- Мнение
Богословские проблемы, связанные с практикой просительных молитв
Опубликовано: 08 июля 2020
Утверждать обратное — значит отрицать божественные всеведение и всеблагость. О многих жертвах терактов, катастроф и несчастных случаев тоже кто-то молился, и из них самих некоторые наверняка просили Бога об ограждении от «труса, потопа, огня, меча», о избавлении от «наглыя (внезапной) смерти» и о «мирной кончине». Что же дали эти ходатайства — если говорить именно об исполнении просимого, а не в общем о «связи с Создателем», которая возможна и без прошений, адресованных Ему?
Молитва об изменении той или иной ситуации (не обязательно столь критической) может подразумевать две вещи:
1) либо то, что доселе Бог не имел к ней ни малейшего отношения (ни активно не производил оную, ни пассивно не попускал ей случиться), а попросту не замечал её, и что она шла абсолютным самотёком, безнадзорно, а вот теперь мы просим, чтобы Он, наконец, обратил на неё внимание и вмешался в её ход;
2) либо то, что Бог произвёл её (или попустил ей произойти) по причине определённого Своего отношения к кому-то или чему-то, а мы теперь просим, чтобы Он это Своё отношение переменил, в результате чего должен измениться и Его образ действий.
Первое предположение никак не вписывается в классический теизм — в библейское представление о Творце и Промыслителе. Согласно Писанию и святоотеческой традиции, ничто не ускользает от Его взора, а попущенному попускается быть по особому Его замыслу. Таким образом, невозможно говорить, будто Он что-то не замечает, даже если напрямую не вмешивается. Логичный и последовательный вывод из этого: нет смысла просить Господа обратить на что-то внимание — оно и без наших просьб на это обращено.
Второе предположение противоречит одновременно и вере в неизменяемость Бога, и представлению о том, что всё Им совершается или попускается по любви к Своему творению, ради благих целей — даже то, что мы воспринимаем как Его наказание. Молитва об изменении той или иной ситуации означала бы в данном случае допущение того, что Бог, во-первых, переменчив в Своих замыслах или настроениях, и, во-вторых, того, что Он в каких-то случаях может быть не благ, но мы способны склонить Его к благости.
Совсем другое дело — молитва покаянная, благодарственная и славословная. Или даже просительная, но касающаяся духовных предметов, например: «да святится Имя Твоё», или «не введи нас во искушение» (второе из этих прошений служит выражением нашего желания укрепить свою волю в её направленности к Богу). Или пусть и материальных вещей, но лишь самых общих, — например «хлеб наш насущный подавай нам на всякий день», — а не просящая об изменении какой-то конкретной ситуации. Смысл такой молитвы в поддержании связи с Богом, укоренении в Нём, а не в склонении Его к чему-либо. Даже моление Христа о чаше хотя и содержало в себе прошение, но, по сути, имело целью укрепить Его душу, окончательно во всём согласовать волю человеческую с волей божественной (привести первую из состояния невинного в состояние непадательное).
То же касается молитвенных прошений о других людях: странно думать, будто мы способны переменить отношение Господа к кому-либо или Его замыслы о ком-то. Несомненно, молитва о том или ином человеке помогает нам принять его в наше сердце, располагает нас самих к любви к нему. Но наивно считать, что мы способны убедить Бога изменить конкретные текущие обстоятельства чьей-то жизни или подвигнуть Его излить на кого-то сугубую благодать, если Он Сам не считает нужным это сделать. А если считает нужным — наши просьбы и в этом случае излишни. И к тому же ходатайства Спасителя и Его Жертва принесены «за всего Адама», что же мы ещё можем приложить к ним? Сказанное относится и к молитве об усопших.
Разрешить все эти недоумения могло бы принятие учения о всеединстве, которое среди прочего подразумевает, что человеческие души соединены по принципу сообщающихся сосудов, и благодаря этому наши молитвы и добрые пожелания благоприятно влияют на других людей. А если меняется душевное состояние человека, то изменяется и образ божественного Промысла о нём. Но всё равно останется вопрос: зачем нужны наши немощные молитвы друг о друге, когда у нас есть единый Ходатай? Разве мы можем что-то добавить к ходатайству Богочеловека о всём нашем роде?
При всём при этом практика просительной молитвы является одной из базовых в христианстве. Потому богословские проблемы, обозначенные в нашей заметке, ждут скорейшего рассмотрения.
Сам Христос просил Отца в Гефсиманском саду. Это же просто страх смерти вполне об'яснимый для человека. А что такого удивительного, что люди бояться умирать? Зачем вообще на этом строить богословие. Это же обычная психология....помолился и стало не так страшно.
В Евангелии часто описаны чудеса, которые происходили по просьбе самих больных или их близких (слепые, прокаженные, женщина, страдавшая кровотечением 12 лет, мать, просившая за бесноватую дочь, римский сотник, просивший за любимого слугу…). Думаю, что ничего этого не было бы, если бы люди не желали этого и, тем более, не просили Господа об этом. В нашей жизни случается очень много случаев, которые мы может изменить своей верой и молитвой, а таких примеров огромное множество в духовной литературе, взять хотя бы жизнеописания прп. Серафима Саровского или прп. Амвросия Оптинского. Думается, что автор, еще убедится в бесполезности своей статьи, утвердившись собственным примером!
