- Публицистика
Светская культура и Церковь: поле взаимодействия
Опубликовано: 21 февраля 2012
Автор
Тема современного состояния отношений светской культуры и Церкви в России для меня совсем не ясна. Поэтому я начну с того, что мне ясно: с совсем кратких заметок о таких встречах в нашей истории. Их немного. Как известно, Александр Пушкин и великий русский святой Серафим Саровский были современниками, но представить их встречу (их взаимное знание друг о друге) немыслимо. Светская культура послепетровского времени и церковная жизнь располагались в разных пространствах. Первым разрывом этой изоляции была эпоха Серебряного века.
Те, кто занимается русской историей и русской культурой, знают, какие богатые плоды принесла эта встреча. Русские «религиозные философы», как называют Бердяева, Флоренского, Булгакова, Шестова и других, давно переводятся, читаются и обсуждаются во всем мире, и не только в собственно христианской среде. Темы свободы, личности, человеческого творчества, темы драматизма и парадоксальности христианской веры – среди главных тем Серебряного века, и они еще никогда прежде не были поставлены «в церковной ограде». Для православной традиции в России гораздо характернее была сосредоточенность на верности древнему, «вере отцов», на непреходящем и надвременном. Это отвечало монашескому, аскетическому, созерцательному характеру русской православной духовности. Работа с историческим, со здесь-и-теперь в русской культуре XIX века досталась художникам. Недаром в Достоевском часто видят источник всей русской религиозной мысли. Чувство исторического момента, вдохновение пограничной эпохи истории, которую они застали, русские религиозные философы принесли из светской культуры. Русская религиозная мысль во многом осталась мыслью художественной, художнической. Сама же идея художника и творчества в этом его характерном значении, несомненно, пришла в Россию из Европы, вместе со всеми новациями петровских времен. Православное Средневековье на Руси (в общем-то продолжавшееся вплоть до XVIII века) не знало этих послеренессансных образов художника и личного творчества.
Поздним продолжением этого вдохновения можно считать «новое христианство», как оно предстает в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго»: герой романа, дядя протагониста Николай Веденяпин, расстриженный священник, которому принадлежит весь круг идей романа о «новой истории» и «новом христианстве», о «человеке – художнике», напоминает собирательный портрет русского религиозного философа Серебряного века[1].
История русского православия в ХХ веке развертывалась не только в географических границах РСФСР, но и в обширной русской диаспоре, возникшей из послереволюционной эмиграции, в которой оказались люди, составлявшие цвет русской культуры. Здесь (и особенно во Франции, в Русском студенческом христианском движении, в парижском Свято-Сергиевом Подворье) продолжалась «православная весна» Серебряного века, встреча православия и творческой культуры. Журнал «Вестник РХД», издательство YMCA-Press, публиковавшие и богословские труды, и поэзию и прозу светских авторов, и независимую общественную мысль, несли в себе дух этого просвещенного, светлого, дружественного к современному творчеству православия. Те из нас, кто имели доступ к сам- и тамиздату, жадно читали и переписывали эти запрещенные издания, и они исподволь делали свое дело.
В советской России у Серебряного века не было продолжения – и не могло его быть, по понятным причинам. Серебряный век отправили на «философском пароходе». Эти авторы принадлежали к запрещенным или полузапрещенным, труды их были известны очень немногим (по преимуществу через парижские издания). Наш широкий читатель узнает русскую религиозную мысль только с конца 80-х годов. И пока он, широкий читатель, по-ученически знакомился с только что открывшимися ему трудами Флоренского или Бердяева, он, как правило, не знал или не мог оценить, что сам являлся современником второй такой исторической встречи Церкви и светской культуры. Первым разговором о том, что происходило на теневой стороне, в неофициальном пространстве культуры конца 60-х – начала 80-х лет (эпоха, которую философ В.В. Бибихин назвал «новым ренессансом»), стал 4-серийный фильм А. Архангельского «Жара». Фильм обозначил эту эпоху, дал увидеть ее действующих лиц (естественно, далеко не всех); он и не пытался наметить темы, в которые в это время была погружена мысль ученых, художников, писателей, музыкантов. И понятно: задача проекта был другой.
Подпольное «возвращение к вере» интеллектуалов и художников 70-х годов после десятилетий принудительного атеизма чем-то напоминало «религиозное возрождение» Серебряного века – и в чем-то очень от него отличалось. Напоминало прежде всего непосредственным ощущением какого-то нового вдохновения, которое коснулось многих и которое несло в себе чувство освобождения, явления новой глубины, широко раскрывшейся перспективы. «Вдруг стало видно далеко вокруг», словами Гоголя. Церковь (точнее: христианство, еще точнее: очень мало определенная «религиозность»; М. Эпштейн, мой однокурсник по филфаку МГУ и уже давно американский профессор, описал этот феномен под именем «бедная религия») и свободное творчество, художественное и интеллектуальное, встретились, можно сказать, в катакомбах, потому что и то и другое подвергалось советской идеологией самым жестким гонениям. Если православная Церковь с самого 1917 года приобрела еще до сих пор несочтенное множество новых мучеников и свидетелей веры, то и свободное творчество показало множество своих мучеников и свидетелей, которыми стали лучшие художники, ученые и мыслители, убитые и затравленные за верность свободному человеческому гению и его истории.
За гремучую доблесть минувших веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов
И веселья и доли своей, –
так называет предмет своего исповедничества О. Мандельштам.
