Оказалось, что атеизм можно критиковать совершенно спокойно

Когда мы обучались в семинарии и академии, даже слово «атеизм» практически не употреблялось, тем более — не давалось никакой критики атеизма. Мое направление преподавания и в огромной степени мою жизненную траекторию обусловили два фактора.

Первый — конечно, очень мощное влияние моего духовника, игумена Никона (Воробьёва), с которым я проводил немало времени. С ним мы обсуждали вопросы науки и религии, слабые места атеизма и его слабость в принципе. Игумен Никон был человек образованнейший: он прекрасно знал историю философии, немецкий, французский языки. Мой духовник свободно читал Новый Завет на древнегреческом. Был такой характеризующий его эпизод: когда его арестовали, то всё отобрали, и он дал чекистам маленькую книжечку: «Можно мне это взять?». Смотрят — какая-то тарабарщина: «Ну, берите, если вам надо». А это был Новый Завет на древнегреческом языке, и он в тюрьме его читал. Поэтому он мог давать ответы практически на все вопросы, которые передо мной вставали (я по характеру не очень сговорчивый человек, и свои возражения всегда озвучивал прямо). С одной стороны, он давал мне читать Иоанна Лествичника, жития святых, некоторых отцов, Добротолюбие, с другой стороны — «подсовывал» Владимира Соловьёва, Хомякова, Теодора Гомперца, древнегреческих мыслителей — Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена. То есть давал широкий круг знаний, благодаря которым можно было утвердиться в своём мировоззрении.

Другой фактор — чисто внешний. Когда я окончил аспирантуру в 1964 году, мне поручили читать никому не ведомый предмет — какой-то экуменизм. Я и сам его не знал. Помню, меня в профессорской спрашивали: «Что это такое, экоммунизм?», — и я всегда улыбался. Но на следующий год скончался Михаил Агафангелович Старокадомский, и я стал параллельно с экуменизмом в аспирантуре читать курс апологетики в академии. А через год — еще и в семинарии, когда Владимир Иванович Талызин тоже ушел в иной мир.

Я стал выписывать журналы «Наука и религия», «Вопросы философии», а потом — «Наука и техника». Разбирал некоторые статьи, а на уроках давал критику положений, которые там высказывались. И мне никогда никто не сделал ни одного замечания вроде «прекратите заниматься критикой атеизма». Это в те, шестидесятые годы, когда казалось, что всё под колпаком, всё контролируется! Я увидел, что у моих профессоров была боязнь, обусловленная предыдущим опытом гонений. Если бы «органы» что-то сказали ректору, он мне бы сразу заявил: «Знаете что, давайте потише». Но ничего подобного не было — я критиковал атеизм совершенно спокойно.

Тогда основное богословие включало в себя не только апологетику. У нас не было истории философии, и я стал добавлять в свой курс историю русской философии, греческой и даже европейской, чтобы ребята могли иметь хоть какое-то представление о них. Даже историю религии добавлял в выпускном классе семинарии (хотя бы по одной лекции читал о буддизме, иудаизме, исламе), поскольку, опять-таки, истории религии у нас тоже не было. Нам не позволяли вести многие предметы, которые необходимы для кругозора будущего священника.

Вот таким образом я стал на эту почву. Один фактор — внутренний, психологический, даже духовный, на который повлиял игумен Никон (он тоже был апологетом по натуре), а второй — чисто внешний, я бы сказал, промыслительный.

На основе беседы из проекта «Лица Академии»