- Публицистика
Вера как вызов (тезисы о вере, науке и «научном креационизме»)
Опубликовано: 08 сентября 2011
Автор
Попытки противопоставить науку и Библию, равно как и попытки «синтезировать» науку и Библию, исходят из неверной предпосылки, будто наука и религия говорят на одном и том же языке. Это не так. Для того чтобы понять суть проблемы, нужно уйти от поверхностного сравнения фраз, выдернутых из Библии, с фразами, выдернутыми из научно-популярной литературы, уйти на уровень глубже – к анализу специфики языка Библии. Или даже еще на уровень глубже – к анализу специфики религиозного языка как такового и специфики языка науки как таковой.
I
Христианская вера есть состояние духа (или, как теперь сказали бы, состояние сознания), при котором окружающий мир – мир ошибок и боли, мир смерти и тления – видится преображенным. Однако это видение преображенного мира никоим образом не отменяет трезвое видение мира таким, каков он есть сейчас.
Мы видели смерть наших близких и знаем, как распадается человеческая плоть. Биология и биохимия могут детально описать нам необратимый процесс разложения живой ткани и органических веществ. Но христианин верит, что смерть – не конец и что неведомым нам образом человека ждет Воскресение. Эта вера есть вызов научному, биологическому знанию о необратимости распада живой материи. Вызов не в смысле того, что биология и биохимия ложны, и нужно спешно придумывать какую-то православную или креационистскую биологию, а в смысле того, что в мире есть ракурс, недоступный науке. В этом ракурсе, в свете Воскресения, все оказывается иным. Но свет Воскресения лежит за пределами биологии.
Для либерально-моралистического толкования Библии рассказ о Воскресении – басня, служащая нам нравственным уроком («сказка ложь, да в ней намек»). Но наша вера – это вера в Воскресение, а не в нравственно-аллегорические выводы из предания о Воскресении.
Кажущейся противоположностью такому либерально-моралистическому толкованию является буквально-фундаменталистское толкование, которое пытается любой ценой впихнуть содержание христианской веры в рамки «научной картины мира». Для этого оно перетаскивает библейский текст, предложение за предложением, в жанр научно-популярной литературы, игнорируя принципиальную жанровую и языковую разницу между древним текстом и современными научно-популярными книжками.
Эти две спорящие друг с другом модели толкования пытаются поставить читателей библейского текста перед дилеммой: либо впихнуть содержание христианской веры в рамки «научной картины мира», либо низвести его до статуса нравоучительной басни. Но дилемма эта ложная: она исходит из той посылки, что единственная реальность есть реальность этого мира, какой ее описывает научная литература, а все остальное – сказки.
Общей чертой этих двух, казалось бы, противоположных толкований является то, что мир преображенный, мир, освещенный светом Воскресения, в них отсутствует. Отсутствует и там, и там. Общим является отрицание эсхатологической реальности, реальности мира, залитого не светом сегодняшнего дня, а светом Дня невечернего.
Наука говорит о мире, каким мы видим его из этой жизни, изнутри этого мира. Вера говорит о мире глазами Бога, о мире, каким мы увидим его из эсхатона. Наука и вера говорят о разном.
«Научное и религиозное познание имеют совершенно различный характер. У них разные исходные посылки, разные цели, задачи, методы. Эти сферы могут соприкасаться, пересекаться, но не противоборствовать одна с другой… религия не занимается вопросами устройства материи» («Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», XIV глава).
Два видения – видение мира, каким он есть здесь и сейчас, и видение мира, залитого светом Дня невечернего – сосуществуют в сознании христианина, не подменяя друг друга.
Мне могут напомнить про концепцию двух истин, популярную в католическом богословии, но я не стал бы так говорить. Мир один. Однако верующий видит его как бы в двойном освещении. Мир, каким мы видим его сейчас, глазами истории, и бросающий вызов этому видению образ мира, залитого светом эсхатона.
Между этими двумя видениями мира невозможен синтез.
Но надо сказать, что вообще и в современной науке, и в современной культуре прошла эпоха логических и рациональных синтезов. В отличие от того понимания мира, которое господствовало в античности и средневековье, в современном мироощущении разные фрагменты мира описываются разными системами терминов, в рамках разных парадигм, которые на логическом, рациональном уровне не сводимы вместе и не сочетаются друг с другом.
Стремление к синтезу разных видов знания, причем именно к синтезу, облеченному в рациональные термины, характерно для античности и средневековья. Важнейшая черта современного мира – сосуществование в сознании индивида или в сознании человеческой культуры разных парадигм, которые на логическом, рациональном уровне не сводимы вместе и не сочетаются друг с другом.
Логическая неснимаемость противоречия отнюдь не означает, что оно не может быть снято на ином уровне. Есть логика, а есть музыка с ее над-логическими сочетаниями тем и мелодий внутри симфонии. Сосуществование разных парадигм в рамках единой культуры или единой личности возможно не посредством логического синтеза, а в отношениях диалога, полифонии, вызова, логически не снимаемого противоречия.
Идеал научно-исторического исследования – построить машину времени, которая могла бы перенести историка в прошлое, чтобы он увидел прошлое из прошлого. Христианская вера предлагает нам не машину времени, а, если позволительно так выразиться, «машину вечности» – увидеть и прошлое, и настоящее не из прошлого, а из эсхатона – глазами Бога.
