Русский некрополь в Сан-Стефано: к проблеме охраны русских воинских захоронений в конце XIX — начале ХХ вв.

В настоящее время внимание государства и общества приковано к сохранению памяти о героическом прошлом. Забота о состоянии памятников и братских могил воинов, погибших на службе Отечеству, является одним из важнейших направлений символической политики современной России. Однако создание правовых основ, регламентирующих и упорядочивающих данную деятельность, потребовало значительного времени. Отдельные попытки институционализации сохранения военно-мемориальной культуры предпринимались во времена Российской империи. Возведение памятников воинам на полях сражений, в городских и сельских локусах на рубеже XIX–XX столетий актуализировало проблему разработки эффективной системы мер охраны и содержания данных объектов исторического наследия. Особенно остро этот вопрос стоял по отношению к мемориалам, находящимся за пределами Российской империи.

Победа в русско-турецкой войне 1877–1878 гг., прославленной боями на Шипке и взятием Плевны, была достигнута ценой колоссальных усилий и людских жертв. Потери императорской армии составили более 72 тыс. убитых и раненых, 82 636 солдат и офицеров умерли от болезней^[1]. Отдаленность театра боевых действий от Отечества закономерно приводила к появлению захоронений на чужой земле. Итоги Берлинского конгресса, сложности во взаимоотношениях с бывшими союзниками и противниками лишь подчеркнули важность охраны русских военных кладбищ. Обращение к изучению деятельности самодержавного правительства по увековечению памяти об участниках войны 1877–1878 гг. позволит раскрыть специфику взаимоотношений Российской и Османской империй после конфликта. Новизна исследования также обусловлена направленностью современной исторической науки, характеризующейся активной разработкой проблематики memory studies.

Р. Уортман одним из первых обратился к осмыслению символической политики в Российской империи, а его труд стал ориентиром для многих исследователей. Рассмотрев ритуалы и празднества от Петра I до Николая II, автор пришел к выводу, что «русские правители и их советники считали символику и образность церемоний насущно необходимыми для осуществления власти»^[2]. Изучение данной проблемы было дополнено научными работами отечественных ученых. В. В. Лапин отметил, что под влиянием повышенного интереса к отечественной истории и приближения волны памятных годовщин воинские части заявили о себе как о самостоятельных акторах^[3]. Коллективом авторов во главе с О. С. Поршневой, Н. Н. Барановым и В. Н. Земцовым осуществлялась теоретическая разработка понятия «юбилеи войн»^[4]. В. С. Бешкинская пришла к выводу, что процесс активизации и институционального оформления символической политики в Российской империи начался в 1909 г.^[5]

Изучение формирования и трансформации памяти о русско-турецкой войне 1877–1878 гг. представлено публикациями Т. Ю. Юреневой^[6] и К. А. Пахалюка^[7]. Авторы через призму коммеморативной деятельности рассмотрели взаимоотношения Болгарии и Российской империи (в дальнейшем СССР, Российской Федерации). О. В. Кочуков и С. А. Кочукова, основываясь на материалах политической карикатуры и прессы, воссоздали визуальные образы войны^[8]. Изучение коммеморации конфликта 1877–1878 гг. нашло отражение в трудах зарубежных коллег. М. И. Симов рассмотрел политические аспекты празднования годовщин освобождения Болгарии и заключения Сан-Стефанского мирного договора^[9].

Отдельные авторы обращались к анализу сооружения русского памятника в Сан-Стефано. Прежде всего разработка данной проблемы осуществлялась в контексте изучения истории Русской Православной Церкви^[10]. Ю. А. Жердева выделила наличие двух конкурирующих версий памяти о мемориале: российский нарратив о военной победе и представления о военном и дипломатическом поражении Турции^[11]. Исследовательница из Турции Д. Кая Мутлу акцентировала внимание на том, что сооружение храма-памятника в Сан-Стефано воспринималось местным населением как монумент победы России и национальный позор Османской империи^[12].

