- Аналитический обзор
Церковь и постсекулярный мир
Опубликовано: 15 декабря 2009
Автор
С наступлением эпохи постмодерна на Западе постепенно стал меняться взгляд на место религии в секулярном обществе, причем так радикально по сравнению с предшествующей эпохой модерна, что исследователи заговорили о новом постсекулярном мире, приходящем на смену секулярному. «Переход к постсекулярной эпохе трудно локализовать во времени, как и грань между модерном и постмодерном в социокультурной истории Запада. Однако, очевидно, что эти два “рубикона” тесно связаны или являются разными измерениями одного и того же перелома», - пишет религиовед Александр Кырлежев.
Постмодерн, по словам Кырлежева, рождался на пафосе борьбы с тоталитаризмом (и здесь не столь важно светский он или религиозный). Ему удалось обезвредить репрессивную антирелигиозность секулярных идеологий, но в то же время именно постмодерн погрузил религию в пространство абсолютного культурного плюрализма и тем самым дал мощный импульс многообразию новых проявлений религиозности, но не развитию традиционных религиозных институтов. Абсолютная религиозная свобода породила множество синкретических культов и всеядность суперэкуменизма. Благодаря постмодерну стало возможным «Христианство» без Церкви и Крещения, как у Симоны Вайль. Но самое главное: в сознании человека в отношении религии были сформированы принципы вариативности, синкретичности и неопределенности представлений. «Постмодерн понял религию не как религиозную институцию, церковь, – отмечает религиовед. – Религия может присутствовать везде вместе и наряду с секулярным, однако не в старых формах. Например, не в форме церкви как социального и культурного института, претендующего на всеобщность, на доминирование в культуре».
Человек постмодерна хочет иметь религиозные взгляды, но при этом не хочет зависеть от религиозных институтов. Ситуация, когда каждый «сам себе режиссер» своих воззрений, очень характерна для этой эпохи. Причем часто эти воззрения формируются человеком по принципу конструктора из отдельных мировоззренческих блоков, которые удобно заменяются в случае надобности на другие – этим обеспечивается необходимый плюрализм. Таким образом, любой религиозный институт, претендующий на формирование полного и универсального мировоззрения, предстает тоталитарным гегемоном, которому не место в новом мире. Постсекулярный мир бросает Церкви вызов, на который та должна ответить из глубины своей религиозной традиции.
Здесь существуют одна серьезная опасность, с которой Церкви приходится считаться. Речь идет о деинституциализации, т.е. процессе потери Церковью некой единой институциональной общности и дроблении ее на частные толки, связанные с индивидуальным мировоззрением отдельных людей или групп.
Подмечая эту угрозу, публицист Аркадий Малер говорит о существовании этого процесса в реалиях Русской Православной Церкви. «Будучи единой структурой с единым официальным мировоззрением, она в то же время глубоко неоднородна с идеологической точки зрения, и в пространстве этой идеологической неоднородности есть такие составляющие, которые откровенно мешают Церкви делать хоть какие-то шаги, в своих собственных же целях», - пишет он.
Эти составляющие Малер определяет как «движение, которое понимает православное вероучение не как универсальное мировоззрение, обращенное к личности каждого человека, а как своеобразную этнорегиональную традицию с весьма специфической картиной мира, больше напоминающей воинствующее манихейство и оккультизм с элементами зоологического национализма, который парадоксально сочетается с «евразийским» гиперэкуменизмом, а также элементами царебожия, которое причудливо сочетается с мистическим народопоклонством». Это мировоззрение называется Малером «языческим», и, что важно отметить, оно «не имеет никакого институционального оформления и не совсем на него способно, оно скорее предстает определенным религиозно-политическим настроением, реальные масштабы которого отследить очень сложно», - вся эта «православная эзотерика» вполне в духе постмодерна.
Причем кажущееся на первый взгляд различие таких, например, явлений, как харизматизм или «движение против ИНН» при более детальном рассмотрении оказывается сходством. Эту тему хорошо раскрыл диакон Павел Сержантов в статье «Православие и харизматизм», опубликованной на портале Богослов.Ru.
Александр Кырлежев также отмечает, что «плюрализм в общерелигиозной сфере оборачивается не секуляризмом, а политеизмом. И даже в пространстве одной религиозной традиции нельзя уже просто говорить о невежестве или суевериях, но именно о своеобразном конструировании веры».
