52
  • Научная статья

Знаменный распев: вопросы определения его ценности

Опубликовано: 18 ноября 2026

Автор

image

andronikov-monastery.moscow

Аннотация. Знаменный распев нередко рассматривают как особую форму церковного пения, свободную от мирских эмоций и способствующую духовному сосредоточению. Однако насколько такие представления соответствуют исторической действительности? Автор обращается к свидетельствам о богослужебной практике Руси XV–XVII вв., рассматривает музыкальные особенности знаменного распева и критически оценивает аргументы сторонников его исключительной духовной ценности.

В настоящее время появилось довольно сильное течение — течение своего рода ревнителей прежнего традиционного церковного пения, так называемого знаменного. Сегодня высказываются — и, строго говоря, немного ранее высказывались подобные же мнения — о его особой ценности для богослужения, принципиальной неотмирности, явления, только внешне принадлежащего музыке, а на деле совершенно особого, и т. д. В качестве примеров приведем некоторые подобные высказывания:

Знаменный распев — огромное достояние отечественной культуры. Он представляет собой особый пласт музыкального искусства, который вобрал в себя как национальное интонирование и фольклорные истоки, так и в переработанном виде элементы византийской церковно-певческой культуры. В дальнейшем он стал одним из главных истоков отечественной профессиональной музыки, придавая ей неповторимое своеобразие и высокую духовность. 

Знаменный распев имеет не только историческую, но и духовную ценность. Как известно, древнерусское церковное пение исполнялось одноголосно, в унисон. «Опыт унисонного пения… показал, что верующие положительно относятся к этой манере пения. Особенно… тонко постигают духовную красоту и церковность древних одноголосных распевов художники, знающие древнюю иконопись, может быть, потому, что церковное пение и иконопись во многом родственные искусства» (Б. П. Кутузов).

Одноголосие знаменного распева является средством, способствующим концентрации внимания и ума (прот. Борис Николаев)[1].

Знаменный распев — это духовное делание, очень здоровое в мистическом плане, здесь минимальная возможность впасть в прелесть, — так объяснял на своих лекциях Б. П. Кутузов. — Знаменный распев устраняет все, что связано с телесностью. Задача знаменного распева — не вызывать переживания, а направить человека на путь преображения, очистить от аффектов, страстей[2].

Как заметил великий исследователь русской церковной певческой культуры Иван Алексеевич Гарднер, театральный элемент в церковном искусстве нового времени очень велик. Всякий хороший артист знает: для того чтобы донести до публики эмоцию, ее нужно чуточку преувеличить, то есть чуть-чуть обмануть слушателя.

Ничего такого нет в средневековой церковной культуре — не только русской, но и византийской или, например, коптской. Я как певчий, поющий по крюкам, практически не выступаю в роли комментатора, я просто озвучиваю текст. Он звучит очень выразительно, но на удивление неэмоционально. Это эмоции совершенно другого порядка. Ученые пишут об эмфатической нейтральности этого мелоса. Там нет форте, пиано, замедлений, ускорений, там совсем иные выразительные возможности.

Но само по себе словосочетание «духовная музыка» уже выглядит как оксюморон, потому что «музыка» — понятие гуманистическое, а духовные практики относятся к аскезе. На мой взгляд, в духовной музыке есть соединение несоединимого[3].

Духовный смысл знаменного пения тот же, что и у иконы: освобождение души от страстей и эмоций, отстраненность от материального мира, очевидное присутствие потустороннего, надмирного начала. Унисон был чужд многоголосых интонаций, которые нужны именно в контексте выражения человеческих страстей[4].
Ангелоподобие и ангелогласность породили совершенно особые качества знаменного распева, проявляющиеся как в характере общего мелодического строя, так и в особенностях его структуры. Мелодизм знаменного распева представляет собой результат строжайшего интонационно-ритмического отбора и отсева. Все телесное, двигательно-мускульное, остро характерное, изобразительное было отстранено, а это значит, что были отстранены песенная периодичность, танцевальная упругость, маршевая поступательность и все то, что только могло вызвать только телесно-мышечные ассоциации. Телесности песни, танца, шествия, то есть телесности самого музыкального начала, была противопоставлена «духовность» распева, проявляющаяся в особом принципе интонационно-ритмической организации мелодии[5]. 
Знаменное пение — просто усложненное чтение[6].
Знаменный распев — это не просто некое древнее пение, а целая концепция соборности. Здесь нам открывается утраченная звучащая красота Святой Руси, для нас воскрес из небытия голос, которым Святая Русь на протяжении многих веков общалась с Богом. Что же произошло с Россией, если она утратила свое мощное одноголосие, если даже в монастырях прижилось многоголосное партесное пение, пришедшее с Запада? Чем оно отличается от знаменного, которое Россия почти забыла и утеряла? Не утеряла ли она с ним самого главного — свою душу, бытийную основу и внутреннюю сущность?
Одно из главных достоинств распева — то, что он помогает раскрыть глубину святоотеческой мысли, скрытой в стихирах и других изменяемых песнопениях. Попевки (так в распеве называются мелодические строки) расставлены в стихирах не случайным образом, но согласно определенным законам композиции, с учетом смысла слов, распеваемых той или иной мелодической строкой. История не сохранила имен распевщиков основного круга песнопений Октоиха, Триодей, Миней. Ясно лишь, что они обладали не только большим музыкальным дарованием, но и духовной чистотой, благоговением. Если мы внимательно исследуем структуру тех же догматиков, мы убедимся в том, что они составлены с чрезвычайной тщательностью: каждая попевка стоит на своем месте, согласуется с другими по определенным правилам так, что части песнопения и целое находятся в равновесии. Более того, расположение попевок соответствует смыслу текста, подчеркивая его, раскрывая глубину святоотеческой мысли. Этого никак нельзя добиться при шаблонном принципе пения, где строки не следуют смыслу текста, а чередуются, согласно определенному раз и навсегда порядку[7].