По утопическому проекту страна должна была к определенному году стать 100% безбожной, а искусство – 100% «пролетарским», то есть популистским и идеологически управляемым, как в своем «содержании», так и в «форме». Что касается мысли, необходимость в ней просто отпала: «единственно верное учение», вульгаризованный марксизм уже дал ответы на все вопросы, исторические, социальные, естественнонаучные (исходя из этого громили «чуждые», «идеалистические» и «буржуазные» направления в биологии и лингвистике, и во многих других областях исследования). Единственной разновидностью человеческого творчества, в которой это государство нуждалось и которую превозносило, была техника, обещающая «победу над природой». Все эти утопические проекты – ни первый (тотального безбожия), ни второй (целиком управляемого искусства), ни третий (целиком идеологически контролируемой науки) – не осуществились во всей чистоте. Но и в своем частичном исполнении они оставили по себе реки крови, общее понижение ментального потенциала страны, всеобщее невежество во множестве гуманитарных областей.
Ветер освобождения, который неожиданно поднялся в конце 60-х, сблизил свободную светскую культуру с духовной традицией – и с гонимой Православной Церковью.
И эта встреча, как первая, о которой мы говорили, религиозный ренессанс начала XX века, принесла плоды, уже получившие мировое признание (фильмы А. Тарковского, музыка А. Пярта, В. Сильвестрова, проза Венедикта Ерофеева), и те, которые еще начинают узнаваться (иератическая живопись М. Шварцмана, мысль В. Бибихина, поэзия Самиздата). Центральной фигурой этого «нового религиозного возрождения» в светской культуре, учителем для многих его действующих лиц стал С.С. Аверинцев. Имя Аверинцева известно в Италии. В настоящее время готовится большой том его работ на итальянском языке «Verbo di Dio e parola dell’uomo», построенный вокруг центральной темы его творчества – Софии Премудрости Божией. Обстоятельства времени, не допускавшие прямого богословского дискурса, способствовали возникновению особого рода, особого жанра: филологического в своих истоках, но выходящего к широчайшим герменевтическим перспективам. «Не было бы счастья, да несчастье помогло», по русской пословице. В целях конспирации, для отвода глаз начальства и цензуры, Аверинцев разработал виртуозный способ рассмотрения самых центральных тем веры и доктрины – в виде ученого комментария к какому-то, по видимости очень частному, моменту. Аверинцев умел писать – а мы умели читать его «прикровенное письмо». Так был найден язык богословствования и проповеди, которого прежде не было, – и который как нельзя лучше отвечал тому, что примет наш современник: размышление, разыскание без поверхностной морализации, без доктринальных деклараций, – непосредственно и глубоко вовлекающее читателя в сам мир действия премудрости, в мир смыслов и связей между смыслами.
Синтез светской учености, гениальной интуиции и личной веры в трудах Аверинцева открыл новые возможности и для светской гуманитаристики (они построены на идее общения, а не принятого как единственно «научный» отстраненного объективного описания), и для церковной мысли. Аверинцев, его словами, пришел «строить мосты над реками невежества» – тяжелого невежества, созданного «темными десятилетиями» советской индоктринации, когда железный занавес отделял человека не только от мировой современности, но и от всей культурной традиции. Аверинцев не был, тем не менее, просветителем в том смысле, что просто делился с «невегласами» своей сказочной эрудицией: он создавал новые смыслы – и в прямой связи с историческим моментом, который он очень остро чувствовал.
Если мыслители Серебряного века впервые в русской истории поставили, как я уже говорила, темы свободы, личности, истории, творчества как темы религиозные, то нервом аверинцевской новизны была, я думаю, тема новой рациональности (новой по отношению к рациональности просвещенческой – и уходящей корнями в библейское представление Мудрости)[2]. Наследник Серебряного века, Аверинцев в определенных моментах полемизирует с ним, внося в русскую религиозную мысль коррективы, которые заставила обдумать история XX века. Среди них – самое решительное отторжение любого утопизма и требование глубочайшей трезвости и диалогичности мысли («давать себя переспрашивать»). Вероятно, первым среди всех известных русских мыслителей Аверинцев переступил постоянное и фундаментальное разделение на Россию – и весь остальной (особенно западный) мир, не становясь при этом «западником», но видя свою страну как участницу мировой христианской цивилизации. Это важнейший переворот в многовековой инерции русской мысли. Словами философа В. Бибихина, Аверинцев дал увидеть христианство как общительность и общение, способное принять в себя все доброе из созданного человечеством.
Аверинцев еще не прочитан, не продуман и не усвоен ни нашей гуманитарной светской культурой, ни Церковью. Можно надеяться, что сделанное им принадлежит будущему – и как мне хотелось бы, чтобы это было близкое будущее!
Наследниками С.С. Аверинцева, как ни удивительно, стали не его коллеги-гуманитарии, а православное мирянское движение «Преображенское содружество малых братств», основанное свящ. Георгием Кочетковым. Это движение – совершенно новое явление в нашей церковной традиции, и вместе с тем в нем продолжается то, что начиналось в Серебряном веке и продолжалось в парижском Христианском студенческом движении. Среди многих отличительных черт Преображенского содружества (в Москве центр его составляет Свято-Филаретовский православно-христианский институт, а «малые братства» располагаются во многих городах европейской России и в Сибири) – глубокое почтение к культуре, отечественной и мировой, во всей ее сложности, и большое внимание к тому, что называется вызовами современности. Ежегодные конференции, которые проводятся в Свято-Филаретовском институте (на них съезжается не менее тысячи представителей малых братств со всей страны, приглашаются самые интересные люди светской современной культуры и богословы из других стран) каждый раз предлагают своим участникам значительные для церковной и общественной жизни темы. В частности, в 2011 году конференция была посвящена теме служения в Церкви и обществе. Признаюсь, нигде больше я не встречала такого открытого и заинтересованного общего обсуждения поставленных тем. Здесь готовится и уже происходит новая встреча светской культуры и Церкви, так необходимая нашей современности.