Ситуация, описанная Аркадием Малером, характеризуется приоритетом идеологий, чаще всего совершенно нехристианских, над собственно церковностью. Объединительный принцип кафоличности не работает там, где люди противостоят друг другу на идеологическом фронте. При этом постмодернистский релятивизм и акцент на индивидуальной религиозности только усиливает эффект деинституциализации.
Какой ответ может дать Церковь постсекулярному миру, чтобы с одной стороны сохранить единство традиционных для нее институциональных форм, а с другой – свидетельствовать миру о себе как о социо-культурной и одновременно мистической общности верующих, претендующей на полное и универсальное описание мира? Если такой ответ есть, то он только евхаристический.
Евхаристия сохраняет институциональность церковной общины как иерархической церковной единицы, собранной вокруг епископа. И одновременно становится проповедью единства Церкви как Тела Христова, тем самым являя миру Самого Христа. В то же время правильное отношение к Евхаристии помогает избежать искажений православной экклезиологии (таких крайностей, как экуменизм и изоляционизм) и показывает, в чем истинное единство церковного народа, и, если угодно, истинная идеология. Притом важно подчеркнуть, что совершение Евхаристии невозможно вне института Церкви.
Архимандрит Киприан (Керн) связывал «отсутствие правильной евхаристической жизни» с "расцерковленностью" современного общества». Если обратиться к истории, то можно увидеть, что кризисы церковности были тесно связаны с упадком евхаристической дисциплины, а в России ее ослабление сопровождалось подавлением института Церкви светской властью. Сейчас в Русской Церкви, напротив, наметился евхаристический подъем, и важно не упустить благоприятный момент. Ведь для того, чтобы успешно вести свою проповедь в постсекулярном мире и суметь выжить в релятивизме постмодерна, Церкви просто необходимо «спровоцировать» евхаристическое возрождение.
Аналитическая служба Богослов.RU
Комментарии (13)
Трудно разговаривать с безликим автором, назвавшим себя "Аналитической службой Богослов.RU". Интересно мимоходом спросить: как такой безликий автор думает участвовать в "Таинстве Евхаристии как основе церковной жизни христианина," ибо самое Таинство Евхаристии предполагает, что к Чаше в подходит не некий безликий аноним, а "имярек" - воцерковленный человек, которому в Таинстве вхождения в Церковь было наречено имя, и который затем лично получил, как основание своей будущей жизни в Церкви, "печать дара Духа Святаго". Или уже настолько пронизаны мы духом постмодерна, что и самую "основу церковной жизни" придется нам предварительно расчищать от копоти современной эпохи? Простите, это в качестве легкой иронии и с добродушной улыбкой на устах... Однако. Я искренне и сердечно сочуствую базовой концепции: постмодерн действительно является "серьезным вызовом существованию Церкви как института". Но если подумать чуть поглубже, что же, в действительности, следует из того неудобопонятного утверждения: "Выходом из сложившейся ситуации может стать обращение к Таинству Евхаристии как основе церковной жизни христианина". Простите - из какой "сложившейся ситуации?" И почему нам следует из ситуации той выходить? Что мы живем в эпоху постмодерна? Или что постмодерн является вызовом существованию некоего "института", который привычно и обиходно называется нами "Церковью"? И что это за "институт" - некое государственно-культурологическое общественное образование, освященное сединой веков хранилище антикварных лингвистических и материальных древностей и ритуальных услуг, который необходимо нам спасать от идеологического поветрия постмодерна? Да, нам необходимо ответить на вызов. Ответить не переосмыслением института в категориях нашей эпохи, а возрождением глубокой, полноводной жизни Церкви Христовой как благодатного богочеловеческого организма, Тела Христова, в центре которой наше живое общение - "приобщение", "причастие", "причастность" - Христу и друг другу в благословенном Царстве Отца, и Сына, и Святаго Духа, нахождение нашей общности в Едином Хлебе Небесном, в приобщение Священной Чаши Жизни. Будет ли такая осмысленная церковная жизнь "институтом" - кому знать? И еще, в качестве постскриптума: "Постмодерн, по словам Кырлежева, рождался на пафосе борьбы с тоталитаризмом (и здесь не столь важно светский он или религиозный)". Если учесть, что "модерн" рождался в пафосе реакции на философию эпохи Просвещения и на исторические реалии первой четверти века 19-го, а "постмодерн" - в пафосе реакции на "модерн" - я не совсем уверен, что утверждение Кырлежева в полной мере соответствует правильному пониманию философской и культурной подоплеки нашей эпохи.
