егор Агафонов. Эти люди искали духовную опору, социальный институт, который объединил бы их и поддержал. Задачей владыки было воцерковление русской эмиграции. Благодаря ему появились схемы, помогавшие людям выходить из нищеты и неустроенности. Церковь на Рю Дарю в Париже — центр епархии митрополита Евлогия — была переполнена. Митрополит строил новые храмы, искал священников, готовил пастырей, пытался реализовать понятие соборности и создать епархиальное управление на принципах Собора 1917 года. Он поддерживал идею студенческого христианского движения, окормлял молодёжь, создавал сестричество. Его церковный удел стал одним из самых творческих в истории русской церковной эмиграции.

«Ещё одним отличием митрополита Евлогия, — подчёркивает Егор Агафонов, — было активное включение мирян в церковное управление. Они входили в епархиальное управление, в епархиальный совет. Это уникальное явление».

Создание Свято-Сергиевского института

В прошлом году отмечали столетие со дня основания Свято-Сергиевского института в Париже. Это одно из главных церковных деяний владыки, его детище. Он с самого начала понимал, что новый церковный народ в эмиграции нужно окормлять, а для этого необходимо подготовить пастырей. К тому же в гонимой Церкви на Родине прервалась линия богословской науки, и митрополит Евлогий чувствовал, что обязан её продолжить, чтобы церковные люди, вернувшись на Родину, смогли восстанавливать Церковь.

Поразительно, что митрополит смог привлечь в институт цвет будущей Парижской богословской школы: Василия Зеньковского, Георгия Флоровского, Сергея Безобразова, Сергия Булгакова. Они вспоминали, как важен был для них митрополит, создавший свободу богословского творчества. Ведь богословская школа расцвела благодаря полемике между её представителями. Например, Зеньковский выстраивал свою богословскую линию, отталкиваясь от линии Булгакова.

У эмиграции не было денег, чтобы открыть такой институт. Владыка решил выкупить с аукциона одно из секвестированных зданий на улице Рю де Кримэ. Это была лютеранская кирха с прилегающими постройками — идеальное место! Торги проходили в День перенесения мощей преподобного Сергия Радонежского, который и стал покровителем института. Деньги собирали по всему русскому зарубежью: впервые такую духовную школу строили всем миром. Средства находились чудесным образом: то бабушка приносила последние деньги, то калмыки на вокзале неожиданно вручали пожертвование.

Владыка Евлогий приглашал преподавать в институт представителей либерального направления — Сергея Сергеевича Безобразова, Антона Владимировича Карташёва, Сергия Булгакова, Василия Зеньковского. Он пригласил и митрополита Вениамина (Федченкова), традиционалиста, который отвечал за то, чтобы в первый устав вошло определение «полумонастырский характер школы». Митрополит Евлогий умел находить нужных людей и сглаживать крайности. Он создал либеральную школу, в которой могло расцветать богословие, но при этом разместил её при приходе со строгими основаниями.

Участникам лекции показали уникальные фрагменты кинохроники, посвящённые Свято-Сергиевскому институту и снятые американцами в конце 1920-х — начале 1930-х годов. Съёмки велись в институте и на съезде Русского студенческого христианского движения (РСХД). На экране можно было увидеть отца Александра Калашникова, отца Льва (Жилле), Бориса Петровича Вышеславцева, Георгия Флоровского, Владимира Ильина, мать Марию (Скобцову).

Свобода института способствовала усугублению конфликта между владыкой Евлогием и Зарубежной православной церковью, поскольку Священный синод не мог контролировать институт. Глава Русской православной церкви заграницей митрополит Антоний (Храповицкий) болезненно воспринимал этот конфликт. У отца Киприана (Керна), связанного с обоими митрополитами, сохранились воспоминания о том, как при встрече митрополиты упали на колени друг перед другом и просили прощения за разделение.

Наталья Ликвинцева замечает, что ключевую роль здесь сыграла зарубежная политика: на митрополита Евлогия было наложено запрещение. Снятие запрещения после примирения архиереев затянулось и так и не состоялось — всё упёрлось в церковную бюрократию.

Стремление на Родину

Во время Второй мировой войны владыка Евлогий остался в оккупированном Париже со своей паствой. После окончания войны во Францию прибыли представители Московской патриархии, чтобы вести переговоры о воссоединении, и владыка принял это предложение. В начале 1945 года он получил советский паспорт.

Желание воссоединиться с родной Церковью подорвало его принципы общения с паствой. Для него вопрос объединения был решён, но для его паствы, преподавателей института, священнослужителей и викарных епископов — нет. Многие опасались воссоединения, боялись потерять свободу внутренней жизни. Митрополит Евлогий не хотел их слушать и даже грозился «согнуть в бараний рог» всех, кто сопротивлялся объединению.