Таковы, в краткой форме, определения, а лучше сказать — похвалы, адресованные знаменному пению, постепенно выходившему из обихода Православной Церкви начиная приблизительно с середины XVII в. Но невольно возникает вопрос: а каким же было русское богослужение во время преобладания в нем знаменного распева, а также других напевов, интонационно схожих со знаменным и тоже (за редчайшим исключением) певшихся унисонно?

Прежде всего следует отметить: знаменный распев на протяжении веков не оставался неизменным; в XV в. появилась его новая редакция, которая, насколько можно установить по знакам-знаменам (до середины XVII в. не столько определявшим, сколько напоминавшим напев), оставалась в основном неизменной[8]. Ясно, что все вышеприведенные восторги могут с достаточной уверенностью быть отнесенными только к этой редакции. Итак, как же шла служба в XV–XVII вв. — тогда, когда было в пении явлено «освобождение от страстей и эмоций, отстраненность от материального мира, очевидное присутствие потустороннего, надмирного начала»; когда «ангелоподобие и ангелогласность породили совершенно особые качества знаменного распева», когда звучал «голос, которым Святая Русь на протяжении многих веков общалась с Богом»?

И тут, увы, нас ждет ряд неприятных сюрпризов. Прежде всего из-за буквального перенесения монашеского Иерусалимского устава на Русь службы стали очень длинными. И на Руси в XVI–XVII вв. нашли своеобразный «выход» — так называемое «многогласие», когда служба как бы разбивалась на части, которые служили одновременно, часто перекрикивая друг друга. Попытки ревнителей благочестия навести хоть какой-то порядок ни к чему не приводили — слишком многие прихожане были именно за такой «скорохват», не желая выстаивать длиннейшие службы (автору этих строк довелось выстоять полную архиерейскую Литургию в старообрядческом храме, служившуюся по старому чину и шедшую семь (!) часов без перерыва). Свидетельства очевидцев красноречивы: «…вниде в церковь смущение велие, яко чрез устав и церковный чин неединогласно пояху, но в гласы два и три и шесть церковное совершаху пение, друг друга неразумеюще, что глаголют, и от самих священников и причетников шум и злоглосование в церквах бываше странно зело, клирицы бо пояху на обоих сторонах псалтырь и иные стихи церковные, не ожидающе конца лик от лика, но купно все кричаху, псаломник же прочитоваше стихи, не внимая поемым, и начинаше иные, и невозможно бяше слушающему разумети поемого и чтомого»[9].

Грамота патр. Иосифа к собору 1649 г., может быть, и сгущает краски; святейший, возможно приводил наиболее одиозные примеры, но они более чем показательны, тем более что он приводил их не как имеющие где-то место быть неизжитые недостатки, но как нечто типичное: прихожане «с безстрашием и со всяким небрежением и во время святого пения творят неподобное со смехотворением… да такожде по церквам поповы, купно же и мирских людей дети, во время св. службы по алтарям безчинствуют; и во время св. пения ходят по церквам шпыни, с безстрашием, человек по десятку и болши и от них в церквах великая смута и мятежь и в церквах овода бранятся, овода дерутся… а инии во время св. пения в церквах ползают, писк творяще, и велик соблазн полагают в простых человецех»[10]. Получается, что ангелогласие часто обесценивалось таким бесчинством; понятно, что выстаивать на таких службах многим было трудно, но не было ли здесь и более чем равнодушного — чтобы не сказать жестче — отношения многих прихожан к столь отрешенному от мира знаменному пению?