Мне много раз уже приходилось говорить о том, что современная гуманитарная культура, современное художественное творчество подходит к пределу истощения[3]. Социальный протест, пародия, невротизмы разных типов – вот и все темы, оставшиеся для актуального искусства: уже не искусства отчаяния, как высокий модернизм, а искусства «после отчаяния». Мы знаем, что память о другом мире и другом человеке хранит христианское предание. Но вторая сторона нашего цивилизационного кризиса состоит в том, что и Церковь давно не порождает великих творческих созданий, как это было во времена Фра Беато или Андрея Рублева. Поэтому я говорю о том, что только встреча двух этих сторон открывает нам выход из тупика.
И должна признаться, что никакого другого места, где творческий дар может встретиться с христианским вдохновением, чем сердце человека, отдельно взятого человека, я не вижу. Чтобы это сердце не задохнулось от одиночества и не утратило широты всеобщего, ему нужен хотя бы узкий круг близких, тех, кто испытывает настоящую потребность в том, что он делает. Организационные усилия, культурные инициативы могут способствовать созданию пространства для такой встречи, но могут и мешать. У нас в России, на мой взгляд, они чаще делают последнее. Глубина и свобода, необходимые участники такой встречи, бегут публичных и казенных мест. В современной церковной прессе мы видим господство публицистики, обсуждение злободневных тем или моралистские сочинения. Голоса того, кто поднимет глаза над злобой дня – или увидит эту злобу дня в ее другом, глубинном измерении, как это было в трудах Флоренского или Аверинцева, там не слышно.
- См. Ольга Седакова. «И жизни новизна». О христианстве Бориса Пастернака. - Журнал Московской Патриархии 10, 2011. С.80-85.
- Я писала об этом подробнее в работе «Апология рационального».
- См, напр:. «Счастливая тревога глубины. Речь при вручении премии Вл. Соловьева», «В целомудренной бездне стиха. Речь при присвоении степени доктора богословии honoris causa». «Вопрос о человеке в современной секулярной культуре» и др.
Комментарии (30)
Невместимо. Автору не помешало бы объяснить, что она понимает под «культурой во всей ее разнообразии и сложности», к которой, дабы не прослыть мракобесом, следует относиться «с почтением». Была вот культура фашистской Германии или замечательная советская лагерная культура (пожалуй, не только была, но и остается). А еще – сложная такая гей-культура. Очевидно, что если к подобным культурам (ну, или субкультурам - чихать) относится к почтением, то шизофрения, глубокая и тревожная, обеспечена.
Уважаемая Ольга Александровна,
Вы написали весьма странную статью. О чем она? Вы сами-то хоть понимаете?
С почтением,
Сергей Демаков
После прочтения этого текста мне почему-то вспомнились строчки из "Дневника" о. Александра Шмемана об этой самой серебряно-светлой весне православия: "Продолжаю читать номер "Вестника" об о. Сергии Булгакове. Всё-таки это - "капризное богословие", очень личное и в каком-то смысле "эмоциональное". И потому - вряд ли "останется". И это можно, мне кажется, распространить на всю "русскую религиозную мысль" - на Бердяева, Флоренского, не говоря уже о Розанове <...> "Моё богословие..." Вот возьму и навяжу Православию "Софию", покажу всем, во что они на самом деле верят. И вот никому не навязали. И не потому, что "тёмные" люди, а потому, что это - не нужно".
Странное дело - Андрей Рублёв был величайшим творцом, однако как-то вот не удосужился "поставить в церковной ограде" тему человеческого творчества. А когда русские философы её наконец-то поставили, "новые творческие создания" так и не народились в Церкви. Вот уж поистине парадоксальность христианства... В чём же тогда "богатые плоды" встречи послепетровской светской культуры с Православием? Если только в творчестве о творчестве, да ещё в богословских фантазиях о премирной свободе и женственной Софии...
Мне кажется, что, по самому большому счету, темы ставят не люди, а жизнь, история. Люди их выражают - если это гении, то выражают гениально. Люди, в конце концов, учатся говорить на все новые темы. Поэтому ничего странного в том, что Андрей Рублев, сам творя, вопроса "не удосужился поставить", а кто-то после него - "удосужился".
Странным было бы как раз, если бы тема человеческого творчества тема развивалась только во внехристианской мысли. Антропологические темы, в т.ч. и творчество - это мейнстрим мысли по крайней мере с Просвещения.
Поэтому одно дело - удачно или неудачно. Но непонятно, что значит "не нужно".
На этом месте из дневников о. Александра в самом деле стоит остановиться. Большой вопрос, обязаны ли мы разделять его презрение к частному, личному "моему" как непременно второсортному и "капризному", противоставляя его общему, "сверхличному" и именно потому божественному (что, в общем, угадывается между строк). Здесь даже не видно интереса к реальным мыслительным удачам и неудачам тех же Булгакова или Флоренского, главный дефект обозначен - "личное", а потому ненужное.
За этим проглядывает вовсе не обязательно библейское, христианское, а скорее эллинское, остающееся почти безраздельной парадигмой церковного мышления. В том числе, надо сказать, и большинства религиозных философов, припечатанных о. Александром.
Во-первых, довольно странно приводить эту цитату из Дневников о. Александра в этом контексте, поскольку сам он полностью и целиком принадлежал как раз к культуре Серебряного века и русской эмиграции, никогда этого не скрывал, и ничего, кроме его настроения в определенный день она не выражает, а вот общий строй его творчества и в том числе Дневник, если его рассматривать как целое - подтверждает позицию автора статьи.
