Корпус славянской патрологии сегодня более чем необходим

Чтобы быть, например, специалистом в патрологии, надо иметь достоверные тексты, написанные отцами Церкви. При этом эти тексты должны быть приняты всеми как достоверные. В этом случае можно их анализировать и цитировать как научные, что не вызовет ни у кого вопросов.

Такая работа по изданию текстов латинских и греческих отцов (и вообще богословских памятников) была проделана на Западе еще в XIX в. Ее основал и возглавил французский католический священник Жак Поль Минь. Это была колоссальная работа, поддержанная самой Римской курией. Тексты изданы с большим научным аппаратом, приведены все известные разночтения и варианты. Сейчас наука уже осознала, что авторство некоторых из них оспаривается (это к слову о функции обобщения, анализа и синтеза), тем не менее, сами тексты не подвергаются сомнению как памятники своей эпохи. Первоначально было предпринято издание 99 томов «Церковных ораторов» (1844–1866), затем «Теологическая энциклопедия» (171 том), потом «Полный курс учений Отцов Церкви» — Patrologiae cursus completus, включающий в себя 217 томов Patrologia Latina и 162 тома Patrologia Graeca. Всего Минь планировал издать 2000 томов, из которых осуществил печать только 1019. Теперь любой серьезный богословский научный центр пользуется этими текстами как авторитетными или хотя бы признает их как базовые.

Это стимулировало развитие патрологий на национальных языках. К примеру, на французском выпускается серия «Сурс Кретьен» (Sources Chrétiennes) — христианские источники, где вышеупомянутые творения отцов на латыни и греческом издаются в параллельном переводе на французский. Кстати, частично была осуществлена и патрология на сирийском языке, то есть научное издание текстов отцов, писавших на этом языке. В целом, мне кажется, из изложенного материала понятны цели и задачи при издании корпуса патрологии теперь уже на славянском языке — Patrologia Slavica.

Когда я учился в Лувенском университете, меня поразил один феномен. Часто, когда профессора оперировали современными течениями богословской мысли, они не цитировали своих католических «мэтров» современности, о которых обычно говорили у нас «на Востоке». За все годы я не слышал даже упоминания о Тейяре де Шардене с его теорией о ноосфере, породившей в католицизме течение теистического эволюционизма. Не слышно было и о «теологии освобождения», которое во второй половине прошлого века массово охватило Западную Церковь, в особенности в Латинской Америке. Создавалось впечатление, что все возникшие в недавно ушедшей эпохе богословские идеи активно ретушировались, их как бы стеснялись. А кого цитировали? Как ни странно, русских ученых парижского времени: отца Сергия Булгакова, Бердяева, Зеньковского, реже Лосского. И часто цитировали русского писателя Ф. М. Достоевского.

Как известно, всякое древо произрастает на определенной почве. Откуда-то эти богословы, философы и писатели брали соки для произрастания. Ответ прост: они росли на плодовитой жирной почве своей восточной культуры с ее древней самостоятельной литературой. Пушкин, признанный гений русской литературы, восхищается повествованиями Киево-Печерского патерика. Об этом он писал Плетневу и Вяземскому, восхищаясь сюжетами о преподобных отцах, «звездах непрелестных», а в своем творчестве брал сюжеты из древнерусских житий святых и древних повествований. Мотивы из древнерусской литературы мы находим практически у всех наших классиков. Хотим мы этого или нет, но наша русская культура, и литература в частности, были выпестованы в недрах церковной православной традиции. Кстати, даже сектантские или раскольнические течения нашей истории адекватно самоанализируются только как антипод или деформация этой традиции. Без ее понимания как основы, стержня они онтологически ничтожны.

Почему же подобная систематизация для славянской письменности, насчитывающей более тысячи лет, началась лишь в ХХ–XXI вв.? Этому есть объективные причины. До переворота 1917 г. в Российской империи медиевистика неплохо развивалась. Однако еще не была выработана методология научного анализа. Древнерусских авторов включали в курс истории Государства Российского, а также в историю Русской Церкви. Все помним митрополита Илариона с его похвальным «Словом о Законе и Благодати», панегириком великому киевскому князю Владимиру. Также обычно цитировали и новгородский памятник церковно-канонического права XII в. «Вопрошание Кириково».

Однако наступившая революция, а за ней гонение на Церковь, на религию сделали практически невозможным развитие медиевистики, так как она, по сути, буквально пропитана церковно-религиозным содержанием, как губка. В результате она стала достоянием разрозненных подвижников-славистов, занимавшихся в университетах или архивных хранилищах, почти не достигая сознания общества. А «научная» методология для изучения древних текстов, спущенная сверху в эти центры, не позволяла в полной мере включить древние тексты в научный оборот. Еще Василий Осипович Ключевский (1841–1911) в своем труде «Древнерусские жития святых как исторический источник» показал ценность агиографической литературы. Однако житиями святых, «этой поповщиной», системно у нас стали заниматься только во второй половине прошлого века. При этом даже научные издания методологически не соответствовали тем требованиям, которые необходимы при публикации текстов патрологии. Это касалось приведения текста оригинала памятника, его разночтений, а также научного аппарата его исследований. В лучшем случае текст оригинала приводился русским шрифтом, без славянских ударений, юсов и ятей.

Подвижническую работу осуществил академик Д. С. Лихачёв, который «пробил» серию «Памятники литературы Древней Руси». Это была попытка обратить внимание общества на богатство сюжетной и жанровой линий у древних книжников, их многоплановость и изящность языка, оперирующего сложнейшими историческими, философскими и богословскими понятиями, — в серии приводились сюжеты наиболее понятные, «цепляющие» общество прошлого века. Но, как уже было сказано, патрологией такие тексты называть нельзя.

Когда я должен был приехать в Брюссель в качестве настоятеля Свято-Никольского собора, мне хотелось узнать, где я буду служить. Что это за место? Какая его история, какие там прихожане да и вообще религиозная ситуация? К сожалению, для себя я нигде не мог найти нужной информации. Прослужив несколько лет, я осознал, что вокруг меня проходят, как эшелоны, значительные исторические феномены, которые для истории могут исчезнуть бесследно. Так возникла идея издавать мемориальные материалы, созданные русской эмиграцией за рубежом. Сюда вошли памятники эпистолярного жанра, воспоминания, художественные тексты, поэзия, исторические исследования, архивы и так далее. То, что, на мой взгляд, было необходимо сберечь для истории. Таким образом, издание было названо «Архив русской эмиграции», который в настоящее время насчитывает 17 томов, и в скором времени выйдет 18-й.

Говорю об этом, так как серия Patrologia Slavica как проект в нашем издательстве была вторичной. Мое филологическое образование не давало мне покоя. Кроме того, нередко приходилось слышать от своих западных собратьев по университету мнение, что православный славянский Восток не участвовал в развитии богословской мысли и не породил ничего оригинального. Даже высказывались мнения о Руси, что до Петра I там была «эпоха интеллектуального молчания».

Работая над проектом, я утвердился в мысли, что издание корпуса славянской патрологии в настоящее время более чем необходимо! Мы порой, к сожалению, сами не знаем, чем владеем. Безусловно, это задача значительная, дольше, чем на одну жизнь.

В начале работы даже не было понятно, сколько произведений войдет в корпус. А задача стояла в систематизации всей православной славянской письменности. На настоящий момент для древнерусского сектора (то есть древнерусских памятников) заявлено более ста томов, более тридцати — для болгарского и более сорока — для сербского. И эти списки постоянно дополняются.

На основе интервью протоиерея Павла Недосекина порталу Богослов.RU