Если Бога нет: человеческий опыт и проблема окончательного смысла

Такое сочетание возможно как жизненная позиция. Человек может быть неверующим и при этом искренне любить, жертвовать собой, защищать слабого, ненавидеть зло и искать правды. Вопрос не в том, способен ли он на добро. Разумеется, способен. Вопрос в другом: почему добро, достоинство, любовь и справедливость могут претендовать на истинность, а не только на психологическую или культурную значимость?

Под окончательным смыслом здесь понимается не чувство наполненности жизни и не способность человека ставить перед собой важные цели. Все это возможно и без религиозной веры. Речь идет о такой значимости человеческой жизни, которая остается реальной независимо от наших желаний, общественных решений и признания со стороны эпохи, культуры или большинства. То же относится к добру, достоинству и любви. Можно признавать их реальность в человеческой жизни и все же спрашивать, что делает их чем-то большим, чем переживания существ, которые сами временны и смертны.

Здесь речь прежде всего о той современной картине мира, в которой Бог отрицается, а реальность в своем основании понимается как безличная и лишенная цели. Более сложные нерелигиозные позиции будут рассмотрены отдельно. Но уже на этом уровне возникает главный вопрос: если в основании реальности нет личного источника добра, почему нравственное добро не просто привлекает нас, а действительно обязывает? Почему оно не просто существует как факт, норма или человеческая ценность, а обращается к человеку как требование?

В безличной природной картине мира сами физические процессы не содержат оценки. Оценка появляется только там, где есть сознание, способное воспринимать нечто как благо или зло. Если человеческому сознанию не предшествует высший разум, смысл и ценность не открываются человеком, а производятся им. Но тогда они производятся не «человеком вообще», а конкретными человеческими сознаниями: моим, вашим, сознанием отдельной культуры, эпохи или общества. Один разум утверждает, что милосердие выше жестокости; другой может утверждать обратное. Без высшего критерия между ними остается конфликт оценок. Одна конкретная позиция может оказаться господствующей — по историческим, политическим, культурным причинам или в силу общественного признания; но само ее господство не делает ее истинной в абсолютном смысле.

Христианский теизм предлагает иной порядок мысли. Добро, разум, любовь и достоинство не возникают впервые в человеческом сознании и не держатся на нем как на последней опоре. Человек не создает смысл из ничего, а отвечает на смысл, который ему предшествует. Именно в этом состоит различие между смыслом произведенным и смыслом найденным.

1. Найденный смысл и произведенный смысл

Если Бога нет, человек остается существом, способным наделять жизнь значением. Он строит культуру, создает язык морали, устанавливает право, заботится о детях, оплакивает умерших, защищает тех, кто не может защитить себя. В этом отношении смысл не исчезает. Он присутствует в человеческих практиках, переживаниях и исторических традициях.

Проблема начинается тогда, когда этот уровень принимается за окончательный. Из того, что человек способен создавать системы смысла, не следует, что созданный им смысл имеет безусловную обязательность. Один человек считает милосердие высшей формой силы, другой видит в милосердии слабость. Один утверждает неприкосновенность личности, другой подчиняет личность государству, расе, классу, прогрессу или эффективности. Один говорит, что страдание невинного требует протеста, другой считает его допустимой ценой большого проекта.

Без высшего критерия, который был бы выше человеческих решений и интересов, такой спор трудно решить окончательно, если речь идет не о практическом соглашении, а о последнем основании ценностей. Можно искать согласия, апеллировать к последствиям, ссылаться на взаимность, права, социальную устойчивость, человеческую уязвимость. Все это важно. Но каждый из этих доводов уже предполагает некоторую ценность: что человеческое благополучие должно быть защищено, что страдание следует уменьшать, что слабого нельзя приносить в жертву сильному, что власть нуждается в ограничении. Вопрос в том, откуда берется обязательность самих этих предпосылок.