Если говорить совсем просто, то Церковь как институт - это прежде всего единое церковное тело, в котором существует определенная иерархия членов. Постмодерн разрушает это тело и размывает эту иерархию. Посмотрите на некоторые протестантские деноминации и вы увидите, что такое потеря институциональности, когда каждый человек может быть сам себе священник, а иногда и епископ. Постмодерн выступает именно против институтов, как иерархических сообществ. И если для самой Церкви это может быть пока не очень актуально, то для российской религиозности сейчас постмодерн выступает большим искушением. Формировать религию под себя - это в духе постмодерна. По Кырлежеву, истоки модерна лежат в эпохе просвещения, насколько об этом можно судить по его статьям. p.s. Анонимный автор - вполне в духе православной традиции - в качестве ответа на легкую иронию. Аналитическая служба - это целый коллектив авторов.
Мне думается, что любой разговор о постмодерне ставит намного больше вопросов, чем на них отвечает, в том числе и о природе того самого "тоталитаризма", на пафосе которого - будто бы - рождался постмодерн. Если говорить о том, что постмодерн склонен выступать против институтов, как иерархических сообществ, то и тут необходимо внести уточнение: не всегда и не везде. Постмодернистская деконструкция не обязательно противоречит "традиционным" устоям, особенно если устои те искать не в модерне, а в предшествовавшей модерну античности, и не непременно приводит к деинституционализации; наоборот, она способна рождать и рождает институционализацию совсем иного порядка, причем внутри переродившихся институтов соблюдается и своя иерархичность. Опасность здесь совсем не в институтах, а в фундаментализации процессов мышления и окостенении институтов. Перерожденный в постмодерне институт становится неподконтрольным - и более неуязвимым - "старым" постмодернистским конструкциям, которые все еще предполагают совсем обычные "постмодернистские" правила игры. К примеру, восприятие исламским сообществом "Сатанинских стихов" - постмодернистской деконструкции Салмона Рушди. Деконструкция в стиле постмодерн может привести и к новому осознанию базовых ценностей, однажды разрушенных модерном, но требующих своего глубокого переосмысления. Посмотрите, например, на совсем необычное для православия недавнее перерождение -- допустим, даже временное -- института "вселенского собора" в "совещание глав автокефальных церквей" и установление территориальных епископских конференций. Совсем явно происходит некая в духе постмодерна -- но, тем не менее, и иерархическая, и институциональная -- деконструкция ранее сконструированных модерном привычных псевдоцерковных норм, которая имеет своей целью как раз не деинституционализацию Церкви, и не ее деиерархизацию. Шамбези - по крайней мере в североамериканском преломлении - ни в какой иной контекст, иначе, как постмодерна, не вписывается, но тем самым как раз и свидетельствует о неодекватности "старого" понимания институтов, как закрытых иерархических сообществ. И несмотря на обоюдное понимание того факта, что для российской религиозности постмодерн сейчас выступает большим искушением, думается, тем не менее, что некие временные искушения никак не смогут изменить самое природу Церкви, как соборного богочеловеческого организма, Тела Христова, и центрального значения для Нее евхаристического нашего общения, которого не может быть вне контекста как церковной, так и небесной иерархии.
Что касается процессов, проходящих в контексте собственно западных церковных образований - протестантства, римо-католичества - необходимо сказать, но и понимать, следующее. Протестантскую реформацию и последовавшую за ней римо-католическую контр-реформацию невозможно соотнести с античностью. Это детища модерна, возникшие на основании двух смежных эпох: эпохи так называемого "возрождения", и эпохи великих открытий, полностью перевернувших мироощущение западного человека, и породивших эпоху так называемого "просвещения", из которой и вышел модерн. Постмодерн, деконструируя присущий протестантской реформации и католической контр-реформации модерн, как раз и приводит к "христианству без Церкви", как в конструкциях Симоны Вайль, так и в конструкциях вырождающегося протестанского деноминационализма. Здесь для православия нет ничего нового и ничего удивительного - этого следовало и ожидать. Именно об этом "христианстве без Церкви" и писал свщмч. Иларион Троицкий еще в начале века 20-го, настоятельно обращая внимание своих протестантских собеседников на православное понимание, что христианства без Церкви нет и не может быть. Но это понимание - наше - является конструкцией не модерна, а античности. Собственно "наша" деконструкция модерна проявилась в перерождении исторической эпохи и иерархического института "Святейшего Синода" в востановленном патриаршестве. Проявилось оно и в богословском выходе из "вавилонского плена" западного богословия - а если говорить собственно об экклезиологии, то следует вновь и по-новому осмыслить Хомякова, митр. Филарета Дроздова, и протопресвитера Евгения Аквилонова, проложивших путь к деконструкции западного модерна, к "нео-античному" пониманию Церкви преимущественно не как института, а как Тела Христова. У митр. Владимира Сабодана есть отличное исследование на эту тему, его бы - как, впрочем, и Аквилонова - перепечатать и дать возможность более широким кругам церковной общественности ознакомиться.