С «простым озвучиванием текста» или «усложненным чтением» тоже не все благополучно. Во-первых, вплоть до середины XVII в. в пении господствовала так называемая хомония, когда полугласные, остававшиеся, очевидно, как реликты прежнего произношения, распевались как полные гласные, из-за чего именно слова и искажались, порой самым курьезным образом. Достаточно привести цитату из писания небезызвестного инока Евфросина, обличавшего в XVII в. многие служебные нестроения: «Где бо обрящется, во священном писании нашего природного словенского диалекта сицевые несогласные речи: сопасо, пожеру во моне и во сени волаемо иземи людеми сотуженыимо сонедаяи и прочая таковая странная глаголы»[11].

Да, «чтение» всего этого получалось поистине «усложненным», тем паче что сам Евфросин прямо называл причиной такого искажения слов стремлением сохранить напев: «знаменные крюки бережем, а священные речи и паче же высокая и страшная богословия до конца развращены противу печатных и письменных древних и новых книг» (там же). Примечательно, что такие искажения действительно относятся только к распетым знаменным распевом текстах. Можно сделать интересные сопоставления. Воскресные стихиры в Октоихах XV–XVII вв. излагались знаменным распевом, в то время как в Обиходах XVII в. они же излагались уже гласовым шаблоном псалмодического типа — ныне это называется «петь на глас». И в рукописях первой половины XVII в. в Октоихах тексты этих стихир записаны в хомовой редакции, в то время как в Обиходах — в обычной, называемой наречной. Прекрасный пример можно видеть в рукописи второй четверти XVII в., содержащей сразу и Октоих, и Обиход, написанные последовательно одним и тем же почерком, без всяких признаков конволюта. Первая воскресная стихира первого гласа в знаменной редакции Октоиха изложена так: «Вечерняя наша молитвы приими святыи Господи и подаи же намо оставление грехово яко Ты едино еси явлеи во мире воскресение»[12]. А вот она же там же в обиходной псалмодическо-речитативной редакции, попросту «на глас»: «Вечерняя наша молитвы приими святыи Господи и подаждь нам оставление грехов яко Ты един еси явлеи во мире воскресение»[13].

Как видим, в обиходном варианте, кроме одного разночтения, убрана озвучка полугласных. Если учесть, что при служебном пении «во глас» прочие стихиры гласа распевались по этому шаблону, то становится ясно, что эти стихиры, поющиеся «на глас», также пелись наречно, без всяких «сотуженыимо сонедаяи». Спрашивается, не такое ли пение более заслуживает звания «усложненного чтения» и всего прочего в этом духе? И как мы должны оценить знаменное пение периода хомонии с точки зрения донесения текста? Кажется, «ангелогласие» должно бы более поберечь текст.

Но бесцеремонное обращение с текстом песнопений хомонией не исчерпывается. В знаменных книгах присутствует подчас немалое количество словесных вставок, причем более чем странных слов — так называемых «хабув» и «аненаек». По авторитетному мнению Н. Д. Успенского, эти вставки пришли в Россию от византийцев, где они служили средством передачи различных способов подачи звука[14]. Мимоходом отметим, что уже их наличие вступает в противоречие с попытками вывести знаменный распев из мира музыки как мира эмоций; здесь явно попытки сделать пение «повыразительнее», «поэффектнее». А во что эти попытки превратились, можно судить хотя бы по одному тексту — как пелся причастный стих «В память вечную»: «Во памя ахабува ахате, хе хе бувее вечную охо бу бува, ебудете праведе енихи ко хо бу бу ва»[15]. Не совсем понятно, какой же текст здесь доносить или читать, усложненно или нет. И в конце концов, непонятно, как же пресловутая «отстраненность от страстей» знаменного пения долгое время никого не побуждала что-либо исправлять; а приводить хоть что-то в относительный порядок — например, ликвидировать хомонию — стали только тогда, когда знаменный распев был в кризисе (в середине XVII в.), перед самим входом в церковное пение многоголосия западного типа, так называемых партесов.

Но противоречия этим не исчерпываются. Прежде всего логично было бы предположить, что в источниках XVI–XVII вв. можно найти отзывы если не об «ангелогласии», то хотя бы о какой-то духовной возвышенности знаменного пения. Увы, по нашему представлению, их почти нет, а то, что можно как-то счесть за положительный отзыв о знаменном пении, во-первых, как правило, относится ко всей службе как таковой, во-вторых, содержит интересный крен. Известный полемист XVII в. Мартемьян Шестак так писал о единогласной (то есть попросту обыкновенной, чинно отслуженной) службе так: «Единогласие и благочиние воистину се есть красота церковная; умиление души, плачь и слезы и стонание сердечное и память смертная»[16], — такой вот набор эмоций. Почему-то ничего радостного.