Если мораль сводить только к общественному согласию, возникает проблема: согласие может быть несправедливым. Большинство способно ошибаться, привыкать к злу и называть нормой то, что позднее будет признано преступлением. Польза также не является последним критерием, потому что полезность всегда полезна для чего-то и ради чего-то. Эволюция может объяснить, почему у нас возникли определенные нравственные реакции; но из происхождения реакции еще не следует ее истинность или обязательность. Личное отвращение к жестокости говорит о состоянии субъекта; оно еще не объясняет, почему жестокость действительно зла.

Атеистическая мысль может остановиться на объективных ценностях как на исходном факте. Некоторые вещи просто дурны, некоторые просто добры. Дальше объяснять нечего. Такая позиция не является примитивной. Во многих отношениях она нравственно серьезнее редукционизма. Но трудность такой позиции состоит в том, что основание добра остается безличным или необъясненным. Добро может быть признано объективной нормой, но остается неясным, почему эта норма имеет силу обязательства, обращенного ко мне лично.

Христианский теизм не вводит добро как внешнее правило, произвольно наложенное на мир. Он утверждает, что добро укоренено в Боге. Бог не изобретает добро приказом и не подчиняется добру как чему-то выше Себя. Добро является выражением Его природы. Поэтому вопрос о смысле не сводится к тому, может ли человек жить осмысленно без веры. Может. Вопрос в том, говорит ли этот смысл о реальном достоинстве человека или остается только порядком, который человек сам создает в мире, самом по себе не содержащем этих ценностей.

2. Механизм и редукция

Материалистическое объяснение часто начинается с верного наблюдения. У любви есть биохимическая сторона. Нравственные реакции формируются под влиянием воспитания и культуры. Религиозный опыт имеет психологические условия. Эстетическое восприятие связано с устройством нервной системы. Сознание зависит от мозга. Христианская мысль не обязана отрицать эти факты. Если человек является телесным существом, было бы странно ожидать, что его любовь, страх, вина, память или молитва не имеют телесного измерения.

Проблема возникает при переходе от описания условий к устранению смысла. Из того, что любовь имеет биохимическую сторону, не следует, что любовь есть только биохимия. Из того, что моральные чувства имеют историю формирования, не следует, что мораль обращена лишь к выживанию группы. Из того, что религиозный опыт может иметь психологические предпосылки, не следует, что его предмет фиктивен. Механизм объясняет, каким образом явление осуществляется в мире, но сам по себе он не решает, исчерпывается ли явление этим механизмом.

Зрение зависит от глаза, света, нервной системы и зрительной коры, но зависимость зрения от физиологии не делает видимый мир иллюзией. Текст существует через бумагу, чернила, экран или звук, но его смысл не тождественен физическому носителю. Музыка невозможна без колебаний воздуха и слухового восприятия, но произведение не сводится к акустическому процессу. Точно так же человеческая жизнь не становится понятной только потому, что мы перечислили ее материальные условия.

Редукционизм убедителен там, где он снимает мнимую таинственность. Он слаб там, где принимает один уровень описания за исчерпывающий. Человек действительно принадлежит природе, но из этого не следует, что все его акты исчерпываются природной функцией. Любовь может иметь эволюционную историю и все же быть обращенной к реальной ценности другого. Совесть может иметь социальные формы и все же свидетельствовать не только о правилах группы. Сознание может зависеть от мозга и все же оставаться фактом, который не сводится к внешнему описанию мозгового процесса.

В этом пункте редукционистский материализм проявляет более общую трудность. Если в основании мира нет личного разума и блага, то все эти человеческие явления возникают поздно, локально и хрупко. Их можно признать реальными для нас. Труднее показать, почему они говорят не только о нас, но и о самой реальности.

3. Сознание и разум

Сознание остается трудным фактом для всякой картины мира, которая хочет полностью перевести личный опыт на язык внешнего процесса. Связь сознания с мозгом очевидна: повреждения мозга меняют память, речь, характер, восприятие, способность принимать решения и эмоциональные реакции. Наука все точнее описывает условия, корреляты и функции сознательной жизни. Но вопрос о сознании не исчерпывается вопросом о функциях. Остается сам факт переживания от первого лица.