Хотелось бы избежать некоторой односторонности в теме и ее осветлении. 1. Когда ставится вопрос о любой епохе в истории мысли (античности, модерне, постмодерне и проч.) и церковности, то следует понимать важные моменты. Достижения каждой епохи необходимо воцерковлять, причем пока епоха еще не окончилась. Так Отцы сумели воцерковить достижения античной мысли -- это составляющая патристики. Модерн и постмодерн -- ведь тоже имеют свои достижения. Но они воцерковлены намного меньше. В этом вся проблема. Если этого не делать, то возникнет проблема (она уже есть) отношения людей Церкви и мира. Ведь 2. Относительно понимания сущности Церкви. Здесь может возникать неправильный односторонний подход. Авторы публикации пишут, что единственное, что Церковь может противопоставить (ответ на вызов) постсекулярному миру -- это Евхаристическая жизнь. Но эта формулировка страдает односторонностью. Дело в том, что Евхаристия (Литургия) и Таинства никогда не могут рассматриваться как способ достижения победы. Причастие всегдл рассматривалось христианами не как средство борьбы, но как залог победы, как победа над злом в мире. Христиане не боролись со злом с помощью Таинств (например, первохристиане боролись с нечестием и преследованиями не Таинствами, но проповедью, святостью и благочестием жизни, а Таинства были залогом победы, той закваской, которая от Бога, которая не может погибнуть). Ошибочно неполно считать лишь, например, что Причастие служит для помощи в борьбе со страстями, и потому есть средство ко спасению. Нет, Таинства не средство, а залог спасения и победы, залог Царства и будущей жизни. Они мирны, потому что не для войны. Они уже победа, Христова Победа, которую необходимо принять. Таинства -- это сердце Церкви, Невесты Вседержителя, поэтому сердце должно быть чистым. Постмодерну и модерну просто нечего противопоставить Таинствам, поскольку они их не ведают. Ведь они -- эпохи именно человеческой мысли, а Таинства -- действия Бога и людей. Поэтому неправильно считать, что постсекулярному миру Церквоь должна "противопоставить" Таинства. Таинства вообще не являются "противопоставлением" миру. Таинства потому и Таинства, что они неведомы никакой епохе, они ведомы Богу и Церкви. 2. Но как же "вызов" постмодернизма? На вызов мысли следует отвечать мыслями. На вызов дел -- делами... Плохо, что многие христиане забыли об этом. Они думают, что Таинства -- то, что их спасет. Но они поступают, как раб лукавый из притчи о талантах. Тот имел один талант и зарыл его в землю... Господь же судил его. Например, богословы просто как имеющие талант богословия доджны принести прибыль. Поэтому пусть каждый богослов думает о том, чтобы воцерковлять то хорошее, что есть. Также всякий верный. Плохо, если лишь повторять традицию. Это просто зарывание таланта... Если же есть у верных боязнь согрешить в том, что они не знают, то пусть молятся, советуются и проч., но работают. Помните притчу о работниках в винограднике. Последние трудились меньше, но получили награду. Так же будет с богословами и верными... Возьмите, например, период патристики. Ставились сложные вопросы, на которые непросто и опасно было искать ответ, ведь можно было стать еретиком, но верные искали... И даже те, кто ошибались, становились учителями потом (например, Ориген, хотя ошибся во многом, стал учителем многих Учителей и Отцов, и во многом определил направление христианской мысли). Если же таковых будет мало, то мир уйдет далее и далее от Церкви. 3.
Простите, но Малер и Кырлежев - это не источниковедение. Хоть я ни против первого, ни против второго ничего не имею. Особенно: "воинствующее манихейство и оккультизм с элементами зоологического национализма, который парадоксально сочетается с «евразийским» гиперэкуменизмом, а также элементами царебожия, которое причудливо сочетается с мистическим народопоклонством". Сами-то прочитайте. Чистый О'Генри.