Есть притча про разговор человека и ангела.
«К человеку обратился ангел:
— Хочешь, я покажу тебе твою жизнь?
— Хочу, — сказал человек.
Ангел поднял его над землей и человек увидел свою жизнь и две пары следов, идущих рядом.
— Кто это рядом со мной? — спросил человек.
— Это я, я сопровождаю тебя всю твою жизнь, — говорит ангел.
— А почему иногда остается только одна пара следов?
— А это самые трудные периоды твоей жизни, — говорит ангел.
— И что же, ты бросал меня в самые трудные минуты? — возмущенно спрашивает человек.
— Нет, это я нес тебя на руках, — отвечает ангел…»
Человек увидел свою прожитую жизнь глазами Бога – из эсхатона. И увиденное оказалось радикально не похоже на то, каким он видел свою прожитую жизнь изнутри ее самой – из истории.
Христианская вера есть вызов обыденной картине мира (и заодно научной картине мира). Однако вызов веры не оспаривает ни истинность научных гипотез, ни истинность обыденного здравого смысла, он всего лишь говорит: эти гипотезы, этот здравый смысл – не есть последняя истина.
Последней истиной, точкой отсчета для христианской веры является эсхатон, «последний День». Весь Новый Завет проникнут ощущением близости этого Дня; без этого эсхатологического напряжения, вне контекста этой близости нельзя понять ни Евангелие, ни послания, ни Апокалипсис.
Вера как вызов. Именно так она и воспринималась апостолом Павлом («для иудеев соблазн, для эллинов безумие»). Именно так она воспринималась во времена римских гонений. Именно так она воспринималась при советской власти. Такова на самом деле суть христианской веры в любую эпоху. Даже в ту эпоху, когда власть пытается прикинуться христианской.
Этическим коррелятом к этому мировоззренческому вызову является Нагорная проповедь: в Новом Завете мировоззренческий и этический вызовы неразделимы друг с другом.
Фундаментализм пытается убрать соблазн этого мировоззренческого вызова, вписав его в научную картину мира. Точно так же, как консервативно-политизированное христианство (коррелирующее, как правило, с фудаменталистской экзегезой) пытается убрать соблазн и радикализм Нагорной проповеди, чтобы вписать ее в консервативно-привычные гражданско-правовые нормы.
II
Наука и вера различаются как своим предметом (мир, увиденный из истории – мир, увиденный из эсхатона), так и своим языком. О реальности мира, преображенного светом Воскресения, христианская традиция говорит не научным, а религиозным языком – и важнейший вопрос любого богословия есть вопрос об онтологическом статусе религиозного языка.
Каждый вид дискурса (бытовой, научный, религиозный, поэтический) следует своим правилам и имеет свои ограничения. В основе всего многообразия различных видов дискурса лежит обыденный, бытовой язык. Язык религии, язык науки – своего рода надстройки над обыденным, бытовым языком. Но надстраиваются они по разным законам и в разные стороны.
Язык науки характеризуется точностью, однозначностью и формализуемостью. Научные утверждения и гипотезы должны удовлетворять критериям верифицируемости и фальсифицируемости. Фальсифицируемость означает, что научные гипотезы, принятые ныне, могут впоследствии отвергаться (например, при смене научных парадигм или при обнаружении новых фактов).
Платой за точность и формализуемость является то, что некоторые, причем важнейшие для человека, вещи не могут быть адекватно описаны на формализованном языке науки. Человек постигает окружающий мир с помощью метафор. Метафора для человека – не просто художественный прием для описания окружающего мира, но способ увидеть в этом мире смысл и связь, осознать смысл этого мира. Однако именно метафоры выкидываются за борт, когда мы стремимся к научной точности, однозначности и формализуемости.
Наука не смогла создать такую модель работы человеческого сознания, которая объясняла бы феномен свободы человеческой воли, свободы выбора. И дело не только в том, что современная биология или современная биофизика, или современная физика ещене может этого объяснить. Наука в принципе не может дать такого объяснения, поскольку все, что она описывает, – будь то на уровне элементарных частиц, молекул, клеточных структур или нервных сигналов – может быть описано либо как необходимое, либо как случайное. Третьего не дано. В языке науки нет способа описать такое действие, которое, не будучи необходимым, не было бы случайным. Меж тем сознательный выбор разумного существа по определению и не необходим и не случаен.
Литература, эссеистика описывают внутренний мир человека значительно адекватнее, чем биохимия мозга. Язык изобразительного искусства передает смыслы, которые не могут быть переданы языком формул. Но язык искусства не поддается формализации.
Между литературой и эссеистикой, с одной стороны, и точными науками, с другой стороны, лежит область гуманитарного знания (литературоведение, искусствоведение, музыковедение). Это даже не область, а целый спектр областей, какие-то ближе к эссеистике, какие-то ближе к точным наукам. И легко заметить, что чем глубже в той или иной области гуманитарного знания затрагивается внутренний мир человека, тем труднее эту область знания формализовать. Напротив, чем больше мы формализуем ту или иную гуманитарную дисциплину, приближая ее методологию к естественнонаучной, тем больше эта дисциплина дегуманизируется.