Вряд ли нужно читателям этих строк разъяснять, что служба никак не ограничивается плачем и слезами; что в службе есть множество моментов, как бы вырывающих или стремящихся вырвать человека из греховной и плача достойной мирской повседневности и увести туда, где, согласно одной из стихир службы на Рождество Христово («Приидите, возрадуемся Господу»), «Разделяющая стена разрушена, огненный меч убегает, Херувимы отступают от древа жизни. И я опять получаю пищу из рая, Из которого был некогда изгнан за непослушание». Не будем уж говорить о сущности Причастия. Поскольку в тексте некоторых песнопений, как мы видим, выражается ликование, то, очевидно, почти безальтернативное настроение «плача, слез и стонания сердечного» в немалой степени было навеяно этим самым знаменным пением. Мимоходом отметим, что все это «стонание» очень похоже на обыкновенную земную эмоцию, а отнюдь не на некую неотмирность или усложненное чтение.

Стоит еще упомянуть о сказании, изложенном в Степенной книге о трех певцах: «Веры же ради христолюбивого Ярослава приидоша к нему от Царяграда богоподвизаемии трии певцы гречестии с роды своими, от них же нача быти в рустей земли ангелоподобное пение, изрядное осмогласие и паче же и трисоставное сладкогласование и самое прекрасное демественное пение»[17]. Про легендарность этого сказания написано очень много. Но даже при полной вере в изложенное видим, что осмогласие (знаменное?) только «изрядное», сладкогласование же «трисоставное» (как ни изъяснять сей термин — к знаменному пению он никак не подходит), а вот демественное пение — самое прекрасное. Но демественное пение — никак не знаменное. Снова «знамя» куда-то отодвинуто. Прочие же похвалы знаменному пению, подчас весьма витийственные, не заслуживают серьезного внимания, ибо исходят (по крайней мере это видел автор сих строк) от самих певцов, — и, следовательно, это просто цеховая похвала своему делу, к тому же занимающему в службе важное место[18].

Но, может быть, похвалы церковному искусству в Руси были не в обычае? Как сказать… Есть весьма немало свидетельств того, как древнерусские книжники хвалили, например, церковную архитектуру или церковное убранство; эта традиция восходит к XI–XIII вв[19]. При этом данные произведения искусства хвалили отнюдь не зодчие или златокузнецы. Позднее данная традиция продолжилась; так, например, известны похвалы Успенскому собору в Кремле XV в.[20] или высочайшая оценка строителей храма Василия Блаженного Бармы и Постника[21]. Словом, так или иначе получается, что знаменное пение не слишком впечатляло людей того времени. Тем более что в источниках имеются тоже редкие — но не более редкие, чем похвалы, — весьма и весьма критические отзывы, так или иначе касающиеся знаменного пения. И отзывы эти довольно резки. Так, в XVI в. появляется апокриф «Беседа преподобных Сергия и Германа, валаамских чудотворцев», в котором о тогдашнем церковном пении и певцах говорится более чем жестко: «Мнози убо в них сыщутся и начнут быти в крыласех горазные певцы, кождо их начнет хвалити свое пение, а ни об одном переводе свидетельств с небеси не было да и не будет…На таковых бо глупцов был извет, аки волы ревут друг перед другом, в пении том тщатся, ногами пинающе и руками трясуще, главами кивающе, аки беснующеся, гласы испущающе. Таковые-то будут при последнем времени начало лживых пророк»[22]. Про инока Ефросина и его критическое отношение к знаменным крюкам мы уже говорили; добавим только по другому источнику его же характернейшее высказывание о тогдашнем типичном пении: «козлогласаешь ирмосы»[23]. Словом, с речами хвалителей «знамени» слишком многое из реальной жизни времени господства знаменного распева никак не согласуется.