Боль не просто регистрируется организмом; она кем-то переживается. Радость не просто сопровождается состоянием нервной системы; кто-то радуется. Вина не просто совпадает с физиологической реакцией; субъект понимает себя как ответственного. Внешнее описание может быть сколь угодно точным, но оно не устраняет различие между процессом, который можно наблюдать со стороны, и переживанием, которое существует от первого лица.

Материалист может считать, что дальнейшая наука устранит этот разрыв. Это возможный путь объяснения. Но возможный путь объяснения еще не является самим объяснением.

Похожая трудность возникает в отношении разума. Если человеческий разум сформировался в процессе эволюции, то понятно, почему он помогает человеку выживать. Существо, совершенно не ориентирующееся в окружающей среде, не могло бы долго существовать. Ему нужно распознавать опасность, причинные связи, намерения других существ и устойчивые черты мира.

Но человек пользуется разумом не только для выживания. Он разрабатывает математические теории, занимается логикой, теоретической физикой, метафизикой и этикой. Он рассуждает не только о том, что полезно для жизни. Здесь и возникает вопрос: почему разум, сформированный ради приспособления к среде, должен быть надежен тогда, когда он выходит за пределы практической пользы и рассуждает об устройстве реальности в целом, о добре, о смысле, о Боге или об отсутствии Бога?

Это не означает, что разуму нельзя доверять только потому, что он сформировался в процессе эволюции. Такой вывод был бы слишком грубым. Вопрос тоньше: достаточно ли одного эволюционного объяснения, чтобы утверждать, что разум заслуживает доверия в вопросах, которые далеко выходят за пределы выживания?

Теизм дает более прямое основание для доверия к разуму. Если мир сотворен Разумом, а человек создан способным познавать реальность, тогда связь между человеческим мышлением и действительным устройством мира имеет основание в Боге как Творце. Это не устраняет ошибки, самообман и ограниченность знания, но делает доверие к разуму в контексте этого философского вопроса более понятным.

4. Моральная нормативность

Моральный опыт нельзя исчерпать описанием предпочтений, эмоций или социальных правил. Когда человек говорит, что предательство, пытки невинных, унижение слабых или сознательная жестокость являются злом, он обычно имеет в виду не только то, что испытывает отвращение. Он утверждает, что так поступать нельзя. Нравственное суждение содержит претензию на обязательность. Оно говорит не только о состоянии говорящего, но и о том, как должно поступать.

Культуры различаются, совесть бывает искажена, люди оправдывают зло и называют добром то, что служит их интересу. Но из факта разногласий не следует отсутствие нравственной истины. Разногласия существуют в праве, истории, медицине и науке. Они показывают возможность ошибки, а не отсутствие предмета.

Поэтому сильный атеистический ответ не обязан быть нигилистическим. Он может сказать: моральные истины объективны и не нуждаются в Боге. Мучить невинного дурно не потому, что Бог запретил это, а потому что это дурно само по себе.

Эта позиция серьезна, но она не устраняет главной трудности. Если моральная истина существует как безличный факт, остается вопрос, почему она действительно обязывает. Факт может быть истинным, но обязанность имеет иной характер: она обращена ко мне. Мы воспринимаем ее как требование, которое запрещает, обличает, вызывает вину и делает возможным раскаяние. Безличная норма может указать, что нечто правильно или неправильно, но трудно понять, каким образом она становится требованием, обращенным к личности, если в основании реальности нет личного источника добра.

Христианский теизм связывает истинность морали и ее обязательность в одном источнике. Добро не является человеческим вкусом, общественным соглашением или произвольным приказом высшей силы. Оно укоренено в самой природе Бога. Поэтому нравственное требование не остается без основания и не зависит от того, признает ли его конкретная культура. Человек отвечает не перед абстрактной формулой и не перед коллективным мнением, а перед Богом, в Котором добро неотделимо от Его собственной природы.