Вопросы теодицеи и промысла Божия очень сложные вопросы и мы пытаемся их решить, находясь в системе координат нашего мышления и нашего опыта. Вопрос о том, можем ли мы возносить молитвенные прошения друг о друге и слышит ли их Бог, напрямую связан с этими вопросами. Если обратиться к Писанию, святоотеческим трудам и богослужению, то конечно, в них мы найдём твёрдые основания для практики молитв к Богу за ближних. Так ап. Иаков, обращаясь к верным, пишет: "Молитесь друг за друга" (Иак. 5:16). И Павел почти во всех своих посланиях упоминает о молитве за святых и сам просит молитв за себя и своих сотрудников. Из его посланий можно сделать вывод, что эти прошения имеют смысл и могут отразиться на судьбе человека, т. е. Бог способен прислушиваться к этим молитвам и идти навстречу просящему. Такие просительные молитвы показывают нашу зависимость от Бога и любовь к ближнему. Мы можем только просить, как дети Божии любящего Отца, за себя и за ближнего, но последнее слово всегда будет за Богом, и мы это признаем. Вряд ли в учении о всеединстве возможно обосновать практику просительных молитв. Но мы просящие друг за друга у Бога составляем единое Тело Христово, и мы спасаемся в Церкви коллективно, все вместе. Как говорит Игнатий Богоносец: "все вы спутники друг другу" (К ефесянам. Гл. 9). Мы призваны не только молиться, но и заботиться друг о друге (1Кор.12:25). Ап. Павел пишет: "страдает ли один член - страдают с ним все члены; славится ли один член - с ним радуются все члены" (1Кор.12:26). Таким образом, и наша молитва о ближнем, возносимая к Богу, есть проявление этого единства, любви и надежды на Бога.
" Молитва об изменении той или иной ситуации (не обязательно столь критической) может подразумевать две вещи: 1) ….. 2) либо то, что Бог произвёл её …… . Совсем другое дело — молитва покаянная….. . Или даже просительная, но касающаяся духовных предметов. "(с) Если все ситуации производит исключительно только Бог ( без участия в этом процессе человека ), то и каяться человеку тоже не в чем: приносить покаяние в совершении того, что было содеяно Богом, означает превозношение человека над Богом. И непонятно, почему о « духовных предметах » возносить просительные молитвы можно, а о « материальных предметах » - бесполезно. " Даже моление Христа о чаше хотя и содержало в себе прошение, но, по сути, имело целью укрепить Его душу, окончательно во всём согласовать волю человеческую с волей божественной (привести первую из состояния невинного в состояние непадательное)." (с) Колеблется, сомневается и выбирает гномическая воля, а не природная. У Иисуса Христа гномической воли не было. Была у Него только природная человеческая воля. Слова о чаше были произнесены Им от нашего лица. В богословии это называется относительным ( условным ) усвоением Христом человеческого лица. В реальности никакого человеческого лица ( человеческой ипостаси ) у Иисуса Христа не было, а значит, не было у Него никаких сомнений и колебаний. У трех Лиц Святой Троицы одно общее действие. Местоимения « Я » и « Меня » в словах «да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты» указывают на божественную ипостась Христа, а человеческой ипостаси, которая сомневается и колеблется, у Иисуса Христа не было и нет. Например, в Евангелии от Иоанна нет ничего, чтобы указывало на условное усвоение Христом человеческого лица, поэтому там нет и моления о чаше. P.S. Я отправил Вам свой комментарий к Вашей предыдущей статье, которая была удалена. Возможно, он будет Вам полезен, поэтому воспроизвожу его здесь: " Религиозное догматическое мышление подразумевает, что стоящую за всем сущим Предельную Тайну возможно адекватно выразить на концептуальном уровне, и поэтому возможно существование абсолютно истинных концепций – догматов." (с) Догматы христианской Церкви создавались и формулировались с другой целью и по другой причине. Догматика не есть способ выражения Предельной Тайны на концептуальном уровне, а есть логическое обоснование богослужебной практики Церкви. Костяком этой практики является Божественная Литургия т.е. общее делание. На Литургии произносятся такие слова: « возлюбим друг друга да в единомыслии исповедуем…». Для сохранения и поддержания единомыслия при совершении общего делания создавалась догматика, а не для закабаления умов верующих. При этом следует заметить, что создаваться она начала только после того, как еретики стали разрушать своими ложными идеями и учениями необходимое при совершении Литургии единомыслие. Догматика возникла в виде реакции Церкви на еретические учения. Христианская Церковь никогда не подменяла апофатику катафатикой и не вытесняла первую последней. Правильная катафатика в православной Церкви подводит верующих к апофатике, а ложная ( еретическая катафатика ) уводит от нее. Не надо идеализировать Восток и очаровываться его религиозным свободомыслием. На Востоке, среди тех, кто практикует аналоги христианской Литургии, дела обстоят точно так же, как и на Западе: есть у них и своя догматика, и свои очень строгие правила поведения, и религиозной терпимости, особенно, в Средние века, там тоже не было ( Между представителями соперничающих религиозных школ проводились вначале философские дебаты, а потом состязания по владению сверхъестественными способностями. Проигравшие в результате дебатов и состязаний должны были перейти в веру победителей или покончить жизнь самоубийством ). " И хорошо бы не забывать, что по большому счёту все богословские модели относительны – даже те, которые нам кажутся наиболее авторитетными и возвышенными: «Бог начинается там, где заканчиваются наши о Нём представления» (Ареопагит)." Да. И даже об учении о Святой Троице он писал следующее: " Он ( Бог ) - ни Дух – в том смысле как мы его представляем, ни Сыновство, ни Отцовство, ни вообще что-либо из того, что нами или другими (разумными) существами может быть познано." И тем не менее, без правильной практики, а значит, и без правильной догматики, невозможно приблизиться к практическому овладению этой истиной.