Суммируя достижения современной науки, необходимо отметить, что, несмотря на накопленный материал, проблематика охраны и содержания воинских захоронений нашла отражение лишь в немногочисленных публикациях. В. А. Рубин и Е. В. Спиридонова пришли к выводу о том, что принятие первых нормативных актов с целью сохранения военно-мемориального наследия состоялось при Николае I. По их мнению, осознание данной проблемы общественностью произошло только в последней четверти XIX в.^[13] Таким образом, дальнейшая разработка проблем, связанных с формированием исторической памяти о военных событиях и символической политики Российского государства в конце XIX — начале ХХ в., требует обращения к изучению норм и практик по охране воинских захоронений и мемориалов, в том числе находящихся на территории других государств. Обращение к этой стороне символической политики, скрытой от публичного пространства, позволит расширить наши представления об особенностях увековечения памяти о военных событиях на международном уровне, а также охарактеризовать специфику восприятия местным населением появления на территории Османской империи элементов русской культуры.

Цель настоящей статьи — воссоздание особенностей процесса сооружения русского некрополя в Сан-Стефано. Такая постановка проблемы предопределила детальный анализ появления идеи строительства храма, разработки проекта, ведения переговоров с турецким правительством, финансовой стороны вопроса, непосредственного хода постройки, а также мероприятий по поддержанию состояния усыпальницы в последующие годы.

Основной массив источников составили материалы делопроизводственной документации, хранящиеся в Российском государственном военно-историческом архиве. В фонде Главного управления Генерального штаба (Ф. 2000. Д. 2874) сохранились рапорты, докладные записки и отчеты военного агента в Константинополе Н. Н. Пешкова. Эти документы содержат подробные сведения о ходе строительства храма в Сан-Стефано, а также отражают трудности переговорного процесса с Османской империей. Важное значение имело обращение к материалам Главного штаба Военного министерства (Ф. 400. Д. 2404) о командировании на освящение храма в Сан-Стефано депутаций от частей, принимавших участие в русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Охарактеризовать деятельность государства по поддержанию состояния храма позволили документы Канцелярии Военного министерства (Ф. 1. Д. 64700). Общий объем проанализированных материалов делопроизводства составил более 700 листов. Многообразие представленных свидетельств позволило воссоздать процесс сооружения храма-усыпальницы — от зарождения идеи до реализации практических шагов по охране воздвигнутого памятника.

Дополнить официальные донесения удалось с помощью публикаций в периодической печати. В одном из авторитетных изданий Военного министерства — газете «Русский инвалид» — выходили в свет статьи, содержащие комментарии и общее впечатление очевидцев о русском храме в Сан-Стефано. Отдельные сюжеты о ходе строительства и торжественном открытии сообщались на страницах «Епархиальных ведомостей» и «Церковных ведомостей». Не менее значимую роль сыграли источники личного происхождения — воспоминания офицеров о русско-турецкой войне, а также переписка Александра II. Эти свидетельства позволили охарактеризовать общее состояние русской армии, а также некоторые особенности захоронений погибших в ходе военного конфликта воинов.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. представляет собой одну из последних победоносных кампаний императорской армии. Боевые действия велись преимущественно за пределами Российского государства — на территориях Османской империи, Болгарии и Румынии. Увековечение памяти об этом конфликте являлось значимым как для Российской империи, стремившейся вернуться в «большую» политику после тяжелого поражения в Крымской войне, так и для стран Балканского полуострова, для которых начиналась новая страница национальной истории.

Обустройство воинских захоронений представляло собой первый акт в создании культурной инфраструктуры памяти о военном конфликте. Основу этого процесса, безусловно, составляла деятельность армейских частей, которые заботились о погребении погибших товарищей по оружию. В сборнике рассказов, составленном офицерами–участниками войны, нашли отражение сюжеты, связанные с особенностью захоронений однополчан. Один из офицеров описывал августовские события 1877 г. у Шипки: «Было около полуночи, а шипкинцы все еще работали: кто углублял шанцы, кто рыл братскую могилу. Убитых за день было много: длинною вереницею тянулись носилки с убитыми по направлению к общей могиле. Дребезжащий, надорванный старческий голос священника, творившего молитву за упокой воинов <...> глухо раздавался в ночной тишине <...>. Вокруг могилы стояла небольшая кучка офицеров и солдат. Ни истерических рыданий, ни громких всхлипываний не слышалось здесь. Загорелая, жилистая рука солдата, захватив ком земли посыпала его в яму на усопших, и набожно перекрестившись большим крестом исчезала в толпе, чтобы дать место другой»^[14].