Здесь и проявляется главное различие. Нетеистическая позиция может пытаться сохранить объективность морали, но ей также приходится отдельно объяснять, почему моральная обязанность обращена к человеку лично и почему она не сводится к ответственности перед обществом. Общество может судить и наказывать, но само общество тоже подлежит нравственной оценке: оно может быть справедливым, а может узаконить зло. Теизм видит основание нравственной обязанности в Боге. Если источником добра является Бог, а человек создан Им по Его образу, то человек отвечает не только перед людьми, законом или обществом, но и перед Богом.

5. Достоинство личности

Проблема достоинства показывает ту же трудность в более острой форме. Современный человек часто говорит о безусловной ценности личности. Он считает, что ребенок, старик, больной, человек с инвалидностью, преступник, враг и беспомощный не утрачивают достоинства даже тогда, когда не приносят пользы. Это суждение имеет огромный нравственный вес. Но его основание не очевидно, если человек понимается только как природное, социальное или автономное существо, само определяющее свои нормы.

Если достоинство выводится из способностей, оно становится условным и неравномерным. Разум, память, автономия, продуктивность, самосознание, сила воли, способность вступать в отношения распределены неравномерно. Они могут быть не развиты, повреждены, временно утрачены или разрушены болезнью. Если достоинство зависит от общественного признания, оно оказывается во власти тех, кто его признает. То, что дано решением коллектива, может быть отозвано другим решением.

История тоталитарных режимов, расистских идеологий, евгеники и проектов социальной инженерии показывает, как быстро человек может быть превращен в средство, когда его ценность перестают воспринимать как нечто, что не зависит от человеческого решения. Он становится материалом для государства, класса, расы, прогресса, безопасности, экономической пользы или чужого комфорта. Там, где достоинство держится только на признании, оно особенно уязвимо перед теми, кто распоряжается критериями признания.

В христианском понимании человеческое достоинство не зависит от пользы, силы, здоровья, возраста, продуктивности или общественного признания. Человек ценен потому, что создан по образу Божьему. Поэтому ребенок, больной, старик, человек с инвалидностью, преступник, жертва и враг не теряют достоинства, даже если общество не видит в них пользы. Их ценность не производится человеческим решением и потому не может быть отменена человеческим решением.

Это утверждение имеет прямое значение для морали. Если человек обладает достоинством только в силу признания, то достоинство становится условным. Если же достоинство укоренено в Боге, оно предшествует всякому признанию и ограничивает человеческую власть над человеком.

6. Любовь и личностная ценность

Любовь часто объясняют через гормоны, привязанность, родительское поведение, нейромедиаторы, память и социальные функции. Эти объяснения важны. Они показывают, что любовь имеет телесное и психологическое измерение.

Но они не исчерпывают того, что человек имеет в виду, когда говорит о любви. Любовь направлена не просто на источник удовольствия или биологически полезный объект. Она обращена к личности. Любящий воспринимает другого как ценного самого по себе, а не только как средство. Особенно это видно там, где любовь не приносит очевидной выгоды: в уходе за больным, в верности умирающему супругу, в прощении, в жертвенной заботе.

Редукционистское описание может объяснить условия возникновения привязанности, но оно плохо передает личностную структуру любви. Сказать, что верность больному человеку является «эволюционной программой», значит описать возможный механизм, но не сам смысл поступка.

Христианство предлагает более сильную интерпретацию любви. Утверждение «Бог есть любовь» означает, что личностная самоотдача не является лишь поздним продуктом безличных процессов, а отражает высшую природу реальности.

Такое утверждение нельзя доказать одним примером человеческой любви. Но оно объясняет, почему любовь переживается не как иллюзия, а как признание реальной ценности другого.

7. Красота и неудовлетворенность конечным

Эстетический опыт также трудно описать только языком пользы, адаптации и функции. Красоту можно частично объяснять через эволюционные и психологические механизмы: симметрия связана с восприятием здоровья, определенные пейзажи — с безопасностью и ресурсами, музыка — с памятью, социальной связью и эмоциональной регуляцией.

Эти объяснения не следует отвергать. Но они не полностью объясняют ту форму опыта, в которой красота воспринимается как нечто большее, чем приятный раздражитель. Музыка, природа, архитектура, поэзия или человеческое благородство могут вызывать не только удовольствие, но и тоску, благодарность, ощущение недостаточности обычной жизни.