Теперь рассмотрим критически сами эти хваления. Кое-что мы были принуждены сделать уже по ходу предыдущего изложения; присмотримся же к ним внимательнее. Разберем такое заявление: «унисон был чужд многоголосых интонаций, которые нужны именно в контексте выражения человеческих страстей». На этом высказывании, по нашему мнению, слишком заметна печать некоторых музыковедческих шаблонов, которые сегодня не выдерживают критики. Так, в настоящее время довольно хорошо изучен целый ряд монодических культур, в которых изложение мелодии только унисонно. Такова, например, арабская музыка («Во всех напевах господствует последовательно проведенный принцип о д н о г о л о с и я, даже в тех случаях, когда поет хор, когда вокальная мелодия идет с инструментальным аккомпанементом, более того — когда играет целый инструментальный ансамбль»[24]. Что же, в ней нет выражения человеческих страстей? Нет всевозможных сладострастных песен, вполне мирского склада, чуждых какой бы то ни было отрешенности? Такие песни там явно преобладали и преобладают; арабы, придерживающиеся своей музыкальной традиции, до сих пор «унисонники». Судя по всему, таковой же была и древнегреческая музыка[25]. Была ли эта языческая музыка такой уж бесстрастной? Известна, например, музыкальная запись застольной песни некоего Сейкиля (II век по Р. Х.), дошедшая до наших времен[26]; песня была явно не неотмирной и не нуждалась в какой-то специфической концентрации внимания. До нас дошел и фрагмент музыки к трагедии Еврипида «Орест» — там уж явно не обошлось без бушевания страстей; ноющие четвертьтоновые обороты, очевидно, были призваны это передать[27].

Какие выводы мы вправе сделать из изложенного? Для музыкального языка ряда народов одноголосие не является каким-то средством концентрации и всем таким прочим аскетично-отрешенным, а просто одной из непременных подробностей этого музыкального языка. Арабы, держащиеся прежней традиции, и сейчас поют и играют в унисон, а в Европе опыты многоголосия присутствуют с давних пор. К сожалению, в России по ряду причин не было ранних примеров записи; но сделанные, пусть и исторически недавно, записи фольклора демонстрируют как архаичность многих напевов, так и частое присутствие в них многоголосия. Отсюда мы можем сделать единственно (по нашему мнению) логический вывод: есть (и были) народы-многоголосники — и народы-унисонники. Мы принадлежим к первым. Можно задать естественный вопрос: тогда почему же наше древнее церковное пение было унисонным?

Достаточно посмотреть на его истоки, и все станет ясно. С одной стороны, это греческая музыкальная культура, несомненно, восходящая к античности. Античная же музыка, как мы выше отметили, судя по всему, была унисонной. Унисонной была (и во многом остается) и арабская музыка; но культура арабов не есть что-то отдельное — она родственна и еврейской, и сирийской культурам. Что касается первой, то выдающийся исследователь еврейской музыки А. Ц. Идельсон считал древнееврейское синагогальное пение заведомо унисонным[28]. Что касается традиционной сирийской музыки, то она и сегодня продолжает быть унисонной[29]. Если учесть огромное влияние как греческого, так и сирийского пения на формирование древнерусского церковного пения, то мы должны сделать следующий из изложенного вывод о том, что русские певцы как бы приучились разговаривать на чуждом им музыкальном языке. Чужеязычие — явление достаточно типичное для многих культовых традиций; достаточно назвать католическую службу, шедшую до II Ватиканского собора почти исключительно на латыни, или чтение Корана мусульманами непременно на арабском языке.

И вот теперь уместно вспомнить про «эмфатическую нейтральность» (немного упрощая — монотонную невыразительность), «очищение от страстей» (каких? страсти разные бывают, и приведенный выше фрагмент стихиры никак не бесстрастен). Мы, люди не Ближнего Востока, именно и воспринимаем ту же, например, арабскую музыку именно как нечто монотонное, не- или маловыразительное. В этом смысле все монотонное может быть до известной степени названо очищенным от страстей. Но пустое место и есть только пустое место. Разговор на чужом языке (в том числе и художественном) и есть нечто непонятное или превратно толкуемое. Отсюда до «присутствия надмирного начала» — дистанция огромного размера.

Мы не случайно оговорились: монотонность — очищение от страстей только до известной степени. Монотонность в больших количествах все-таки возбуждает тоску и подавленность (вспомним про «плач и стонание сердечное»). При этом даже лад не всегда важен: есть, есть в знаменном распеве с его почти тотальной секундовостью и постоянной сменой близких опорных тонов нечто «причитающее».

Таким образом, многие черты знаменного распева, зафиксированные как человеком XVII в., так и нынешними его ревнителями, находят достаточно простое объяснение: чужеязычие. Что же касается «надмирности», то повторимся: состояние службы в период господства известного нам знаменного распева показывает влияние этой «надмирности» не с лучшей стороны. Максимум, что можно сказать: распев считался чем-то важным и необходимым в службе, при этом его восприятие прихожанами не считалось чем-то важным.