На театре боевых действий, особенно в местах ожесточенных столкновений, достаточно стихийно появлялись русские могилы. Во многом это обуславливалось тем, что по пути следования императорской армии от Балкан до Сан-Стефано «не всегда удавалось близко найти христианское кладбище»^[15]. Помимо убитых в сражениях русская армия несла огромные потери от болезней, преимущественно от тифа^[16].

Признавая значимость действий армейских частей, необходимо подчеркнуть определяющую роль государства в создании за границей и главным образом в поддержании надлежащего состояния мест памяти. Ввиду отдаленности и быстро изменяющейся внешнеполитической обстановке только государство, обладая необходимыми административными и финансовыми ресурсами, могло обеспечить или выступить с поддержкой проекта по обустройству кладбищ и установке памятников на чужой территории.

В сентябре 1883 г. на страницах газеты «Русь» была опубликована статья под названием «Наше русское всезабвение»^[17]. Краткое вступительное слово являлось своеобразным введением к основной теме публикации — статье, опубликованной 16 августа в еженедельном берлинском издании Berliner Tageblatt. Иностранный корреспондент в деталях описал состояние русские воинских захоронений в Сан-Стефано, которые пришли в упадок всего через пять лет после окончания войны. Автор отмечал, что «низкая ограда кладбища уже столь разрушилась, что в некоторых местах совершенно беспрепятственно чрез нее может проехать карета»^[18]. По его словам, в негодность пришли черные Андреевские деревянные кресты, на табличках которых невозможно было прочитать, кто и в каком количестве здесь был похоронен. В заключение немецкий корреспондент подчеркнул, что, несмотря на общее обветшание русских захоронений времен русско-турецкой войны 1877–1878 гг., их благоустройство на территории Болгарии и Восточной Румелии^[19] находилось на более высоком уровне. Высказанная критика вызвала резонанс в российском обществе, а сама заметка была перепечатана другими отечественными периодическими изданиями^[20].

Обеспокоенность сложившимся положением стала причиной обсуждения летом 1884 г. в Главном штабе различных вариантов реконструкции могил погибших воинов^[21]. Военные чиновники, докладывая о запущенном состоянии кладбищ на территории Османской империи, отмечали, что захоронения «подвергались к тому же поруганию, опустошению и даже полному сокрытию следов»^[22].

Военный агент в Константинополе, полковник В. Н. Филиппов, выступил с идеей создания четырех отдельных кладбищ^[23]. По его проекту предполагалось перезахоронение в одном из ближайших пунктов останков воинов, погребенных на 40 кладбищах. Каждый склеп планировалось обустроить в форме памятника и окружить каменной стеной. Однако дороговизна и организационные трудности сооружения четырех кладбищ не позволили реализовать данную идею. Вместо этого император Александр III 18 марта 1889 г. одобрил обустройство общего некрополя в Сан-Стефано. Сооружение усыпальницы возлагалось на подполковника Генерального штаба Н. Н. Пешкова, вступившего в должность константинопольского военного агента осенью 1886 г.^[24]

18 июня 1890 г. военный агент представил на рассмотрение Военно-ученого комитета Главного штаба проект будущего здания. В пояснительной записке указывалось, что строение, состоящее из двух частей, будет выполнено в древнерусском стиле. Нижний этаж отводился под склеп «для вечного упокоения бренных останков воинов, похороненных на сорока кладбищах Адрианопольского вилайета»^[25]. Для перезахоронения останков 4 тыс. воинов в общем некрополе предполагалось создание девяти камер-могил с указанием имен или названий частей войск при отсутствии персональной информации. На входе в склеп планировалось высечь надпись на русском, славянском, греческом и латинском языках «Русским воинам, положившим жизнь свою в борьбе за освобождение балканских народов»^[26]. Верхний ярус предназначался для небольшой церкви.