Но сталинское руководство предоставило патриархии некоторую свободу не для того, чтобы нести Христа, а чтобы контролировать православный мир. Пропаганда была агрессивной: многие поверили ей, в том числе и владыка. К тому же в оккупированном Париже были сильны патриотические настроения, и мысли эмигрантов были полностью поглощены происходившим на Родине. Пропаганда использовала эти настроения. Соглашение о переходе владыка подписал тайно.

Наталья Ликвинцева отмечает: «Владыка всё-таки сохранял отношения любви, несмотря на то что вступил в открытый конфликт со своей паствой. Конфликт человеческих отношений внутри Церкви не смог перевесить любовь».

Западноевропейский экзархат и Свято-Сергиевский институт продолжали свою деятельность, что впоследствии очень помогло: на Родине не было учебников и научных исследований.

«Свою миссию владыка Евлогий и институт выполнили блестяще: они помогли возрождению нашей Церкви. А то, что Евлогий поверил пропаганде, мы все можем понять», — заключает Андрей Кострюков.

Духовные чада

Егор Агафонов предложил вниманию слушателей рассказ, сопровождавшийся фотографиями, о семье священника Бориса Старка. Вся его церковная жизнь была связана с владыкой Евлогием. Борис был сыном адмирала Императорского флота, командовавшего крейсером «Аврора» во время Цусимского сражения, а после революции эмигрировавшего в Париж. Сам Борис в 15 лет остался в Ленинграде. Через год он чудом смог выехать к отцу.

В 1927 году Борис принял участие в съезде Русского студенческого христианского движения и попал на исповедь к владыке. Митрополит произвёл на него большое впечатление, и Борис стал почитателем владыки. На следующем съезде РСХД он познакомился с Наташей, на которой женился через пять дней после знакомства по благословению митрополита. Евлогий покровительствовал их семье.

С 1927 по 1937 год Борис упрашивал владыку рукоположить его в священный сан, но тот не соглашался. И вдруг неожиданно владыка сказал: «Буду тебя рукополагать, приезжай». Отец Борис служил в церкви РСХД, затем — в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа.

Первый сын Бориса и Наташи — удивительный мальчик Серёжа, исполненный искренней детской веры и очень трогательный. В восемь лет он читал Иисусову молитву по билетикам метро, потому что владыка не благословлял ему чётки. В начале войны мальчик заболел пневмонией и скончался.

«Похороны мальчика были удивительным событием. Многие отмечали, что у гроба хотелось молиться не за него, а ему», — рассказывает модератор встречи. Владыка очень переживал, каждый день спрашивал о здоровье Серёжи. На фотографии — письмо Серёжи к владыке по случаю его 70-летнего юбилея. Мальчик пишет, что не может присутствовать на празднике, потому что болеет, но: «Даже в кроватке буду за Вас молиться. Владыка, уже столько лет благодать Божья пребывает с Вами, и всем людям так хорошо и так прекрасно быть рядом с Вами».

В 1952 году отец Борис вернулся на Родину. Можно сказать, что и этот переезд состоялся с благословения владыки. После отпевания митрополита Евлогия владыка Григорий (Чуков) позвал отца Бориса в Ленинград: ему нужны были священники. Сразу отец Борис переехать не мог, но, вернувшись на Родину, служил в провинции, а остаток жизни провёл в Ярославле. Портрет владыки стоял у отца Бориса до самой его кончины. Похоронен он был в епитрахили своего духовника и наставника.

Отец Борис написал статью о владыке, которую тогда не напечатали. «В этих воспоминаниях владыка предстаёт как удивительно душевный, тонко чувствующий духовник, крайне бережный, умеющий слушать, милостивый, утешающий», — отмечает Егор Агафонов.

В конце лекции модератор зачитал два письма владыки семье Бориса и Наташи после кончины их сына. Первое письмо, отправленное на следующий день после трагического события, полно утешения и любви: «Радость упования да превозможет горечь скорби…» Через два года после кончины Серёжи владыка отправил второе письмо, в котором писал, что помнит мальчика, сочувствует родителям и переживает вместе с ними: «Пусть всегда горят в наших душах дивные слова Божественной литургии: “Горе имеем сердца. Имамы ко Господу. Благодарим Господа!”»

«Из этих проникновенных слов, — подытожил Егор Агафонов, — мы можем увидеть его не только как деятеля Церкви, но и как человека, умеющего любить своих близких».



Текст: Анна Трошева