Здесь можно вспомнить аргумент от желания, но только в осторожной форме. Он не сводится к мысли: если человек чего-то хочет, значит, это существует. Многие желания ошибочны, и человеческая фантазия способна создавать предметы, которых нет. Суть аргумента иная. В человеке есть не только отдельные желания, направленные на отдельные блага, но и более глубокое стремление к полноте, в которой конечные блага перестали бы быть частичными и утрачиваемыми. Мы ищем не просто отдельные истины, а окончательную правду о человеке и мире; не просто любовь, а любовь, не уничтожаемую смертью; не просто справедливость, а такой порядок, в котором зло не остается окончательным итогом. Если такого блага нет, это стремление остается глубоко человеческим, но не получает окончательного ответа в самой реальности. Христианство объясняет это иначе: человек стремится к полноте не потому, что случайно требует от мира невозможного, а потому что создан для Бога, в Котором это стремление находит не временное насыщение, а окончательное исполнение.

Красота не доказывает христианство. Но она показывает, что человеческий опыт трудно свести к биологической функции. В ней обнаруживается то же напряжение, что в морали и любви: человек переживает конечные вещи как реальные блага, но не как исполнение своего глубочайшего стремления.

8. Зло и поврежденность мира

Одна из сильных сторон христианского мировоззрения состоит в том, что оно одновременно учитывает реальность добра и реальность зла.

Мир не выглядит как чистый хаос. В нем есть разумный порядок, красота, любовь, совесть, жертвенность, познание, радость. Эти явления трудно воспринимать как простую иллюзию или случайный шум. Но мир также не выглядит цельным и гармоничным. В нем есть жестокость, болезнь, смерть, распад, насилие, ложь, предательство, страх и отчаяние.

Христианство описывает это состояние через категории творения и падения. Мир создан добрым, но поврежден. Человек создан по образу Божьему, но этот образ искажен грехом. Это искажение не означает, что материя сама по себе зла. Оно означает, что человек может отвернуться от Бога и использовать данную ему свободу против добра. Одна и та же человеческая способность может служить любви, а может становиться орудием насилия. Рука может накормить голодного, а может ударить невинного. Но падение касается не только отдельных поступков. Если Бог является источником жизни и порядка, то разрыв с Ним затрагивает и порядок всего творения. В этой перспективе зло проявляется не только в человеческой жестокости, но и в распаде, страдании и тлении, затрагивающих весь мир.

9. Проблема зла

Проблема зла остается одним из самых сильных возражений против веры в благого и всемогущего Бога. Если Бог благ и всемогущ, почему вообще существуют страдание, насилие, болезни, смерть, мучения невинных?

Проблема зла не является только логической задачей; она имеет экзистенциальный вес. Для многих людей она связана не с философским аргументом, а с пережитой болью.

Тем не менее проблема зла не делает материализм автоматически более убедительным. Само возмущение злом предполагает, что мир не просто неприятен, а нарушен. Когда человек говорит: «этого не должно быть», он апеллирует к норме, которая превосходит субъективное недовольство.

Если в основании реальности нет личного Бога, цели и нравственного порядка, то страдание можно назвать болезненным, вредным, нежелательным. Но труднее объяснить, почему оно является злом в собственно нравственном смысле — нарушением того, чему мир должен соответствовать.

Христианство отвечает на зло не отрицанием его реальности, а включением его в более широкую историю: творение, падение, суд, искупление, воскресение. В центре этой истории находится крест. Бог не остается внешним наблюдателем страдания, а входит в человеческую боль и принимает ее на Себя.

Это не устраняет всех вопросов. Христианский ответ не делает страдание до конца понятным и не снимает всей тяжести этого вопроса. Но он сохраняет три важных утверждения: зло реально; мир не должен быть таким; зло не является окончательной реальностью.

10. Свобода и ответственность

Вопрос свободы воли также важен для оценки материалистической антропологии. Если человек полностью определяется генами, средой, нейрофизиологией, прошлым опытом и текущими стимулами, то вопрос о его нравственной ответственности становится проблематичным.