В распоряжении Военного министерства на строительство храма-усыпальницы имелся капитал в размере 62 280 руб. 22 коп. Он состоял из взносов частей войск, входивших в состав действующей армии, и частных пожертвований. 13 августа 1890 г. подполковник Н. Н. Пешков сообщил в Военно-ученый комитет о приобретении участка земли в Сан-Стефано, вблизи от железной дороги. Его доклад также содержал уточненную информацию относительно количества неустроенных кладбищ в окрестностях Сан-Стефано. По его подсчетам, в Адрианопольском вилайете их оказалось 43 со значительным числом могил, «почти стертых с лица земли фанатизмом местных жителей...»^[27]. Тогда же впервые был поставлен вопрос о необходимости увеличения денежных средств на строительство храма. На эту цель дополнительно выделялось 60 тыс. руб. по смете Главного штаба^[28].

Серьезным препятствием для сооружения русского некрополя стала позиция правительства и населения Османской империи. Н. Н. Пешков сообщал в Петербург, что «правительство Султана в продолжении девяти месяцев отказывало нам в законной просьбе о разрешении постройки последнего убежища для костей убитых и умерших воинов»^[29]. В его подробной записке о ходе переговоров с турецким правительством указывалось, что местные жители передали петицию султану Абдул-Хамиду II с просьбой не давать разрешения на строительство под предлогом возможного ухудшения санитарного состояния города^[30]. Реальной причиной недовольства являлось представление о том, что, «с одной стороны, сооружение усыпальницы ничто иное, как желание российского правительства воздвигнуть памятник своих побед в минувшую войну, под стенами столицы, а с другой, что этот памятник будет в действительности русским укрепленным пунктом»^[31]. Совокупность данных обстоятельств привела к тому, что Порта не торопилась с ответом на ноту российского посольства о разрешении сооружения храма.

Желая умерить пыл и настойчивость русского военного агента, Абдул-Хамид II пожаловал ему «в знак особого благорасположения орден Меджидие 2-й степени со звездой»^[32]. По мнению Н. Н. Пешкова, этот жест свидетельствовал о том, что султан ошибочно принял действия русского военного агента за стремление получить турецкий знак отличия. С оговоркой о незаслуженном награждении Николай Николаевич принял орден. Возмущенный таким отношением, Пешков принял решение не покидать Константинополь до получения разрешения на строительство храма.

22 сентября 1891 г. великий визирь Ахмед Джевад-паша заявил тайному советнику А. И. Нелидову, что сооружение усыпальницы в Сан-Стефано стало предметом обсуждения в Совете министров. Большинство высказалось против из-за угрозы волнений среди населения столицы и всей Турции. По словам Джевад-паши, султан также считал невозможным разрешить вопрос в пользу российской стороны. Великий визирь настаивал, что препятствующим фактором являлось не само строительство кладбища, а его внешний вид — величественный храм-памятник^[33]. В доверительной беседе с А. И. Нелидовым он также сообщил о намерении султана обратиться лично к императору Александру III с просьбой о возведении храма-усыпальницы в Адрианополе, а не в Сан-Стефано. Эту новость крайне негативно встретил Н. Н. Пешков, который считал, что прямое обращение главы Османской империи поставило бы в затруднительное положение русского монарха^[34].

В контексте сложившейся ситуации военный агент сменил стратегию. В своих донесениях Николай Николаевич признавал, что не имел достаточно веских причин настаивать на строительстве храма именно в Сан-Стефано. «Создание памятника победы войны 77–78 годов вовсе не входило в официальные намерения нашего правительства, а пункт этот особого, преимущественного значения среди прочих окрестных пунктов, под столицей, кроме связанного с ним воспоминания о подписанном мирном договоре и пребывании штаба действующей армии, не имеет»^[35], — писал Пешков. Более того, он считал нежелательным продолжение подобного курса, опасаясь в будущем осквернения или разрушения усыпальницы.

Результатом длительных переговоров стало альтернативное предложение русского военного агента. Его суть сводилась к сооружению храма в окрестностях Сан-Стефано. По соглашению сторон была избрана местность близ деревни Галатария, находящаяся в трех с половиной верстах от первоначального пункта. Только осенью 1892 г. завершилось урегулирование всех территориальных вопросов и начались строительные работы.