Невольно встает вопрос: а какого же мнения были св. отцы о роли пения в богослужении? С одной стороны, они нещадно бичевали развратную — и даже сатанинскую, по их мнению, — музыку[30]. С другой, вот как трактует роль музыки в богослужении св. Василий Великий. По мнению великого святителя, Святой Дух знал, как трудно приобщить человеческий род к добродетели. Поэтому он «к догмам примешал наслаждение от мелодии, чтобы (вместе) с легкостью и приятностью для слуха мы незаметно воспринимали пользу от слов»[31]. Легкость и приятность для слуха — отнюдь не категории «надмирности» или «усложненного чтения». Св. Василию вторит св. Иоанн Златоуст: Бог, видя, что многие из людей неохотно читают духовные наставления, и стремясь сделать этот труд желанным, «смешал мелодию с пророчеством, чтобы все, очаровываясь стройностью мелоса… возносили ему с великим усердием священные гимны»[32]. Очарование стройностью мелоса — это уж во многом по-мирски. И есть сведения, что такое пение порой воспринималось, как мирская музыка, музыка для услаждения; так, св. Иоанн Златоуст же с горечью говорит, что «многие привыкли слушать (музыку) не для пользы, а для удовольствия, nодобно судьям, восседающим (на выступлениях) актеров и кифародов»[33]. Но нет сведений, что великий святитель поменял свое мнение из-за такого подхода к церковному пению. Мы не настаиваем на таком мнении, как на единственно правильном, но показываем, что возможен — и не противен некоторым святоотеческим писаниям — и такой подход, который плохо вяжется со знаменным пением, но в чем-то близок для нас к партесной выразительности.

Вряд ли нужно далее продолжать разбор всех приведенных аргументов апологетов знаменного пения (впрочем, это возможно, если будет желание читателей). Но на одном мы хотели бы остановиться. Мнение о том, что «все телесное, двигательно-мускульное, остро характерное, изобразительное было отстранено» в знаменном пении, мягко говоря, неточно. В знаменном пении практически нельзя найти периодичность, но двигательного — пусть и не на уровне мускульного — в знаменном пении более чем достаточно. Прежде всего единицей движения («счетной единицей» по терминологии В. Н. Холоповой) в знаменном распеве — вернее, в его нотной записи — является не четверть (как было бы привычнее для нашего поколения), а половинная нота[34]. Со всем тем, эти половинные ноты сплошь и рядом чередуются с их дроблением[35], как правило, на две или четыре (если речь идет о целой ноте) четверти. Это придает пению своего рода «ударность», энергичность; не вдаваясь в подробный анализ (для которого нужен был бы особый материал), мы можем так выразиться; желающие могут послушать, например, записи тех, кто веками удерживал эту традицию, — старообрядцев, и в том числе уникальные записи их пения предреволюционной поры. Но такая энергичность свойственна русским народным обрядовым песням! Это естественно — без влияния народа не обошлось, — и это же придает знаменному пению особую истовость, которая вместе с унисоном звучит довольно рельефно. Но опять же, это никакая не отрешенность, это истовость обряда, и «двигательность» там вполне чувствуется! Можно сказать, что это значительно смягчает знаменную заунывность. Это, похоже, является хорошей стороной знаменного распева.

Вместо заключения хотелось бы обрисовать ту обстановку, в которой знаменное пение претерпело кризис, — и партесы властно вторглись в церковный обиход. Во-первых, история Руси так сложилась, что русская светская музыка вплоть до конца XVII в. не записывалась никак. В конце же сего века начали записываться канты — песни, пришедшие из Польши, как правило, трехголосного склада и первоначально только на духовные темы, так что и эту музыку можно считать «полусветской». Таким образом, светская музыкальная культура на Руси долгое время была бесписьменной, только на фольклорном уровне; элита была — а элитности музыки не было. Мало того, в начале своего царствования, в 1640-е гг., Алексей Михайлович стал усиленно бороться со скоморохами и, шире, с народной музыкой[36]. В итоге «легальным» осталось только заунывное пение без всяких эмфатических ударений, пение как бы без музыки, а только усложненное чтение, да к тому же сперва Бог весть каких текстов. Удивляться ли тому, что немало людей кинулось на энергичное порой до неприличности, в целом мажорное партесное пение? Или просто осознать, что до предела сжатая пружина распрямилась слишком резко — и ждать от такого взрыва благоразумия и воздержанности было бы несколько несообразно с человеческой природой?

На этом лучше и поставить точку.

Источники и литература

Источники

1. Гвоздецкий А. «Крюки — не ноты, это принципиально иное мышление» // Православие.Ru. URL: https://pravoslavie.ru/154398.html.

2. Знаменный распев // Сайт Спасо-Андроникова монастыря, подворья Патриарха Московского и всея Руси, г. Москва. URL: https://andronikov-monastery.moscow/znamenny-raspev/. 