При этом наивное представление о свободе тоже неудовлетворительно. Человек не принимает решения вне физиологических условий, личной истории и внешних обстоятельств. Его воля находится под влиянием характера, привычек, травм, зависимостей, страха, социального давления и внутренних конфликтов.

Христианская мысль не обязана отрицать эту обусловленность. Напротив, она говорит о слабости воли, искушении, привычке ко злу и необходимости благодати. Человек свободен не как автономный источник себя самого, а как личность, способная отвечать на истину и добро, хотя эта способность повреждена.

Наш практический опыт подтверждает, что мы не можем последовательно относиться к человеку как к простому механизму. Мы различаем принуждение и выбор, ошибку и предательство, слабость и злой умысел. Мы обвиняем, прощаем, воспитываем, убеждаем, призываем к ответственности. Даже отрицая свободу в теории, люди обычно сохраняют язык ответственности в жизни. Сам этот факт не доказывает свободу воли, но он показывает, что вера в ответственность глубже встроена в человеческий опыт, чем теория, объявляющая свободу простой иллюзией.

Это не решает всех философских вопросов о свободе и детерминизме. Но показывает, что редукция человека к механизму плохо согласуется с тем, как устроены мораль, право, воспитание, личные отношения и в целом человеческое восприятие действительности.

11. Почему материализм остается привлекательным

Материализм распространен не только из-за поверхностности или враждебности к религии. Его привлекательность имеет серьезные причины.

Во-первых, наука действительно успешна. Она объясняет природные процессы, лечит болезни, создает технологии, опирается на проверяемые методы. На этом фоне религиозный язык может казаться неопределенным, особенно когда он используется небрежно.

Во-вторых, религия часто была представлена в искаженной форме: через лицемерие, злоупотребления властью, интеллектуальную закрытость, политическую манипуляцию, моральное насилие и травматичный опыт. Многие отвергают не Бога как такового, а религиозную карикатуру на Бога.

В-третьих, проблема зла делает веру психологически трудной. Страдание может заставить Бога казаться отсутствующим или безразличным.

В-четвертых, редукционистское объяснение создает ощущение ясности. Если любовь — химия, мораль — стратегия, религия — психология, а смысл — конструкция, то мир становится проще. Но простота объяснения не всегда является признаком его истинности. Иногда она достигается за счет исключения тех данных, которые не помещаются в схему.

12. Сильные нерелигиозные ответы

Нельзя строить аргумент так, будто всякий атеизм сводится к утверждению, что любовь фиктивна, мораль есть только химия, а жизнь не имеет значения. Это была бы слабая полемика. Серьезный неверующий мыслитель обычно пытается сохранить мораль, достоинство, разум, любовь и смысл без обращения к Богу. Поэтому спор с такими позициями должен идти не о том, есть ли у неверующего мораль, а о том, на чем держится сама нормативная сила морали.

Секулярный моральный реализм утверждает, что нравственные истины существуют независимо от человеческих мнений. В этом отношении он отказывается как от религиозного основания, так и от нигилизма. Но он оставляет добро без личного источника. Нравственные истины могут быть признаны объективными, но тогда они либо существуют как безличные факты, либо принимаются как исходные данные. В обоих случаях остается вопрос: почему эти факты имеют силу обязательства для личности и каким образом они могут быть основанием личного достоинства? Христианство утверждает не только объективность добра, но и его укорененность в личном Боге.

Секулярный гуманизм защищает человека, права, сострадание, свободу совести, недопустимость насилия. Его нравственная привлекательность очевидна. Но гуманизм должен объяснить, почему именно человеческое благополучие является последней мерой. Почему не сила, эффективность, безопасность группы, власть большинства или удовольствие победителя? Многие гуманистические выводы исторически были усилены христианским представлением о человеке как образе Божьем, однако в секулярной версии уже не опираются на это основание.