Во-вторых, довольно странно звучит словосочетание "библейское мышление", поскольку оно противопоставляется "эллинскому". Никакого другого мышления, кроме эллинского, в нашей средиземноморской ойкумене никогда не было. Люди в Библии мыслят очень редко: они пророчествуют, сочиняют притчи, псалмы, они могут обратиться к Богу с воплем, как Иов, но они не пишут философских трактатов и не оперируют предварительно определенными категориями. Именно поэтому из встречи христианства и эллинизма может возникнуть тема "религия и культура" и "религия и рациональность" как осознанная проблема. Как это и произошло в России в эпоху религиозного ренессанса, как это произошло в Европе в эпоху Ренессанса с большой буквы.
Можно критиковать предложенную в статье схему развития христианской мысли: от Серебряного века и эмиграции к Аверинцеву и общине о. Георгия - за ее явную одностронность и даже тенденциозность, но не признать значимость проблемы, поставленной в последнем абзаце статьи, на мой взгляд, просто невозможно. Нетерпимый тон многих комментариев это не опровергает, а подтверждает.
И я еще раз прошу модераторов как-то оградить авторов и участников дискуссий от личных выпадов - из-за них участие в работе портала становится затруднительным
Отвечено мне, но, видимо, все здесь, кроме абзаца об эллинском мышлении адресовано не мне - я-то как раз разделяю актуальность сказанного О.А. и могу только присоединиться к, мягко говоря, недоумению по поводу странных нетерпимых выпадов.
Что касается эллинского и библейского мышления - тема это большая и (на мой взгляд, к сожалению) мало оцененная русской религиозной мыслью, в целом предпочетшей (известно, как ее "помножил на ноль" Флоровский). Очень кратко, дабы не "растечься мыслию": во-первых, я бы все же не ставил знака равенства между мышлением и философствованием. Псалом, мидраш и т.д. - это тоже мысль, со своими предпосылками в типе религиозности, отношения к жизни и т.д. Во-вторых, при том, что самим религиозным философствованием мы действительно непосредственно обязаны эллинам, конкретный тип философии не статичен: скажем, после Канта мы уже имеем, мягко говоря, далеко не тотальный эллинизм.
В данном случае я привлек эту тему, реагируя на предвзятое отношение к личному в богословствовании как к чему-то третьесортному, все же присутствующее в этой дневниковой записи о. Александра. Думаю, едва ли одно только сиюминутное настроение стоит за такой оценкой. Думаю, извечный Платон стоит :)
«Церковь Христова будет существовать до скончания мира, так до скончания мира будут являться в ней для нужд Церкви избранные орудия Духа Божия.
архиепископ Филарет (Гумилевский)
Подлинное ведение (гносис) неотделимо от харизмы, от просвещения благодатью, которая изменяет наш разум
Лосский В.Н. (Вера и богословие)
Пронзительное чувство благоговения, по которому мы так соскучились, сопровождает весь фильм. (http://www.pravoslavie.ru/jurnal/575.htm)
Игорь Винниченко Рецензия на фильм Павла Лунгина «Остров»
На вопросы отвечает: Марина Владимировна Бирюкова (http://www.mpda.ru/publ/avtor/55983.html)
http://www.mpda.ru/site_pub/771748.html (http://www.mpda.ru/site_pub/771748.html) (Рекомендую для Седаковой О.И)
Подобно пшенице, принесшей плод земледельцу в тридцать, шестьдесят и сто раз, семя благочестия будет удостоено небесных житниц.
Св. Андрей Кесарийский
«Человек: кризис и желание счастья. – антисхоластика.
Душа (человека) по природе христианка. Спасение, а не счастье, испытание, а не кризис. Промысел.
Евр.3:5 (http://azbyka.ru/biblia/?Hebr.3:5). И Моисей верен во всем доме Его, как служитель, для засвидетельствования того, что надлежало возвестить;
Евр.3:6 (http://azbyka.ru/biblia/?Hebr.3:6). а Христос – как Сын
Рекомендую толкование Феофилакта Болгарского.
Мне понравилось.
О продвинутых комментариях: фраза "Как известно, Александр Пушкин и великий русский святой Серафим Саровский были современниками, но представить их встречу (их взаимное знание друг о друге) немыслимо" относится еще в большей степени к нынешнему состоянию соотношения церковного богословия и светской гуматинаристики, чем в 19-м веке.
А если по делу, то наиболее интересно для меня - тема "новой рациональности" - "нервом аверинцевской новизны была, я думаю, тема новой рациональности (новой по отношению к рациональности просвещенческой – и уходящей корнями в библейское представление Мудрости)".
Надо таки найти время и почитать указанную книгу. Спасибо.
Очень уместно тут помянут о. Максимом Александр Шмеман. Хорошая параллель.
Ольга Седакова: "Светская культура послепетровского времени и церковная жизнь располагались в разных пространствах. Первым разрывом этой изоляции была эпоха Серебряного века".
О.Александр Шмеман: "Думал, в чем разница между, скажем, Пушкиным, с одной стороны, и "серебряными", с другой? В том (пришло в голову), что Пушкин жил в реальном мире, реальном обществе: его средой были гвардейские офицеры, "свет", в Михайловском - няня и "народ". "Серебряные" же живут и дышат, окруженные "литературоведами" и "литераторами", "специалистами" - кто по голландской живописи, кто - по запятым у Пушкина и т.д. Отсюда - впечатление искусственного мира, искусственного воздуха".
Как ни ярок Аверинцев, в нем всегда смущала эта некоторая "искусственность воздуха". У его наследников самоудовлетворение рационализированием приобрело признаки злой похоти. Да, всё по-прежнему складно, местами не без блеска, но в итоге-то что? "По губам меня помажет Пустота..."