Думаю, что с воцерковлением модерна у нас проблем не намечалось - модерн в мысли, искусстве, литературе, богословии воцерковлялся по мере того, как Церковь и народ Божий осознавали представляющиеся возможности жизни в модерне - шли в мир модерна с проповедью, творили церковное искусство, разрабатывали новые музыкальные формы, писали иконы, строили храмы, создавали духовную и душевно-воспитательную литературу, разрабатывали новое понимание вечных истин богословия сообразно и соответственно с развивающимся пониманием задач и целей жизни Церкви в миру. Внешнее "угасание" форм и мышления античности никогда не являлось препятствием для продолжающейся во времени жизни Церкви в современном ей мире, а "сохранность" институтов античности как самоцель - "охранительство" - никогда не понималось, и не принималось, в качестве высшего церковного императива. Церковь в мире модерна жила той таинственной внутренней "в Таинствах" жизнью, которая и присуща Ей в качесте императива внутреннего, несмотря даже на проявления некоторого затемнения церковного сознания народа Божия. С так называемым постмодерном не всё так ясно только лишь в том смысле, что исторического опыта жизни Церкви в эпоху "постмодерна" почти еще нет: не прошло еще и столетия с того момента, как нам философы впервые объявили, что вступили мы в эту эпоху, и назвали её своим именем. Не прошло еще и четверти века, как Жак Деррида побывал в Москве, и поднял собственно русский разговор о "деконструкции" "логоцентризма", который объявил качеством западной мысли. Ну а мы, приобщаясь к западной мысли, начинаем понимать, что постмодерн является "уже" вызовом обществу и привычной обыденной церковной нашей жизни, хотя сами мы "еще" не состыковались с той насущной проблемой, а с чем же это все есть... Продолжая мыслить категориями модерна, мы тщимся опознать постмодерн, не понимая "еще" того, с чем западные мыслители "уже" состыковались: подвести деконструированного темпераментного жеребца к водопою можно лишь, надев ему деконструированную уздечку или недоуздок, привязав деконструированный повод, и предварительно позаботившись о деконструкции воды. Или же, не беспокоясь об уздечке, накинув ему на деконструириванную шею деконструированный аркан.
Не вполне понятно понятие «постсекулярности». На чём оно основано? Процессы в политике, социальной сфере и – главное – в массовой культуре и образовании наглядно показывают нам чисто секулярные достижения. Что Церковь этому противопоставит? Модерн есть индивидуализация? Допустимо ли говорить, что Постмодерн есть «клубизация», глобальная цивилизация «тусовок», и то, о чём мы, православные, последнее время усиленно говорим, - возрождение общины – вполне укладывается в эту «тусовочность». Как объяснить «деконструированному» человеку, что Церковь – не одна из тусовок (Постмодерн) и не социальный институт (Модерн), но вневременное Тело Христово, вне Которого нет спасения?
Кирилл, в ближайшее время на портале выйдет статья об осмыслении понятия "постсекулярное" на основании русскоязычной периодики. В понимании этого термина не все так просто, есть как минимум два различных подхода к проблеме. Что Церковь противопоставит всему, что вы перечислили? В статье, на мой взгляд, довольно четко сказано, что Церковь может противопоставить миру только Таинство Евхаристии, как явления вневременного. Если община строится вокруг Евхаристии, то "тусовочность" в ней должна отходить на задний план. Все остальное - это уже вопросы практической реализации этого принципа.
Большой, обходной путь, Андрей. Лучше бы не теоретизировать с "постсекулярностью" - там, поверьте, конца-краю нет - а просмотреть вполне эмпирический опыт современных общин, которые можно идентифицировать в качестве евхаристических. Что там происходит и не происходит, сбывается и не сбывается. Если то, что Вы пишете, - Евхаристия как "супероружие" (попрошу понять правильно) против секуляризма - имеет место, то это в конечном итоге должно выходить на уровень социологии. В евхаристической общине мы должны получать соответствующий нравственно-психологический тип. Пока, к сожалению, это больше похоже на самовнушение: solo Eucharistía. Люди много говорят о евхаристичности, тогда как из этого круга не находится, пардон, единственного постоянного псаломщика, помогать о. Агафангелу в Тикси. Наверно, так всё же не должно быть, и построение жизни христианина вокруг Евхаристии должно приводить его к более целостному, собранному, жертвенному образу. Также интересна в этом плане история общины о. Александра Шмемана - пожалуй, самой евхаристичной, если можно так выразиться, среди всех, что мы можем представить.