3. Кирилл (Сахаров), игумен. Знаменный распев как концепция строя жизни России // Сокрытая Русь. URL: https://sokryt.ru/articles/znamennyy-raspev-kak-koncepciya-stroya-zhizni-rossii.

4. Московские высшие женские курсы. [Сергиев Посад]: Тип. И. Иванова, [1915]. (Семинарий по древнерусской литературе; 2). С. 13.

5. Павел (Коротких), иеромонах. Беседы о церковном пении // Вестник Московской митрополии. 2009. № 5–6. URL: https://mosmit.ru/library/vedomosti/43/511/.

6. Печенкин Г. Б. «Знаменное пение лучше всего воспринимают дети и кающиеся грешники» // Православный Саров. URL: https://pravsarov.ru/content/publication/82/2013/3067.html.

7. Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 25. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 323–324.

8. Российская государственная библиотека (РГБ). Ф. 379. № 13. Л. 110–110 об., 196 об.–197.

Литература

1. Аторин Р. Ю. Мистические аспекты знаменного пения // Социально-гуманитарные знания. 2023. № 7. С. 2 [страницы указаны по сноске; диапазон статьи требует уточнения]. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/misticheskie-aspekty-znamennogo-peniya/viewer.

2. Герцман Е. В. Византийское музыкознание. Л.: Музыка, 1988.

3. Грубер Р. И. Всеобщая история музыки. Ч. 1. 2-е изд., испр. и доп. М.: ГИЗ, 1960.

4. Ельницкий Л. А. Древнегреческая музыка // Музыкальная энциклопедия. 1973–1982. URL: https://www.belcanto.ru/drevnegrech.html.

5. Иоанн Кузнецов, священник. Еще новые летописные данные о построении московского Покровского (Василия Блаженного) собора // Чтения в Обществе истории и древностей российских (ЧОИДР). 1896. Кн. 2. Отд. «Смесь». С. 24.

6. Клаутова О. Ю. Восприятие отечественной архитектуры в Древней Руси по данным литературы XI–XIII веков // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XLIX. СПб.: Дмитрий Буланин, 1996. С. 416–426.

7. Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. М.: Искусство, 1938.

8. Лозовая И. Е. Знаменный распев // Православная энциклопедия. URL: https://m.pravenc.ru/text/%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D1%80%D0%B0%D1%81%D0%BF%D0%B5%D0%B2%D0%B0.html.

9. Мартынов В. И. История богослужебного пения // Предание.Ру. URL: https://predanie.ru/book/132292-istoriya-bogosluzhebnogo-peniya/?chapter=chapter_17.

10. Михайлов Дж., К. Сирийская музыка // Музыкальная энциклопедия. 1973–1982. URL: https://www.belcanto.ru/siria.html.

11. Никольская Н. А. «Сказание» инока Евфросина и певческая книжная справа XVII века: дипломная работа. СПб.: Санкт-Петербургская государственная консерватория им. Н. А. Римского-Корсакова, 2008.

12. Стасов В. В. Избранные сочинения: в 3 т. Т. 1: Живопись. Скульптура. Музыка. М.: Искусство, 1952. URL: https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D1%82%D0%BA%D0%B8_%D0%BE_%D0%B4%D0%B5%D0%BC%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%BC_%D0%B8_%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D1%87%D0%BD%D0%BE%D0%BC_%D0%BF%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B8_%28%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%81%D0%BE%D0%B2%29.

13. Успенский Н. Д. Древнерусское певческое искусство. М.: Советский композитор, 1971.

14. Холопова В. Н. Русская музыкальная ритмика. М.: Советский композитор, 1983.