Корреспонденты отечественной прессы указывали, что «Порта дозволила русскому правительству в историческом местечке Сан-Стефано воздвигнуть памятник в честь русских офицеров и солдат, погибших в последнюю войну»^[36]. Эта новость преподносилась в качестве доказательства отличных отношений, установившихся между правительствами двух стран. Данный факт свидетельствовал о том, что информация о сложностях переговорного процесса с Османской империей не выносилась на обсуждение российского общества.

Таким образом, осложняющим фактором при обустройстве русского некрополя стало символическое значение местности. Для русской стороны принципиальным являлось размещение общего кладбища в окрестностях Сан-Стефано, поскольку именно там находились разрозненные захоронения воинов. Позиция местного населения, решительно выступившего против возведения усыпальницы на подступах к столице, объяснялась чувством ущемления национального самосознания.

Параллельно с урегулированием вопроса о месторасположении осуществлялась детализация проекта будущего памятника. Первоначальный вариант был усовершенствован архитектором, специалистом по русскому стилю В. В. Сусловым, к которому Н. Н. Пешков обратился еще в 1890 г. Их сотрудничество продолжалось недолго из-за постоянных разногласий. По словам В. В. Суслова, «создались такие обстоятельства, что продолжать правильный ход дела было для меня немыслимо; г. Пешков, входя в вопросы, мало ему доступные... подчинял своим взглядам как художественную сторону постройки, так и техническую»^[37]. В апреле 1894 г. В. В. Суслов попросил Н. Н. Пешкова снять с него ответственность за ход постройки и прочность конструкции, что фактически привело к прекращению совместной деятельности. Контроль за сооружением памятника полностью перешел в руки военного агента. Его руководящая роль также подтверждалась тем, что в отсутствие Николая Николаевича строительство не велось. Так, работы были приостановлены на время его пребывания в Петербурге с марта по сентябрь 1895 г., двухмесячной командировки на о. Крит в 1896 г., четырехмесячной командировки в Болгарию в 1897 г. и на один месяц из-за поездки в Фессалию в 1898 г.^[38]

Доклады о ходе возведения храма направлялись Пешковым в Военно-ученый комитет Главного штаба. В рапорте от 3 февраля 1896 г. он сообщал о завершающей стадии отделки нижней части здания, а также о том, что с 15 ноября 1895 г. началось изъятие из земли останков русских воинов с двух ближайших кладбищ. Первые акты перемещения останков вызвали обеспокоенность у военного агента, поскольку только с двух указанных кладбищ доставили в усыпальницу 1298 скелетов^[39]. Он подчеркивал, что в официальных сведениях число захоронений в этих пунктах не принадлежало к наиболее значительным. Разведки, донесения консула в Адрианополе и консульских агентов в Галлиполи и Родосто позволили Пешкову установить, что общее число кладбищ достигло 47, и, по его словам, это число не являлось окончательным. После выявления новых могил Николай Николаевич ходатайствовал перед Главным штабом об уточнении его дальнейших действий: ограничиться первоначальным проектом или осуществлять перевозку праха всех воинов, предупреждая об объективном увеличении расходов по данной статье^[40].

Анализ источников показал, что данные об окончательном числе останков, перезахороненных в усыпальнице, сильно отличаются. В делопроизводственной документации канцелярии Военно-ученого комитета за август 1897 г. содержались сведения о погребении в общем некрополе почти 10 тыс. офицеров и солдат^[41]. Н. Н. Пешков уже после окончания строительства в рапорте от 2 февраля 1899 г. сообщал о 12 тыс.^[42] В заметках периодических изданий, приуроченных к открытию храма-памятника и более позднего времени, приводилась информация о численности от 15 до 20 тыс. русских воинов^[43]. В газете «Русский инвалид» указывалось, что останки были «собраны почти из всех местностей, в которых происходила русско-турецкая война»^[44]. «Харьковские епархиальные ведомости» уточняли, что перенос осуществлялся в течение двух лет из различных мест турецкой Фракии и Южной Болгарии^[45]. По мнению современной исследовательницы Ю. А. Жердевой, в крипте храма были «погребены 5 тыс. воинов, и еще 5 тыс. солдат и офицеров — на территории вокруг храма»^[46]. Информация в смете расходов не позволила дополнить имеющиеся данные. По донесениям Н. Н. Пешкова, на перезахоронение праха одного воина требовалось 2 руб., но изъятие из земли останков, их перевозка и погребение входили в общую статью, не имеющую отношения к постройке храма, наряду с обустройством водопроводов, посадкой деревьев, устройством ограды и др. Расходы по ней составили 69 684 руб. 27 коп.^[47] По всей видимости, в целом количество солдат и офицеров, похороненных в усыпальнице, составило от 10 до 12 тыс. человек.