Мне кажется, что должна быть и теория, и практика, а не только чистая практика. Опыт общин - это совсем отдельная тема, тоже надо сказать очень интересная. Я, кстати, думаю, что общины не должны быть одинаковыми. От определенного элемента собрания "по интересам" отойти невозможно. Но мне кажется, что это даже неплохо. То, что нас объединяет должно быть использовано. Но, конечно, необходимо соблюдать определенный баланс. Евхаристия не является "супероружием" против секуляризма - об этом в статье нет ни слова. Она является "супероружием" (в вашем правильном понимании) против деинституциализации (простите за нагромождение терминов) Церкви. На мой взгляд, довольно грубым, но все же точным примером могут служить протестантские деноминации, которые утратив понятие о Евхаристии, как о Таинстве стали бесконечно делиться и выхолащиваться. Надеюсь понятно, что я имею ввиду. Мне кажется, что люди много говорят об евхаристичности и не делают никаких шагов к ней потому, что не могут собственно понять, что такое эта самая евхаристичность, какие формы она должна принимать. Евхаристичность ли то, что они подразумевают. И если все-таки считать, что не все из этих людей демагоги (мы должны придерживаться в каком-то смысле презумпции невиновности), то разглагольствования о Евхаристии в ущерб практике, являются ни чем иным, как попыткой проговорить возможные пути. Ведь, чтобы понять, лучше все проговорить. А вот когда поняли, тогда дело за практикой. Так я вижу современную ситуацию.
В таком случае предлагаю подумать о возможности воссоздания церковной общинности в нашем обществе, впитавшем как эссенцию "светскости" в постсоветский период, так и советскуое противопоставление человека-человеку (на классовой основе). Предлагаю вашему вниманию на эту тему мою статью "Необходимость в Дугине", находящуюся на моём сайте tovbin.ucoz.ru и недавно опубликованную на "Евразии".
Теория нужна, но теоретизировать не всегда означает строить теорию, к сожалению. Я знаком с этим классом работ, в которых выводятся модели существования религии в современности. Это всегда очень большая, важная и концептуальная современность (секулярность) и маленькие религия и Церковь. Безответственная область, не похожая на теорию и ничем не поверяемая, в которой импозантные люди бросают разные футуристические тезисы, рассчитывая угадать и попасть в жилу, став, кто Ницше, кто Марксом, кто Хангтингтоном или Фукуямой. Потом, в итоге вылетает и на всё садится исландский пепел и те же самые кажимости, как у Фукуямы, складываются по-другому, в какой-нибудь противоположный продукт. Не будет, там, конца истории, а будет мировая тирания. Не будет "богословия после Гугля", а "богословие после Эйяфьятлайокудль". И так - до бесконечности. "Галатею будут звать Лоренсией" (с). На мой взгляд, всё это ничуть не проясняет церковного дискурса, а интересно исключительно в плане анамнеза. Люди говорят о "постсекулярности" - вот он какой, северный олень... то бишь... специфические субпродукты, возникшие из диссоциации секулярного дискурса. Верят, хрен знает во что. Умные и уверенные, потому что кредитная карта, жизнь удалась и пр. Или наоборот: напуганы, фрустрированы, путают лево с право. Там на самом деле, если "не париться", везде отправным тезисом стоит убеждение, что современность сделала невозможной жизнь-в-традиции. В этом вся премудрость. Соответственно, религия вынуждена начать трудный поиск себя, на условиях, которые эту современность устраивают. Хотя неизвестно, что там на самом деле современность сделала возможным или невозможным. По-моему, сделала невозможной, вообще, жизнь. Впоследствии выяснится. Что касается опыта общин, то надо аккуратней смотреть. На поверхности может казаться, что институализирующий принцип - евхаристичность, хотя в реальности это апостоличность. Т. е., синтез достигается всё-таки, всё-таки (!) личностью пастыря-проповедника, который в свою очередь каким-то особенным образом актуализирует Евхаристию. Община же строится дальше вокруг него. А вне этого условия евхаристическая жизнь идет "по касательной" и ничего, к сожалению, не институализирует. Даже при намерении ввести на приходе известные принципы, наладить литургический строй. Справедливости ради, на это куда больше похоже. Все всплески у нас так или иначе связаны с конкретными фигурами, и по отшествии их начинается быстрый упадок.