Словно какой-то закон кладет предел человеческому вéдению: «Ты можешь говорить точно – но не о главном. Или о главном – но не точно».
Что касается религиозного языка, то очевидно, что он еще дальше от языка точных наук, чем язык гуманитарного знания. В гуманитарном знании есть одна переменная, плохо поддающаяся формализации, – человек. В богословии таких переменных две – человек и Бог. Поэтому язык богословия, в частности, язык библейского повествования предельно далек от языка точных наук.
Однако научно-технический прогресс последних столетий привел к тому, что научный язык удостоился незаслуженной почести считаться единственно истинным. Поскольку же широкие народные массы не в силах отличить научный язык от наукообразного, этой почести – еще более незаслуженно – удостоился научно-популярный язык, а также – совсем уже незаслуженно – язык наукообразного дилетантизма.
Для человека эпохи научно-технического прогресса научность равнозначна истинности. Восприняв это в качестве аксиомы, сторонники фундаменталистского прочтения Библии бросают в лицо своим оппонентам: «Так вы хотите сказать, что Библия ненаучна? То есть, что она неистинна?» Этими возмущенными восклицаниями фундаменталисты, по их мнению, защищают свою веру в Библию. На самом деле они защищают прежде всего свою веру в тождество истины и научности. Чтобы верить в Бога, им непременно нужно придать своей вере статус научности, а Библию превратить в учебник по всем наукам.
В основе такого подхода лежит обожествление научного (точнее говоря – если речь идет о «научном креационизме» – наукообразного) языка и дегуманизирующее презрение к языку образному, языку искусства и религии. А кроме того – нечувствие истории.
Ибо любой человеческий язык укоренен в стоящей за ним конкретной исторической культуре, связан с ней. Эта связь тем сильнее, чем больше в языке образных выражений и метафор. Текст формируется исходя из тех понятий и образов, которые подсказывает данная конкретная культура, формируется с опорой на свойственную данной культуре картину мира.
Текст, написанный для человека древнего Ближнего Востока, на языке древнего Ближнего Востока, исходя из тех понятий, образов и представлений о мире, которые были характерны для культур древнего Ближнего Востока, никак не может быть буквально переложен на язык современной науки. Такое переложение будет по отношению к древнему религиозному тексту еще большим насилием, чем по отношению к религиозному тексту, написанному нашим современником.
III
Общей чертой науки и религии – в отличие от их суррогатов – является ощущение мира как тайны, понять которую человеческий разум может лишь отчасти, и как загадки, которая становится тем загадочнее, чем больше ты вникаешь в нее. Этого ощущения нет в популярно-научном мировоззрении, согласно которому наука все уже открыла и доказала – а если ещене открыла, так скоро откроет. Это ощущение тайны пропадает и из религиозного мировоззрения, если мы считаем, что все уже давно разъяснено и растолковано, и нам остаются лишь гомилетические вариации на тему давно сказанного.
Наука строит гипотезы, которые обречены на смену при смене научных парадигм или при обнаружении новых фактов. Эти гипотезы плохо умеют говорить про человека и совсем не умеют говорить про Бога. Пытаться, опираясь на эти гипотезы, вставать в позу всеведущего есть ни на чем не основанная гордыня, hybris.
Религиозное созерцание видит то, что недоступно научным гипотезам – но видит неясно, догадываясь, словно отражение в тусклом зеркале (1 Кор 13:12), и излагает увиденное на языке, который сродни искусству, а не науке. Насильственное впихивание библейского текста в рамки научной картины мира тоже не дает человеку оснований ставить себя на место всеведущего Бога. Это тоже гордыня, hybris.
Взаимное непонимание науки и религии проистекает из-за того, что в диспут вступают два человека, каждый из которых мнит себя знающим больше, чем он знает на самом деле. При этом они еще и говорят на разных языках – а думают, что говорят на одном.
Что касается «синтеза» науки и откровения по образцу «научного креационизма», то он представляет собой уже двойную гордыню, сугубую hybris. Нечувствие разницы между языками науки и веры приводит к тому, что результатом такого «синтеза» оказывается смесь псевдонауки и псевдоверы. И забвение того, что мир есть тайна.
Комментарии (26)
"Меж тем сознательный выбор разумного существа по определению и не необходим и не случаен." - здесь следует убрать отрицание отрицания: "не необходим"=обходим. Это значит, что во фразе утверждается: Сознательный выбор разумного существа по определению совершается не случайным образом. Иначе, выбор объективен по определению, поэтому мы его называем сознательным - СОзнательным, знание совпадающее у одного субъекта и знания другого субъекта как минимум, как максимум - объективное, реальное. Такой выбор возможен только в рамках Нравственного Атеизма, когда мы, веруя в Бога, как исихасты храним молитвенное молчание о Нём, не облечённые священническим саном или не в пределах храма (неограничненные). Последнее означает (ограниченное) НАУЧНОЕ и никакой особой точности не содержит, кроме одного условия ограниченность законами сохранения. Магическое упоминание о какой-то якобы точности мешает взаимопониманию атеистов и богословов, что с обеих сторон является безнравственным. Нравственный Атеизм исходит из тождества науки и религии в пределе снятия ограничений.
Здравая и верная позиция, которую и я разделяю.