Именно в культуре и просвещении, узнавании своей традиции, углублении, сейчас нуждаемся мы и наша Русская церковь. Дух невежества, неразборчивость в Предании и преданиях, недоверчивость и отсутствие простой дружественности все же исцелимы, если традиция взаимодействия церкви и светской культуры не останется в забвении. Я хочу сердечно поблагодарить автора за такое хорошее слово. Спасибо.
Не думаю, что наши комментарии уводят от заявленной темы прямо-таки в никуда. Сближение со светской культурой как путь узнавания церковного Предания - более чем пререкаемый замысел во многих отношениях. Само понятие "светскости" как синонима "культурности" появилось в эпоху Просвещения, идеологи коего связывали "свет" с рацио, не имеющим ничего общего с библейской и церковной Мудростью. В этом своём исконном значении "светская культура" оппозиционна культуре церковной и достаточно агрессивна по отношению к ней. Русские религиозные философы попытались воцерковить "просвещенчество", скрестив немецкую философию с Православием, но этот творческий замысел, инициированный В. Соловьёвым, едва ли удался. Отцы Церкви воцерковляли наследие античной культуры, которая ещё не знала Христа и была путём к Нему, русские же философы намеревались воцерковить культуру Просвещения, которая уже Его не знала и позиционировала себя как путь от Него - отсюда и такая разность результата. Сегодня можно попытаться воцерковить постмодерн, но с большой долей вероятности можно прогнозировать, что этот замысел окажется ещё болеее провальным. А для исцеления церковного сознания от духовного невежества вовсе нет нужды призывать его к дружественности в отношении светской культуры. Недоверчивость к ней именно сегодня, в постхристианскую эру, вполне оправданна и обоснованна. Понятие "светская культура" остро нуждается в конкретизации и дифференциации. Именно в отсутствии таковых - слабость текста уважаемой и ценимой мной Ольги Александровны.
Отец Максим! Действительно, можно долго и упорно спорить о дружественности между различными абстракциями, но акцент на "слабости текста" более красноречиво говорит о реальном отношении к автору статьи - конкретному человеку. Как говорится, флаг Вам в руки: покажите свои способности - конкретизируйте и дифференцируйте. Мне всегда казалось, что это можно делать без "открытия наготы" ближнего своего. И какое отношение к теме имеет то или иное членство участника дискуссии?
Отец Димитрий! А какое отношение к теме дискуссии имеет Ваш комментарий?
А что до отношения к автору статьи, то Вы прогадали - в отличие от обсуждаемого текста, моё отношение к его автору всегда было и остаётся почтительным. Потому я и вступил в дискуссию, что от такого автора ожидал много большего.
Госпожа Ольга Седакова,
Приношу извинения за свои наивные вопросы, адресованные Вам в предыдущем комментарии: тогда я понятия не имел о Вашем «творчестве».
Позвольте предложить и читателям форума «Богослова Ру» фрагмент одной из Ваших статей, надеюсь, всем нам на пользу:
«TOTUS TUUS.(«Целиком твой»)
Первыми словами, с которыми новоизбранный Папа Иоанн Павел II обратился к народу (в Риме в 1978 году), было “Не бойтесь!”. (…)
Его любили все, кому довелось его увидеть и услышать (а это миллионы на всех континентах), — и очень мало кто его послушал. (…)
Он был поэтом, богословом, философом. Он защищал вдохновение и красоту тогда, когда “свободные художники” поставили на них крест, объявляя “смерть автора”, “смерть письма” и множество других смертей. Он защищал разум тогда, когда современные мыслители почти единодушно разуверились в возможностях разума. Он говорил о культурном творчестве как о высшем осуществлении человека, тогда как сами “работники культуры” обнаружили в культуре и языке лишь “репрессивную структуру”. “Будем все-таки надеяться, что красота спасет мир, как сказано у Достоевского!” — сказал он на прощание в одну из наших встреч.
Он любил русскую культуру и прекрасно знал ее. В его энцикликах встречаются цитаты из русских поэтов, романистов, мыслителей (Хомякова и Вл.Соловьева, о. Павла Флоренского, о.Сергия Булгакова, Вяч.Иванова). Его влекла православная традиция, с красотой и богатством которой он советовал знакомиться своей пастве (ряд энциклик посвящен этой теме и вершинная среди них — “Orientale Lumen”, “Свет с Востока”, восхищенное и тонкое описание некоторых самых фундаментальных свойств восточного христианства). Он брал уроки исихастской “умной молитвы”. Он чтил византийские иконы, и молился перед образом Казанской Божией Матери, иконы, по его словам, спасшей его жизнь после покушения: ее он передал Русской Церкви в минувшем году. Поскольку мне довелось видеть Папу молящимся перед этим образом, я могу утверждать, что он решил отдать самую драгоценную для него вещь. Как она была принята, не хочется вспоминать в такие высокие дни прощания. Как Россия ответила на его любовь и великодушие, горько и стыдно думать. (…)»
Континент, 2005, № 124
Теперь никаких вопросов к Вам у меня нет, слава Богу!
С почтением,
Сергей Демаков, Вятка, Россия
Статья Ольги Александровны Седаковой и комментарии к ней свидетельствуют о том, что сегодня христианство и культура действительно говорят на разных языках. С отрывом от христианства культура утратила связь с источником, из которого она получала силу творить новые смыслы, и сейчас творит, в основном, только новые формы. Для христианства же уход из культуры означает самоизоляцию. Потому что язык средиземноморской культуры первых веков нашей эры, на котором христианство излагает свое вероучение, современным миром уже не воспринимается.