  • Знаменный распев / Сайт Спасо-Андроникова монастыря, подворья Патриарха Московского и всея Руси, г. Москва [Электронный ресурс]. URL: https://andronikov-monastery.moscow/znamenny-raspev/.
  • Кирилл (Сахаров), игум. Знаменный распев как концепция строя жизни России / Сокрытая Русь [Электронный ресурс]. URL: https://sokryt.ru/articles/znamennyy-raspev-kak-koncepciya-stroya-zhizni-rossii.
  • Гвоздецкий А. Крюки — не ноты, это принципиально иное мышление» / Православие.Ru [Электронный ресурс]. URL: https://pravoslavie.ru/154398.html.
  • Мартынов В. И. История богослужебного пения / Предание.Ру [Электронный ресурс]. URL: https://predanie.ru/book/132292-istoriya-bogosluzhebnogo-peniya/?chapter=chapter_17.
  • Печенкин Г. Б. «Знаменное пение лучше всего воспринимают дети и кающиеся грешники» / Православный Саров [Электронный ресурс]. URL: https://pravsarov.ru/content/publication/82/2013/3067.html.
  • Кирилл (Сахаров), игум. Знаменный распев как концепция строя жизни России / Сокрытая Русь [Электронный ресурс]. URL: https://sokryt.ru/articles/znamennyy-raspev-kak-koncepciya-stroya-zhizni-rossii.
  • Павел (Коротких), иером. Беседы о церковном пении / Вестник Московской митрополии. 2009.  № 5–6. [Электронный ресурс]. URL: https://mosmit.ru/library/vedomosti/43/511/.
  • Лозовая И. Е. Знаменный распев // Православная Энциклопедия [Электронный ресурс]. URL: https://m.pravenc.ru/text/%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%B3%D0%BE%20%D1%80%D0%B0%D1%81%D0%BF%D0%B5%D0%B2%D0%B0.html.
  • Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. М., Гос. Издат. «Искусство», 1938. С.  293–294.
  • Там же. С. 291–292.
  • Цит. по: Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. С. 293.
  • РГБ, ф. 379 № 13. Л. 110-110 об.
  • Там же. Л. 196 об.-197.
  • Успенский Н. Д. Древнерусское певческое искусство. М., «Сов. композитор», 1971. С. 17.
  • Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. С. 305.
  • Там же. С. 296.
  • Стасов В. В. Избранные сочинения в трех томах. Том 1. Живопись. Скульптура. Музыка. М: «Искусство», 1952. [Электронный ресурс]. URL: https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%BC%D0%B5%D1%82%D0%BA%D0%B8_%D0%BE_%D0%B4%D0%B5%D0%BC%D0%B5%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%BE%D0%BC_%D0%B8_%D1%82%D1%80%D0%BE%D0%B5%D1%81%D1%82%D1%80%D0%BE%D1%87%D0%BD%D0%BE%D0%BC_%D0%BF%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B8_%28%D0%A1%D1%82%D0%B0%D1%81%D0%BE%D0%B2%29.
  • См., например, такую похвалу видного знатока пения XVII в. Александра Мезенца-Стремоухова хотя бы по: Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. С. 301–302.
  • Клаутова О. Ю. Восприятие отечественной архитектуры в Древней Руси по данным литературы XI–XIII веков. Труды Отдела древнерусской литературы / РАН. Институт русской литературы (Пушкинский дом). СПб., Дмитрий Буланин, 1996. Т. XLIX. С. 416-426.
  • ПСРЛ т. 25, М.-Л., изд. АН СССР. 1949. С. 323–324.
  • Иоанн Кузнецов, свящ. Еще новые летописные данные о построении московского Покровского (Василия Блаженного) собора. ЧОИДР, кн. 2. М., 1896. Смесь, с. 24.
  • Московские высшие женские курсы. [С.-Посад]: тип. И. Иванова [1915] (Семинарий по древнерусской литературе. 2). С. 13.
  • Никольская Н. А. «Сказание» инока Евфросина и певческая книжная справа XVII века. Дипломная работа. СПб., государственная консерватория им. Н. А. Римского-Корсакова. Музыковедческий факультет. Кафедра древнерусского певческого искусства. СПб., 2008. С. 83.
  • Грубер Р. И. Всеобщая история музыки. Часть первая. Издание второе, исправленное и дополненное. М., ГИЗ, 1960. С. 157.
  • Ельницкий Л. А. Древнегреческая музыка / Музыкальная энциклопедия, 1973–1982 гг. [Электронный ресурс]. URL: https://www.belcanto.ru/drevnegrech.html.
  •  Грубер Р. И. Всеобщая история музыки. Часть первая. С. 97–98.
  • Там же. С. 99.
  • Там же. С. 56.
  • Михайлов Дж., К. Сирийская музыка / Музыкальная энциклопедия, 1973–1982 гг. [Электронный ресурс]. URL: https://www.belcanto.ru/siria.html.
  • Герцман Е. В. Византийское музыкознание. Л., Музыка, 1988. С. 38.
  • Там же.
  • Там же. С. 39.
  • Там же.
  • Холопова В. Н. Русская музыкальная ритмика. М., Сов. композитор, 1983. С. 44.
  • См. там же. С. 27–28.
  • См. хотя бы: Ливанова Т. Н. Очерки и материалы по истории русской музыкальной культуры. С. 297–299.
  • ВКонтакте

  • Telegram

  • Электронная почта

  • Скопировать ссылку

Комментарии (0)

0/2000
  • ВКонтакте

  • Telegram

  • Электронная почта

  • Скопировать ссылку