Полностью разделяю позицию М. Г. Селезнева. На традиционном экзегетическом языке я бы выразил эту проблему так: дилемма «буквальное / аллегорическое толкование» не дает выхода к типологической интерпретации (моральную оставляю в стороне). Однако следует заметить, что споры нового времени возникли отнюдь не на пустом месте, а сами отцы и учители Церкви давали этому пример. Так, Ориген в споре с Цельсом (и в иных случаях) защищает буквальный смысл библейских повествований — например, размеры ковчега. Свт. Василий Великий описывает Шестоднев в рамках аристотелевской физики. И ни тот, ни другой не апеллируют к «особому библейскому языку», который лежит совсем в другой плоскости, нежели язык научный. Поэтому проблема представляется более глубокой, и от нее не удастся избавиться даже такими правильными рассуждениями, как у М. Г.
Согласен с автором. Церковная интерпретация Библии - вовсе не в плоскости буквализм/морализм. И ещё согласен с тем, что и у фундаменталистов-вербалистов, и у либералов-моралистов исчезает тайна. Эта тайна отношений Бога и человека присутствует в теандрической структуре Писания, в человеческих словах которого содержится нетленное слово Божие. Те, кто эту тайну, этот тáинственный диалог пытаются втиснуть в узкуй гроб "системы", "науки", уничижают слово Божие. Верно заметил Шестов когда-то: "Человека кашей не корми, а подай ему систему". Verbum Dei и др. совр. документы, разработанные нашими братьями римо-католиками, мне кажется, являются попыткой вывести церковную интерпретацию Писания из искусственно навязанной ей дилеммы, призрачность которой показал в своей статье Михаил Георгиевич.
Основные идеи статьи безусловно симпатичны и помогают уяснению ряда псевдопроблем, волнующих, к сожалению, наше православное сообщество. Тем не менее, два момента представляются недостаточно продуманными.
1. Под "наукой" везде понимается именно естественная наука, под "формализацией" - приближение к форме математического естествознания. Соотв., не учитывается своеобразие формы гуманитарного знания, а также своеобразие проблематики возникающей не на стыке веры и естествознания, а на стыке веры и истории, веры и филологии - которая может быть гораздо более остра.
2. Суждение «Ты можешь говорить точно – но не о главном. Или о главном – но не точно» - выглядит очень красиво, однако, оно не позволяет различить (и в статье не проводится это различение, хотя казалось бы напрашивается в связи с его темой) - язык религиозный и язык богословский. Для автора они тождественны, однако богословская мысль явным образом отлична от религиозной жизни, будучи рефлексией относительно последней. Язык рефлексии, в том числе научной, и язык непосредственного выражения - два разных языка, и их отношения также не просты и нуждаются в разъяснении. Так же как и роль и место богословия, как науки, пытающейся расположиться внутри веры.
Уважаемый Константин Михайлович! Проблематика, возникающая на стыке веры и истории, отнюдь не безразлична для меня. Однако поводом для написания данной статьи послужило мое участие в дискуссиях по проблеме «наука и религия», где под «наукой» имелись в виду именно естественные науки. У меня возникло чувство, что промолчать – значит согласиться с бредом, когда люди считают, что компетентны решать проблемы мироздания, положив перед собой устаревший перевод Библии плюс «Квантовую физику для чайников». (В лучшем случае. А в худшем случае – брошюрку про «научный креационизм».) Этим чувством и обусловлено преимущественное внимание в опубликованной статье к «стыку» веры и естествознания.
На самом деле я гуманитарий, библеист, вот уже десять лет как читаю в РГГУ курс «Исторический контекст Ветхого Завета: история Сирии и Палестины 2-1 тыс. до н.э.». Поэтому «проблематика, возникающая на стыке веры и истории», о которой Вы говорите, мне более чем близка. Она – абсолютно согласен с Вами – в чем-то и более остра. Попробую, в качестве дополнения к статье, обрисовать подробнее свое видение этой проблематики.
Соотношение библейской Священной Истории с историей, какой ее откапывает лопата археолога, похоже, мне кажется, на соотношение икон новозаветного цикла с тем, как историк реконструирует одежду или архитектуру той эпохи. Не носили палестинские женщины того времени сафьяновые сапожки и пурпурные мафории! А мужчины под палящим солнцем Палестины ходили с покрытой головой, подобно тому, как Христа рисовал Поленов. Наше знание об одежде и архитектуре времен Иисуса – повод ли менять иконописные каноны? Или, отталкиваясь от византийской иконографии, следует объявить современные исследования быта Палестины I в. ересью? Или просто надо признать, что реалии древнего мира и иконография относятся к разным пластам бытия и сознания?
Историческая, филологическая - любая - наука жива деталями. Многочисленные статьи и монографии посвящены тому, где именно проходили стены Иерусалима, как точно происходила процедура распятия казнимого, какие буквы чеканили на монетах в таком-то году… Подлинно научное исследование начинается с мельчайших деталей.
Напротив, икона – это не совокупность деталей, а нерасчленимое целое. Икона Распятия есть визуальный аналог догмата о крестной смерти и о воскресении Бога вочеловечившегося. Одеяния стоящих, форма креста, пейзаж на заднем плане – всего лишь закрепленные каноном акциденции.