Экзистенциализм и конструктивизм предлагают другой ответ. Смысл не дан человеку извне, но создается самим человеком через выбор и поступок. Это серьезная мысль. Созданное человеком не обязательно фиктивно: язык, право, брак, культура и государство тоже существуют благодаря человеческим практикам. Но созданный смысл остается зависимым от создателя. Один создает смысл через милосердие, другой — через господство, третий — через разрушение. Без высшего критерия можно предпочесть один смысл другому, но трудно показать, почему один истиннее другого в абсолютном смысле.

Похожим образом нередуктивный физикализм пытается избежать грубого сведения человека к механизму. Он утверждает, что человек является физическим существом, но более высокие уровни реальности при этом не становятся фиктивными. Сознание, любовь, мораль и смысл могут зависеть от физических процессов и все же оставаться реальными. Эта позиция сильнее примитивного материализма, потому что она справедливо отказывается от формулы: если нечто физично, значит, оно ненастоящее. Однако она не снимает вопроса об окончательном статусе смысла. Если сознание, ценность и достоинство возникают только на короткое время внутри временных физических систем и исчезают вместе с ними, то они могут быть реальными для нас, но не получают безусловного статуса в самой реальности.

Эволюционная этика объясняет моральные чувства через происхождение человека: сотрудничество, эмпатия, забота о потомстве, взаимность и чувство справедливости способствовали выживанию отдельных групп. Такая картина объясняет, почему у нас есть моральные реакции. Но происхождение реакции не решает вопроса о ее истинности. Если сострадание оказалось адаптивным, из этого еще не следует, что сострадание является добром. Теория эволюции объясняет, почему некоторые нравственные склонности возникли; она не объясняет, почему выживание, благополучие или кооперация сами по себе должны быть нравственно обязательны.

Прагматизм предлагает более сдержанный путь. Он может сказать: нам не нужно доказывать вечный статус морали и смысла. Достаточно того, что вера в достоинство, справедливость и сострадание помогает людям жить лучше. Но полезность не тождественна истинности. Убеждение может быть полезным и ложным. Более того, жестокость, обман и подавление тоже могут «работать» в определенных условиях. Если смысл защищается только потому, что он функционален, он становится уязвим там, где функциональным оказывается зло.

Наконец, не всякая нерелигиозная позиция является материалистической. Существуют формы нетеистической духовности, например буддийские или близкие к ним традиции, где нет Бога-Творца, но есть серьезное отношение к страданию, состраданию, дисциплине и преображению человека. Такую позицию нельзя критиковать так, будто она является грубым материализмом. Но отличие христианства все равно остается существенным. Нетеистическая духовность часто иначе понимает личность, историю, творение и окончательную цель человеческой жизни. Христианство утверждает не только избавление от страдания, но и достоинство личности, реальность творения, нравственный смысл истории, укорененность любви в самой природе Бога и окончательное поражение зла.

Можно также сказать, что объективные ценности просто существуют и не нуждаются в дальнейшем основании. Некоторые вещи, например жестокость к невинному, просто дурны; некоторые вещи, например любовь и справедливость, просто добры. Всякое мировоззрение в конце концов останавливается на чем-то исходном, и секулярный мыслитель может остановиться на факте нравственной истины. Это, возможно, самая простая и одновременно самая трудная для опровержения позиция. Но если нравственная истина принимается как исходный факт, то вопрос об основании не решен, а остановлен. Теизм предлагает объяснение, в котором моральная истина не остается необъясненным абстрактным фактом, а укоренена в Боге как высшей реальности. Добро не просто существует. Оно имеет источник.

Таким образом, серьезные нерелигиозные альтернативы не следует изображать как простое отрицание морали, смысла или достоинства. Они могут утверждать объективную мораль, созданный смысл, гуманистическую ценность человека, нередуктивную реальность сознания и даже духовную дисциплину без Бога. Но во всех этих случаях сохраняется один и тот же вопрос: имеют ли эти ценности окончательное основание или только человеческое, историческое, абстрактное либо прагматическое значение?