Поэтому я не думаю, что преодолеть разрыв между христианством и культурой под силу отдельным человеческим сердцам. Богословие могло бы облегчить эту задачу, переосмыслив спасение таким образом, чтобы культуре была отведена в нем самостоятельная роль (а не только роль ретранслятора церковного учения). На мой взгляд, серьезная попытка в этом направлении сделана Паулем Тиллихом. И это тоже один из примеров "новой рациональности".
А Ольге Александровне спасибо за то, что не оставляет попыток до нас достучаться.
А Вы не допускаете, что это Седакова уходит из культуры вместе с
остатками "серебряных" романтиков? Да, мастеровиты, поднаторели, но
неужели только за это будем им в ножки кланяться? И умолять: "постучите
нас еще, пожалуйста, по затылку". Тогда уж лучше кланяться Борхесу,
Джойсу... Фрейду... Ницше... "Лолиту" в воскресных школах изучать.
Уважаемый Олег Глаголев,
благодарю Вас за то, что ознакомились с моим комментарием, адресованном автору сообщения. Мне очень понравился тон Вашего письма, он очень добрый, христианский.
Я же, действительно, с почтением отношусь к каждому исследователю, однако взгляды филокатоликов разделять, извините, не могу.
В своих статьях пытаюсь дать иную, православную оценку и поэзии серебряного века, и трудам наших замечательных религиозных философов. Если Вам интересно - с удовольствием пришлю. Напишите.
Искренне Ваш -
Сергей Демаков, Вятка, Россия serge-demakov@yandex.ru
Уважаемый Константин Антонов,
удивителен Ваш призыв к модераторам "как-то оградить авторов и участников дискуссий от личных выпадов - из-за них участие в работе портала становится затруднительным". В каком из комментариев данной дискуссии вы усмотрели эти самые личные выпады?
Почему же слово можно предоставлять только Вам?
Госпожа Ольга Садакова, например, пишет:
"Чтобы это сердце не задохнулось от одиночества и не утратило широты всеобщего, ему нужен хотя бы узкий круг близких, тех, кто испытывает настоящую потребность в том, что он делает".
Но меня не вдохновляет вход в "круг" филокатоликов, и почему об этом нельзя сказать?
Удивили и такие слова г-жи О. Садаковой, заявившей:
"В современной церковной прессе мы видим господство публицистики, обсуждение злободневных тем или моралистские сочинения. Голоса того, кто поднимет глаза над злобой дня – или увидит эту злобу дня в ее другом, глубинном измерении, как это было в трудах Флоренского или Аверинцева, там не слышно".
А желает ли она слышать эти слова, слушала ли их? Знает ли Ольга Александровна, хотя бы, о существовании научно-богословского журнала "Церковь и время"? Знакома ли она с трудами его авторов?
Вот ее признание:
"Тема современного состояния отношений светской культуры и Церкви в России для меня совсем не ясна".
Не надо, может быть, взывать к модераторам - если есть, что сказать, отстаивайте свое мнение.
Сергей Демаков, Вятка
Согласна с тем, что проблема сейчас стоит гораздо более болезненно и остро, чем столетие назад, и что уходить от её решения невозможно.
Есть, увы и еще одна проблема, наглядно проявившаяся в дискуссии. Значительной частью народа культура почти полностью утрачена (чуть ли не в той же степени. что и церковность). Утрачена культура слышания и слушания (иначе откуда взялись бы отсылки к Андрею Рублеву в обсуждении статьи, посвященной проблемам послепетровского разделения между светской культурой и церковной жизнью). Утрачена культура общения (иначе откуда взялись бы откровенно - возможно, бессознательно - хамские реплики С. Демакова). Поэтому. как мне кажется, прежде чем ставить задачу сделать своё сердце местом встречи "творческого дара с христианским вдохновением", нам всем нужно ставить перед собой задачу возрождения в самих себе утраченной культуры и достижения как можно большей полноты церковности.
Всё не так уж и плохо с культурой слушания и слышания, если только не расценивать способность критически мыслить и задавать вопросы за признаки её отсутствия. Отсылка к Андрею Рублёву "в статье, посвящённой проблемам послепетровского разделения между светской культурой и церковной жизнью" дана самим автором статьи, вовсе не мной. Читайте внимательней предпоследний абзац статьи. Там ещё и "современная гуманитарная культура" и "современное художественное творчество" помянуты, а ведь они тоже не имеют отношения к послепетровской России. Я читал внимательно...
Не стоит обвинять оппонентов в некультурности, когда просто не хочется вступать с ними в содержательную полемику.
Ольга Александровна пишет: "как известно, Александр Пушкин и великий русский святой Серафим Саровский были современниками, но представить их встречу (их взаимное знание друг о друге) немыслимо. Светская культура послепетровского времени и церковная жизнь располагались в разных пространствах. Первым разрывом этой изоляции была эпоха Серебряного века".
Но это не совсем так. Действительно, Пушкин и Серафим Саровский не встретились. Но зато позже встретились и общались преп. Амвросий Оптинский и Ф.М. Достоевский. Оптина пустынь во второй половине 19-го века была тем местом встречи церкви и культуры: Гоголь, Толстой, Достоевский, Тургенев, Соловьев... Я особенно выделяю именно встречу Достоевского и преп. Амвросия потому, что можно географически быть в одном месте, но духовно не войти во взаимодействие, а Достоевский и преп. Авмросий, на мой взгляд, действительно встретились в духовном смысле. И у этой встречи был плод, который повлиял с одной стороны на всю мировую культуру, а сдругой - на русскую церковь, церковное возрождение и, в частности, на появление русской религиозной философии... Я говорю о романе "Братья Карамазовы", который во многом своими темами был обязан Оптиной пустыни...