Догмат, выраженный в иконе Распятия, есть вызов, который наша вера бросает науке, «здравому смыслу», страху смерти и пустоте бытия. А византийская архитектура на заднем плане иконы Входа в Иерусалим не является догматом и не является вызовом чему бы том ни было (например, нашим знаниям о палестинской архитектуре I в.). Архитектура Иерусалима на иконах никоим образом не претендует на историческую точность. И в этом нет ни ереси, ни соблазна.
Библия для христианского богословия есть словесная икона Христа. Что касается истории Палестины на заднем плане этой словесной иконы, она некоторым образом отражает ту историю Палестины, которую наука пытается реконструировать по данным археологических раскопок, ассирийских и греческих хроник. Но никоим образом эти две истории не обязаны быть тождественны друг другу. И в этом тоже нет ни ереси, ни соблазна ни для кого, кроме фундаменталистов разных конфессий.
Здесь, я полагаю, верно (применительно уже к гуманитарной области), то, что я писал в основной статье применительно к области точных наук:
«Логическая неснимаемость противоречия отнюдь не означает, что оно не может быть снято на ином уровне. Есть логика, а есть музыка с ее над-логическими сочетаниями тем и мелодий внутри симфонии. Сосуществование разных парадигм в рамках единой культуры или единой личности возможно не посредством логического синтеза, а в отношениях диалога, полифонии, вызова, логически не снимаемого противоречия.»
"Читать и толковать Библию – это традиционно протестантский подход. Традиция Православия другая: в Православии человек познает истину опытно, постепенно поднимаясь по ступеням школы". (на этом самом сайте - http://www.bogoslov.ru/text/1943754.html)
"Не нравится мне идея о множестве переводов Библии. Лучше, когда есть канонический вариант... Иначе получается, что одновременно есть много версий правды..." (http://forum.pravmir.ru/showthread.php?t=16446#post153221)
Приходится объяснять людям самые азы, и то не факт, что выслушают и поймут. У Михаила Георгиевича получилось в этой статье очень ясно и конкретно, что и порадовало.
Уважаемый Михаил Георгиевич!
С общим пафосом Вашего текста я безусловно согласен. Действительно, это точка отсчета с которой может начинаться здравый разговор. К Вашим исследованиям отношусь с глубоким уважением, т.к. когда-то в начале 90-х посещал Ваши лекции в странном месте под названием Российский открытый университет. Отчасти поэтому мои вопросы и возникли: я же понимаю, что они не могут Вас не волновать.
Можно ли сделать из того, что вы сказали, следующие выводы, важные для моего вопроса http://eugenepro.livejournal.com/16612.html (http://eugenepro.livejournal.com/16612.html)?
1) некоторые выводы библейской науки противоречат положениям веры, если понимать противоречие как категорию логики (когда оба взаимоисключающих определения об одном и том же - истинны).
2) мы находимся в гносеологической ситуации, похожей на теорию двойной истины средних веков.
3) Но при этом мы можем совмещать эти две истины внутри своей личности и в культуре благодаря диалогу.
4) Диалог становится предпосылкой целостности в ситуации полифонической истины. Это, к слову, очень хорошо ложится в современную философию диалога: Бахтин, Бубер, Левинас и т.д.
П.С.: Илларион (Алфеев) все-таки упрощает. http://www.bogoslov.ru/text/1975217.html И так просто вера и научная методология не пакуются. Ваш подход мне значительно ближе. Илларион (Алфеев) все-таки упрощает. И так просто вера и научная методология не пакуются. Ваш подход мне значительно ближе.
Евгению. Наше отношение к проблеме религии и науки в чем-то схоже. По крайней мере мы оба не стыдимся своей веры и в то же время отвергаем фундаменталистскую интерпретацию этой веры.
Однако формулируем мы свое отношение к проблеме веры и науки по-разному. Я нигде в своем тексте не писал про «противоречие выводов науки и положений веры». Такая формулировка мне не менее чужда, чем «синтез выводов науки и положений веры». На мой взгляд, вступать друг с другом в отношения противоречия или синтеза могут положения, написанные на одном и том же языке – например, на языке науки. Можно, конечно, усмотреть противоречие между музыкой Моцарта и стихами Бродского, между живописью Дали и таблицей умножения. Но это будет противоречие в ином смысле слова, чем противоречие между научными системами Коперника и Птолемея. Это будет противоречие в метафорическом смысле слова «противоречие».
Кроме того, я не стал бы говорить про «две истины», потому что в выражениях «научная истина» и «истина веры» слово «истина» употреблено в двух разных значениях. Почти как глагол «идти» в знаменитом стихе Винни-Пуха: «Иду вперёд (Тирлим-бом-бом), и снег идёт (Тирлим-бом-бом), хоть нам совсем - совсем не по дороге!» Нельзя же сказать: «шли двое: Винни и снег». Т.е. сказать можно, но только с несерьезной интонацией!
В целом, Ваш пункт 2 мне ближе, чем пункт 1, Ваш пункт 3 ближе, чем пункт 2, а под Вашим пунктом 4 я, пожалуй, готов подписаться.
Вообще, мне кажется, Вы пытаетесь в n-мерном пространстве решить задачу, которая решается только в n+1-мерном пространстве. Это «дополнительное» измерение – измерение языка. Не в лингвистическом, а в «культурологическом» понимании слова «язык».