Именно поэтому главный тезис не должен звучать так: без Бога человек не может верить в мораль, любовь и смысл. Это неверно. Более точная и более устойчивая формулировка звучит иначе: без Бога мораль, любовь, достоинство и смысл могут утверждаться, переживаться и защищаться, но их окончательная обязательность становится труднообъяснимой. Их можно принять как факты, выстроить как человеческие практики, оправдать пользой или признать абстрактными истинами. Но тогда их обязательность зависит от принятой рамки: от человеческой природы, общественного соглашения, рациональной конструкции или практической пользы. Остается вопрос, почему они требуют признания не только внутри этой рамки, но и в высшем смысле.

Христианский теизм видит основание этих ценностей в Боге. Он утверждает, что истина, добро, любовь и достоинство не появляются впервые в человеке и не исчезают вместе с ним. Они предшествуют человеку, потому что имеют источник в Боге. Поэтому человек не создает смысл из ничего, а отвечает на смысл, который уже есть.

13. Совокупный аргумент

Аргумент в пользу существования Бога здесь не является дедуктивным доказательством. Он имеет кумулятивный характер.

Сознание указывает на проблему субъективности. Разум ставит вопрос о том, почему человеческое мышление способно познавать реальность, а не только производить полезные для выживания представления. Совесть указывает на обязанность, которую трудно свести к личному предпочтению или общественной привычке. Достоинство личности требует основания выше общественного признания. Любовь раскрывает другого человека как личность, ценную саму по себе, а не только полезную для нас. Красота показывает, что человеческий опыт выходит за пределы пользы, функции и выживания. Наличие зла показывает, что наше возмущение страданием является не просто реакцией, а оценочным суждением: мир не должен быть таким. Состояние мира — одновременно доброго и поврежденного — хорошо согласуется с христианскими категориями творения и падения.

Ни один из этих пунктов сам по себе не вынуждает принять христианство. Но вместе они образуют картину, в которой теизм выглядит не внешней добавкой к человеческому опыту, а его цельным истолкованием.

Редукционистский материализм объясняет механизмы, но слишком часто обедняет значение. Христианство не отрицает механизмы, но помещает их в более широкую картину реальности: мир сотворен, человек имеет достоинство, зло реально, добро укоренено в Боге, смерть не является нормой, а история человечества открыта перспективе искупления и спасения.

Заключение

Человеческий опыт не доказывает христианство с точностью математической теоремы. Но он также не подтверждает с очевидностью материализм, сводящий смысл к побочному продукту безличных процессов.

Сознание, разум, мораль, любовь, красота, вина, ответственность, протест против зла и стремление к окончательному смыслу плохо объясняются, если считать их лишь побочными продуктами безличных материальных процессов, не имеющими объективного значения. Они лучше объясняются в такой картине мира, где субъективность, истина, добро и личностная ценность не являются случайными иллюзиями.

Христианское мировоззрение предлагает такую картину. Оно утверждает, что мир создан благим, но поврежден. Человек несет образ Божий, но находится в состоянии нравственного повреждения. Зло реально, но не окончательно. Любовь, разум и совесть не сводятся к психологическому эффекту, а указывают на источник, превосходящий человека.

Поэтому вопрос о существовании Бога — это не только вопрос о происхождении мира. Это вопрос о статусе смысла. Если Бога нет, смысл существует лишь там, где конечное сознание его производит. Тогда он может быть важен для нас, но не обязателен сам по себе. Он может иметь большую человеческую значимость, но не получает безусловного основания.

Если Бог есть, смысл предшествует человеку. Человек не изобретает добро, а распознает его. Не создает достоинство, а получает его. Не делает любовь ценной своим решением, а обнаруживает в ней ценность, которая предшествует человеку.

Поэтому нигилизм в мире без Бога не является просто психологическим настроением. Он остается возможным выводом из картины мира, в которой до человека и помимо человека нет ни разумного источника, ни объективного добра, ни цели. Однако если такой человек продолжает утверждать, что любовь выше ненависти, что страдание невинных действительно зло, что человеческая жизнь обладает достоинством независимо от чужого мнения, — в таком утверждении уже слышится мысль, что смысл не исчерпывается личным выбором или общественным соглашением, а предшествует им. Это и может стать началом аргумента в пользу существования Бога.