Вместе с прахом солдат и офицеров в храм переносились уцелевшие надгробные плиты и кресты, по которым воссоздавались имена героев. Среди них были представители лейб-гвардии Измайловского, лейб-гвардии Семеновского, Ингерманландского полков, Императорской фамилии стрелкового батальона, а также священники и врачи. Также имелось «несколько плит с братских могил, в которых погребали сразу сто, полтораста человек, убитых в одном сражении»^[48].

6 декабря 1898 г. состоялось освящение храма в Сан-Стефано. Российскую делегацию возглавлял великий князь Николай Николаевич младший^[49]. Накануне торжества настоятелем Русской константинопольской миссии архимандритом Борисом была совершена панихида в присутствии членов посольства, военной депутации и представителей болгарского народного собрания. В торжественной церемонии освящения также приняли участие представитель падишаха, посланники Греции, Сербии, Черногории, Румынии. Далее последовала Литургия, завершившаяся благодарственным молебствием. Иконы и хоругви во время церемонии несли русские георгиевские кавалеры — участники войны 1877–1878 гг.^[50]

Сооружение усыпальницы осуществлялось почти шесть лет и завершилось к 1 января 1899 г.^[51] Окончание строительных работ поставило на повестку рассмотрение вопроса о поддержании состояния и охране военно-исторического памятника. Обозначил данную проблему перед Военно-ученым комитетом Главного штаба 2 февраля 1899 г. Н. Н. Пешков. Из-за отсутствия общепринятой процедуры и соответствующих нормативных документов он настаивал на необходимости разработать и утвердить в законодательном порядке особое положение, которое обеспечило бы «существование храма на вечные времена»^[52]. Николай Николаевич для скорейшего разрешения вопроса составил проект соответствующего документа, в котором указывались ответственные органы, порядок и сроки необходимых работ для поддержания состояния усыпальницы, а также формат отчетности перед Военным министерством. По его подсчетам, на оплату текущего ремонта требовалось всего лишь 500 руб. в год. Он считал, что «здание не потребует сколько-нибудь значительного ремонта ранее 25 лет, а может быть, и более того»^[53]. Проект положения, предложенный Н. Н. Пешковым, не был принят. Ввиду нового назначения в 1899 г. Николай Николаевич покинул Турцию, оставив храм на попечение смотрителя, сторожа и садовника^[54].

         В июне того же года в Сан-Стефано был командирован начальник Севастопольского крепостного инженерного управления генерал-майор К. В. Махович для оценки расходов на строительство, а также определения качества здания и стоимости ежегодного ремонта. Данная проверка, по всей видимости, была обусловлена продолжительными сроками сооружения и дороговизной проекта. На основании произведенного осмотра К. В. Махович отметил достойное качество материалов и отделки. Общие расходы на строительство составили 327 тыс. руб. В то же время генерал-майор признавал эту сумму не преувеличенной и соответствующей ценам на материалы и отдельные виды работ. Постройка храма оказалась очень дорогостоящей. Покрытие некоторых издержек осуществлялось из личных средств Н. Н. Пешкова. 11 мая 1900 г. Николай Николаевич, уже не являясь военным агентом в Константинополе, ходатайствовал «о выдаче ему из запасного кредита Военного Министерства, ввиду крайне стесненного имущественного положения 10 000 руб.»^[55]. Для сравнения, на строительство в 1912–1913 гг. похожего по своему назначению храма-памятника в Лейпциге было потрачено 250 тыс. руб.^[56] Также К. В. Махович определил, что на содержание усыпальницы в Сан-Стефано требовался ежегодный отпуск 4 тыс. руб. в течение первых пяти лет^[57].