Говоря о докладе Митрополита Илариона Вы, видимо, имеете в виду слова: «Можно сказать, ученый, изучающий букву Библии с помощью историко-филологических методов, и богослов, сосредоточивший свое внимание на духовном толковании Писания сквозь призму святоотеческой экзегезы, смотрят на Библию с двух разных точек зрения. Важно понимать, что эти точки зрения не противоречат одна другой».
Эти слова из доклада Митрополита Илариона по-разному можно понимать. Я их понимаю так, как понял бы фразу: «Взгляд на мир с точки зрения физики и взгляд на мир с точки зрения живописи – два разных видения мира. Важно понимать, что эти точки зрения не противоречат одна другой». При таком понимании эти слова – просто квинтэссенция того, о чем я писал в статье про «Веру как вызов».
Спасибо, уважаемый Михаил Георгиевич, за ответ.
Вы не согласны рассматривать высказывания веры и науки по поводу одного и того же предмета как противоречивые в силу разности языков, на которых они говорят. Тогда, позволю себе сделать вывод, что языки науки и Библии относятся друг ко другу как параллельные прямые. Они не должны пересекаться. Правильно ли я понимаю, что Ваш ответ на вопрос - это аргументация, почему надо отказаться от него как от нерелевантного?
Но проблема в том, что в сознании многих веруюющих параллельные прямые таки пересекаются, и возникают противоречия. А если не пересекаются то (это больше похоже на мой случай) возникает ощущение раздвоенности.
Можно ли привести язык науки и язык веры к общему знаменателю (придумать метаязык), для того чтобы сравнить выводы обоих по отношению к тем предметам, которые находятся в общем поле юрисдикции?
Или у веры и науки просто нет "общего поля"? (Мне кажется, уважаемый Андрей Десницкий об этом). Вера - про то, что принципиально невозможно ни версифицировать, ни фальсифицировать. А наука - про другое. Вот они и разошлись по разным сферам и тянутся как параллельные прямые в бесконечность.
Но где пределы допустимого? Каждый решает этот вопрос сам, на свой страх и риск. Хорошо это или плохо, не знаю...
Вот что смущает. Как Евангелисты (имею в виду в основном ев. Иоанна), какими бы духоносными они ни были, осмелились вложить в уста Христа то, чего он на самом деле не говорил, фактически "прилагая и отнимая", позволяя исчезнуть "йоте", и факт чего пытается доказать библейская критика?
Например, ап. Павел четко отделяет то, что он говорит, пусть как апостол, но все же от себя: "Относительно девства я не имею повеления Господня, а даю совет, как получивший от Господа милость быть [Ему] верным.(1Кор.7:25)". Здесь все понятно и очень честно. Нет повеления, но я - апостол, и мое слово тоже имеет соль. Даю совет.
Почему к такой оговорке не прибегал ап. Иоанн?
Откровение Христа продолжалось и после его воскресения уже внутри Церкви, в частности в общине ап. Иоанна. Но зачем вкладывать слова позднейшего послекрестного откровения в уста Христа, еще не испившего смертную чашу? Вернее, я понимаю, зачем. Но, кажется, это не совсем честно.
Впрочем, если Вы как опытный библеист, скажете, что все автовысказывания Христа в ев. от Иоанна действительно имели место до распятия, я сниму вопрос как нерелевантный.
Примерно то же самое, на мой взгляд, и с четырьмя Евангелиями. Я и про Нагорную проповедь не скажу, что это точная запись одной-единственной проповеди, произнесенной в некое конкретное время на некоей конкретной горе точно в таком виде. Но это, несомненно, то, чему учил Иисус, как это учение запомнили апостолы и как это учение приняла Церковь. Примерно то же самое и с Иоанном.
Мне кажется, что раньше в апостольские времена было вообще иное понимание исторической достоверности, скажем, так другие правила герменевтики. Для нас идеалом фактичности является техническая запись разговора, с минимизированным присутствием искажающей человеческой субъективности. Например, стенограмма или видезапись. Для евангелистов, подозреваю, разница между фактом и его истолкованием имела значение гораздо меньшее. Не было отдельно факта и отдельно его интерпретации. Была единая структура факт-уже-как-то истолкованный. Поэтому евангелисты, особенно Иоанн так легко могли доистолковать, эксплицировать внутренние смыслы того, что только подразумевал, но напрямую не высказывал Христос. Как это делает Матфей, например, добавляя слово "духом" к фразе Луки "блаженны нищие".
Конечно, в какой-то момент возникло разделение между непоколебимым фактом евангельского высказывания и его толкованием. Но это, очевидно, случилось уже после закрытия канона. К тому же здесь уже была разница между фактом письменного общедоступного текста и его толкованием, и не между устным высказыванием, доступным только для некоторых свидетелей, и толкованием.
Константин Антонов сделал очень верное замечание. Мы можем сказать, что религия и наука - о разном. Но нельзя сказать, что религия и богословие - о разном. Религиозная жизнь, как заметил К.Антонов, пытается понять себя в богословской мысли, т.е. все-таки в богословских понятиях, а не только в метафорах. А богословские понятия уже могут вступать в противоречие с научными понятиями - хотя бы потому, что и богословская, и научная мысль должна подчиняться логике.