Уважаемая О.А.Седакова несколько идеализирует Серебряный век, оставляя за скобками его разрыв с православием, обращение к чему угодно вместо христианства - к теософии, спиритизму, марксизму, супрематизму и прочим «-измам». Через это прошли и многие пассажиры «философского парохода».
Не убедительны и слова автора, что встреча «истощенной» светской культуры и культуры церковной «давно не порождающей великих творческих созданий» может «открыть выход из тупика». Обычно 0х0=0.
Милые дамы,
уважаемые господа,
вернуться к
тексту О.А. Садаковой меня заставило обилие комментариев, обнаруженных сегодня
в компьютере.
Господа! Да
разве можно всерьез восторгаться текстами, в которых заведомо искажается
истина? Как можно, например, говорить об отсутствии духовности в русской
литературе XIX
века:
«Светская культура
послепетровского времени и церковная жизнь располагались в разных пространствах
и не пересекались. Первым разрывом этой изоляции была эпоха Серебряного века»?
Прочитайте у
митрополита Илариона в его книге «Православие.
Том 1: Православие в русской культуре XIX века:
«Русская
литература XIX века справедливо считается одной из высочайших вершин мировой
литературы. Но ее главной особенностью, отличающей ее от литературы Запада того
же периода, является религиозная направленность, глубокая связь с православной
традицией. «Вся наша литература XIX века ранена христианской темой, вся она
ищет спасения, вся она ищет избавления от зла, страдания, ужаса жизни для
человеческой личности, народа, человечества, мира. В самых значительных своих
творениях она проникнута религиозной мыслью», — пишет Н.А. Бердяев.
Сказанное
относится и к великим русским поэтам Пушкину и Лермонтову, и к писателям —
Гоголю, Достоевскому, Лескову, Чехову, чьи имена вписаны золотыми буквами не
только в историю мировой литературы, но и в историю Православной Церкви. Они
жили в эпоху, когда все большее число представителей интеллигенции отходило от
Православной Церкви. Крещение, венчание и отпевание по-прежнему происходили в
храме, но посещать храм каждое воскресенье считалось среди лиц высшего света
едва ли не дурным тоном. Когда один из знакомых Лермонтова, зайдя в церковь,
неожиданно обнаружил там молящегося поэта, последний смутился и стал
оправдываться тем, что будто бы пришел в церковь по какому-то поручению
бабушки. А когда некто, зайдя в кабинет Лескова, застал его молящимся на
коленях, тот стал делать вид, что ищет на полу упавшую монету. Традиционная
церковность еще сохранялась в простом народе, однако была все менее характерна
для городской интеллигенции. Отход интеллигенции от Православия увеличивал
разрыв между ней и народом. Тем более удивительным представляется тот факт, что
русская литература, вопреки веяниям времени, сохраняла глубинную связь с
православной традицией».
И откуда такое высокомерно-пренебрежительное
мнение комментаторов о русском народе и его Церкви:
«Значительной частью народа культура почти
полностью утрачена (чуть ли не в той же степени, что и церковность)?
Кому это на
руку?
почтением,
Сергей
Демаков, Вятка, Россия
При изучении Евангелия, псалмов и притч скорее вспомнятся Достоевский, С. Нилус, Н.А.Мотовилов, а не Пушкин за небольшим исключением (дань традиции) духовных переживаний мы не наблюдаем у А.С. на мой взгляд (вырубленный топором).
А в трудах Флоренского или Аверинцева скорее просматривается «внутренний апокалипсис», духовные переживания. В современной церковной прессе все же наблюдается сияние предания!!! Хотелось бы ярче? Но если бы Серафим показал больше света Мотовилову???
Слова «Золотой и серебряный» вовсе не характеризуют своим «сиянием» известные периоды, связанные с историей культуры, взросшей на фундаменте религиозной философии и богословия, нашего Отечества. Даже русским культурным ренессансом назвать это весьма сложно. Эти «блестящие» словечки ехали в первом вагоне (противоположено известному пароходу), и на том же поезде, но в другом вагоне (мягком и втором) ездили известные исторические личности, Мойши, Бронштейны, Иосифы, почитатели «тайных» доктрин и «братьев синтеза» или синтетической культуры - «нано секулярной технологичной», взамен природной, естественной и Данной.
Не Пушкин ли с декабристами, одной рукой «протирали» известное «окно» в надежде увидеть луч от прожектора « модерн - романтического паровоза»? Да и отпавший Лева в «подвиге» известной Анны видимо подразумевал не только физиологический мотив?
\
Однако:
Церковь помогает культуре переступить границы чисто земного дела: предлагая путь очищения сердца и сочетания с Творцом, она делает ее открытой для соработничества Богу.
Светская культура способна быть носительницей благовестия.
К людям культуры Церковь всегда обращает призыв: «Преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим. 12. 2). В то же время Церковь предостерегает: «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они» (1 Ин. 4. 1).
Встреча Церкви и мира культуры отнюдь не всегда означает простое сотрудничество и взаимообогащение. «Истинное Слово, когда пришло, показало, что не все мнения и не все учения хороши, но одни худы, а другие хороши» (святой Иустин Философ).
По мысли святого Григория Богослова, «всякий имеющий ум признает ученость (paideusin - образование) первым для нас благом. И не только эту благороднейшую и нашу ученость, которая… имеет своим предметом одно спасение и красоту умосозерцаемого, но и ученость внешнюю, которой многие христиане по невежеству гнушаются как ненадежной, опасной и удаляющей от Бога».
ОСНОВЫ СОЦИАЛЬНОЙ КОНЦЕПЦИИ
Русской Православной Церкви
XIV. Светские наука, культура, образование (http://azbyka.ru/dictionary/16/osnovy_sotsialnoj_kontseptsii_russkoj_pravoslavnoj_tserkvi-all.shtml#s14)
\
— и я очень надеюсь, что мой пост займёт человек, который будет любить культуру, будет любить человека в культуре и искусстве, будет романтиком», — заявил Авдеев.