Пример: можно показать, что богословское понимание богочеловечества Христа как соединения в одном лице божественной и человеческой природ противоречит выводу новозаветной библеистики о том, что исторический Иисус ожидал эсхатологической катастрофы в самом ближайшем будущем.
Этот пример показывает, что между наукой и религией возможен реальный конфликт. Но этот конфликт - творческий. Он чрезвычайно полезен для богословия, т.к. стимулирует богословскую мысль ко все более и более глубокому осмыслению религиозной жизни. В нашем примере - к более глубокому пониманию богочеловечества Христа.
Поддерживаю Вашу позицию, уважаемый Александр. Конфликт возможен, более того, он есть, хотя, насколько я понимаю, Андрей Десницкий аргументирует позицию о том, что наука и вера имеют разные предмет, а Михаил Селезнев о том, что они имеют разный язык, а посему не могут конфликтовать друг с другом. Продуктивным это конфликт может быть на платформе диалога.
Хотя мне не кажется, что таким образом мы лучше понимает "Богочеловечество" Христа. Скорее, лучше понимаем, как развивается традиция и как работает последующее откровение (после Пятидесятницы), переосмысляя опыт встречи с Христом в период Его земной жизни, когда еще многое для апостолов было непонятно.
Я не говорю, что конфликта быть не может. Есть некое напряжение, которое, как тут уже было сказано, может быть источником творческого развития. Называть ли его конфликтом? В принципе можно, хотя я бы не стал. Но тут действительно и предмет разный, и язык разный, хотя есть и точки схождения.
Дело-то в том, что очень может быть, что богословские понятия не могут быть ничем иным, кроме метафор. Поскольку о той реальности, которую они отражают, не скажешь на языке понятий.
Взять, к примеру, то же понятие "природы", которое Вы здесь вспомнили. Отцы взяли это расхожее в их времена понятие, чтобы на доступном языке спасти парадокс Христа апостольской веры. Но уже давно замечено, что, строго говоря, взятое применительно к Богу как понятие, оно явно неадекватно. "Природа" - категория нашего языка, детерминирующая некий класс существ, общие признаки и свойства. Но Если Бог - Творец и Основа всего, то как Его детерминировать, какая у Него может быть "природа"? Он - "до", "выше", "глубже" (какая метафора Вам милее) всякой "природы".
Уважаемый Михаил Георгиевич!
Хочу поблагодарить Вас за интересную статью и попросить Вас прокомментировать следующее (было бы также интересно узнать и мнение других посетителей портала).
На мой взгляд, Вы сделали абсолютно бесспорное утверждение: “Весь Новый Завет проникнут ощущением близости этого Дня; без этого эсхатологического напряжения, вне контекста этой близости нельзя понять ни Евангелие, ни послания, ни Апокалипсис”.
И далее: “Вера как вызов. Именно так она и воспринималась апостолом Павлом («для иудеев соблазн, для эллинов безумие»). Именно так она воспринималась во времена римских гонений. Именно так она воспринималась при советской власти. Такова на самом деле суть христианской веры в любую эпоху”.
Хотя эти два утверждения в статье разделены строкой, по моему мнению, их необходимо рассматривать в едином контексте .
Но вот следующая Ваша мысль, заканчивающая второе утверждение, о том, что “даже в ту эпоху, когда власть пытается прикинуться христианской”, мне представляется, требует иллюстрации. Иными словами, каким образом “в ту эпоху, когда власть пытается прикинуться христианской” (давайте будем честными – в нашу эпоху), возможно «эсхатологическое напряжение»? Или речь идёт о способности отдельных верующих сохранять «эсхатологическое напряжение» несмотря на «издержки» деятельности власти, которая «пытается прикинуться христианской»?
Заранее спасибо.
Дмитрию Матвееву
Об этом и речь. Можно, конечно, капитулировать, отказавшись проводить грань между богословским понятием и метафорой. А можно продолжать мыслить в понятиях, меняя, уточняя и углубляя их. Вот два примера движения по второму пути. М. Скабалланович (автор статьи "Богочеловек" в издававшейся в 1900-1911 гг. Православной богословской энциклопедии) предлагает идти традиционным путем - попытаться строго разграничить во Христе знание человеческое и божественное. А П. Тиллих предлагает нетрадиционное понимание богочеловечества Христа, в котором вообще не используется понятие "природа", о неадекватности которого Вы совершенно верно пишете.
Вот Тиллих как раз идет по первому пути, настаивая на том, что любой разговор о Боге - символичен.
К слову говоря, я бы не назвал его христологический подход нетрадиционным, он мыслит в рамках уже сложившейся традиции, идущей как минимум от Шлейермахера.
Дмитрию Матвееву
Хотелось бы узнать поподробнее о связи христологии Тиллиха с традицией, идущей от Шлеермахера. Но формат комментариев для этого неудобен, и к тому же это далеко не всем интересно. Был бы Вам благодарен, если бы Вы написали мне об этом по адресу achern@ipu.ru (mailto:achern@ipu.ru).
Уважаемый Михаил Георгиевич!
Спасибо Вам за замечательную статью!
Но очень бы хотелось узнать на конкретном примере, правильно ли я понял развиваемые Вами взгляды.
Великий Потоп описан в Библии как всемирная, очень длительная катастрофа, которая должна была уничтожить все живое на планете, за исключением обитателей Ковчега.
Вместе с тем, человеку, знакомому с естествознанием, очевидно, что на нашей планете в обозримые миллионы лет не было Потопа, который бы уничтожил всех обитателей планеты. Бесследно такое событие пройти не могло, а следов нет.
Есть следы потопа, который был в Месапотамии примерно 3000 лет до н.э. Сохранились эпические тексты того времени, в которых отдельные фрагменты до мелочей напоминают библейское повествование. Довольно явно, что библейский текст был составлен на основе более древних источников.
Правильно ли относиться к библейскому тексту о Потопе, как к "иконе", в которой многие детали не соответствуют историческим реалиям (всемирность, длительность, высота подъема воды,
гибель всего человечества и животного мира, загрузка в судно Ноя всех животных нашей планеты)?
С уважением - А.П.
Современные "научные" представления о возрасте земли, совсем не научны, и основаны на сомнительных теориях, которые изначально не могут работать. Под эти теории подводятся разные методические инструменты, и даются цифры, которые ни один человек не в состоянии проверить в силу ограниченного времени своей жизни.
Это фантазии, при помощи якобы научных методов.
Это касается как определение возраста Земли при помочи изотопного метода, так и возникновения всего живого случайно из смеси органических молекул.
Эти теории никак не подтверждены экспериментально и напоминают споры ученных древности, что Земля покоится на трех китах.
Сейчас в области эволюционной теории и геологической примерно такое же состояние.
То есть речь идет принимает ли здравомыслящий человек такие лже теории или нет? Как он может оценивать реальность? Возможно ли ему настолько "запудрить" мозги, что он любую псевдотеорию будет принимать на ура или нет.
Нас учили 70 лет диалектическому материализму и большинство слепо верило и строило коммунизм, только малая доля народа осталась верна Богу. И не обязательно быть в большинстве, чтобы проповедовать истину.
А то что наука современная коньюнктурна и основана часто на тщеславии и гордыне, я думаю Вы и сами знаете.
К сожалению, многие клирики, в силу своего неверия, или может школьного зомбирования верят в непроверенные «научные» теории, а святому писанию не верят.
Как они могут верить в искупительную смерть Христа, наука в это тоже не верит!!!
Зачем они хотят совместить не совместимое?
Ложь и истину? Научные псевдотеории и откровения данные Богом святым?
Иногда они говорят, да мы верим в искупительную смерть Христа, но не верим в Его чудеса. Что он мог кого то воскресить. Наука доказала, что это не возможно. То что, эти священники продолжают совершать литургию и не изгнаны из сана, это большая боль нашей церкви. Своим неверием, своим греховным состоянием, они искушают многих людей приходящих в церковь, и отталкивают их.
Эти то священники и хотят сейчас протащить новое взаимодействие церкви с наукой, что де церковь верит святому писанию, но с оговорками, и что все в святом писании есть, все не подтверждается научными теориями. В особенности воскресение мертвых и жизнь будущаго века. В это они никак не верят и не хотят верить, наука этого не доказала.
Но я встречала много физиков, которые становились священниками и верили в 6 днев. И много биологов. Эти священники и есть соль Земли, праведники, которые могут верить и верят в истину, какой бы хай не был вокруг, как бы не глумились над ними псевдоученные в масках православных.
Вот и подумайте для чего Вы писали эту свою статью, для доброго дела, или служите делу тьмы!!!!
Статья более чем странная, она пытается совместить Веру и теории.
Теории временны. 100 лет назад возраст Земли исчисляли в один миллион лет, потом в 100 миллионов лет, потом 4.5 миллиарда лет.
И каждый раз надо изменять под эти теории религию? За 100 лет 3 разных оценки, с ошибкой на пять порядков!!!!!
Или нам надо верить, что не Бог создал человека, а он сам создался из обезьяны путем нескольких мифических мутаций?
В такую глупость можно верить, если не знать совсем основ молекулярной биологии.
В каждом виде есть свои уникальные кодирующие последовательности, которые, не могли произойти путем изменений, известных последовательностей - они уникальны. Механизма, как возникают такие последовательности современная наука не может предложить. Известные способы мутаций: делеции, инверсии, кроссинговер, инсерции, точечные мутации не могут приводить к принципиально новым последовательностям, а только к изменению уже существующих.
У млекопитающих есть уникальный ген кодирующий титин. Он является одним из основных белков кардиомиоцитов и отвечает за сокращение сердца. Длина этого белка составляет 34,350 аминокислот. 254 разных белковых доменов. Возникновение этого да и всех других белков невозможно случайным образом. Современная наука, не может описать этого.
Вся эволюционная теория основана на отрицании Бога, и акта творения. Наука не верит чудесам, то есть она не верит и в возможность воскресения людей, да и в самого Иисуса Христа. Более того есть ученые-историки, которые подвергали и подвергают сомнению вообще факт существования сына Божия, так как нет никаких исторических об этом свидетельств, например в качестве доказательства приводят Иосифа Флавия и других историков того времени.
Что мы должны в угоду этим научным теориям отказаться от Веры в Господа Иисуса Христа, в его Искупительную Смерть?
К этому, завуалировано, нас призывает автор этой статьи.