Статья Ольги Александровны Седаковой не отпускает меня. Хочется еще и еще раз подумать и поточнее сформулировать свое к ней отношение.
Некоторые комментаторы поправляют автора статьи, указывая, что и до Серебряного века многие великие русские писатели посещали Оптину пустынь, были религиозными людьми и даже молились, и все сохраняли глубинную связь с Церковью, потому что «искали избавления от зла, страдания, ужаса жизни».
Но ведь статья не об этом. Вот ее ключевой абзац: «Темы свободы, личности, человеческого творчества, темы драматизма и парадоксальности христианской веры… никогда прежде не были поставлены «в церковной ограде». Для православной традиции в России гораздо характернее была сосредоточенность на верности древнему, «вере отцов», на непреходящем и надвременном».
По мысли Ольги Седаковой, роль культуры во взаимодействии с Церковью состоит именно в постановке и осмыслении с христианских позиций новых тем, которые, как правильно говорится в одном из комментариев, диктуются жизнью и историей. И Аверинцева она считает наследником Серебряного века не потому, что он хранил его культурную традицию, а потому, что он тоже поставил новую религиозную тему, тему новой рациональности, отличной от рациональности Просвещения.
Но остается вопрос, который в статье не затрагивается, хотя висит в воздухе. Если культура идет к Церкви со своими темами, то может ли Церковь тоже пойти навстречу культуре? И если да, то в чем это может выражаться? Только ли в большей терпимости к постановке новых проблем, доброжелательном их обсуждении и т.п.?
Для меня это встречное движение со стороны Церкви, вернее, со стороны христианского богословия, олицетворяет Пауль Тиллих, которого я упоминаю едва ли не в каждом своем комментарии. Потому что он поставил и попытался решить грандиозную задачу переосмысления основных христианских тем – разума и откровения, грехопадения и спасения, центральной роли Христа как Спасителя – на языке современной культуры. В построенной им богословской системе спасение осуществляется во всех сферах человеческого духа: в религии, морали и культуре. И каждая сфера играет свою специфическую роль в этом процессе.
Получается, что тема «новой рациональности» может быть общей темой культуры и Церкви.
Уважаемый Александр Леонидович,
Вы задает вопрос, тот, который волнуют Вас, подметив, впрочем,что автор статьи его не ставит:
«Но остается вопрос, который в статье не затрагивается, хотя висит в воздухе. Если культура идет к Церкви со своими темами, то может ли Церковь тоже пойти навстречу культуре? И если да, то в чем это может выражаться? Только ли в большей терпимости к постановке новых проблем, доброжелательном их обсуждении и т.п.?»
Эти проблемы, думается, нужно решать на другой дискуссионной площадке.
Православный, воцерковленный человек, уверен, весьма удивиться тому набору имен, включенных в шедевральный список г-жи Седаковой:
«И эта встреча, как первая, о которой мы говорили, религиозный ренессанс начала XX века, принесла плоды, уже получившие мировое признание (фильмы А. Тарковского, музыка А. Пярта, В. Сильвестрова, проза Венедикта Ерофеева), и те, которые еще начинают узнаваться (иератическая живопись М. Шварцмана, мысль В. Бибихина, поэзия Самиздата)».
Связь русской культуры и православной Церкви и сегодня намного шире и плодотворней, чем ее видят люди, с таким восторгом пишущие о папе римском, и это естественно. Вспомним, хотя бы мучительные метания о. Сергия Булгакова…
Искренне Ваш,
Сергей Демаков, Вятка, Россия
А почему именно П. Тиллих? На мой взгляд, с позиций Православия его проект "систематического богословия", вдохновлённый психоанализом и экзистенциализмом, находится в проигрышном положении по отношению к аналогичным попыткам приблизить Благую Весть к современному мышлению, предпринятым в православном мире о. Георгием Флоровским, митр. Иоанном Зизиуласом или Х. Яннарасом, в католическом - К. Ранером и Л. Джуссани. Верно подмечено - Тиллих попытался именно "переосмыслить" христианство в категориях современной философской мысли, а не "выразить" его на её языке. К чему привело такое переосмысление, всем известно. Когда Тиллиха спросили, молится ли он, тот ответил: "Нет, но я медитирую"...
Как Александр - Тиллиха, так я снова и снова вспоминаю в связи с данной темой Шмемана. В частности, его размышления о современном богословии, которое перестало быть животворящим словом о Боге:
«Изъян современного, в том числе, увы, и православного богословия, а потому и столь очевидное его бессилие в том, что оно <…> становится “словами о словах” и определением определений. Оно либо, как на современном Западе, пытается перевести христианство на “язык современности”, на котором, потому что это не только “падший” язык, но и поистине язык отречения от христианства, богословию нечего сказать, и, усваивая который, оно само становится отречением. Либо же, как это мы часто видим у православных, оно пытается навязать “современному человеку” свой отвлеченный и во многом действительно “архаический” язык, который, в ту меру, в какую он для этого “современного человека” не отнесен ни к какой реальности, ни к какому опыту, остается чуждым и непонятным и над которым ученые богословы производят при помощи все тех же определений и интерпретаций опыты искусственного дыхания».
Ольга Александровна, благодарю Вас за безупречную ясность мысли, боль сопереживания и надежду - хотя бы на "искусство после отчаяния", на новую встречу - "светской культуры и Церкви..." А решение проблем, действительно, возможно лишь в живом диалоге и общении - творческом, подлинном... Спасибо.