На протяжении 1900–1902 гг. обсуждались вопросы, связанные с организацией надзора за русским некрополем и его функционированием. Настоятель, состоявший при церкви русского посольства в Константинополе, не имел возможности на постоянной основе совершать богослужения в Сан-Стефано. По этой причине на протяжении нескольких лет новый памятник русской культуры был закрыт для посещения. По предложению действительного тайного советника И. А. Зиновьева, совершение богослужений в храме-усыпальнице поручалось уроженцу Херсонской епархии иеромонаху Павлу, командированному в 1900 г. в Константинополь для научных занятий^[58]. Назначение отца Павла в 1901 г. настоятелем привело к тому, что воздвигнутый памятник в Сан-Стефано стал центром притяжения для местного православного населения и приезжающих в Османскую империю российских подданных. В 1903 г. при участии отца Павла состоялось открытие при сан-стефанском храме церковной школы для детей православных греков^[59].

Однако иеромонах Павел указывал на многие трудности, среди которых он отмечал ветхое состояние помещения, предназначенного для священнослужителей, трещины в крыше самого храма, приводившие к проникновению осадков, отсутствие церковной утвари и др. В ответ на данное ходатайство Главный штаб ассигновал 9520 руб. 87 коп. на ремонт усыпальницы^[60].

Выделение денежных средств для осуществления реставрации здания не снимало с повестки проблему заведования храмом. Действительный тайный советник И. А. Зиновьев выступил с проектом об учреждении причта при храме в составе одного иеромонаха, одного иеродиакона и двух монахов. Фактически речь шла о передаче в ведение отца Павла всех организационных вопросов в сан-стефанском храме, против чего решительно выступил бывший военной агент в Константинополе Н. Н. Пешков, настаивавший на учреждении постоянного причта, но из белого духовенства^[61]. Результатом дискуссии стала передача контроля за состоянием храма в ведение Министерства иностранных дел^[62]. Непосредственное наблюдение возлагалось на двух чиновников из состава посольства или генерального консульства по выбору посла при участии военного агента. Военное министерство, соглашаясь на эти условия, настояло на нескольких принципиальных пунктах, запрещающих какие-либо постройки в пределах ограды, перенос или изменение ограды, переустройство храма^[63]. Несмотря на попытки Н. Н. Пешкова отстранить от управления храмом представителей черного духовенства, отец Павел до 1910 г. принимал деятельное участие в организации надзора за русской святыней. С 1913 г. эти функции выполнял архимандрит Иона.

В начале ХХ столетия также удалось разрешить вопрос о финансовом обеспечении сан-стефанского храма. По высочайше утвержденному 16 сентября 1903 г. положению Военного совета, на содержание усыпальницы ежегодно выделялась сумма в размере 3940 руб.^[64] Таким образом, несмотря на отсутствие единых правил о содержании военных памятников, вопрос об охране русского некрополя в Сан-Стефано был урегулирован.

Средства на поддержание других военно-исторических памятников также входили в смету расходов Главного штаба. Помимо храма в Сан-Стефано, ежегодно выделялась сумма в размере 1800 руб. на благоустройство захоронений погибших во время Китайской экспедиции. Также закладывалось 600 руб. на ремонтные работы тех памятников, для которых не устанавливался ежегодный отпуск средств^[65]. С 1910 г. финансирование этой статьи сократилось до 300 руб. в год. Из них 15 руб. 77 коп. выделялось на содержание памятника близ г. Мелька, воздвигнутого в 1891 г. в честь русских воинов, погибших в 1805–1813 гг.^[66] 75 руб. выделялось на уход за могилами на острове Крит, а оставшаяся сумма шла на удовлетворение других прошений по восстановлению военно-исторических мемориалов как на территории Российского государства, так и за его пределами.

Преобразования в структуре Главного штаба, начавшиеся с 1905 г., привели к переходу ряда его функций в ведение Главного управления Генерального штаба. Эти изменения затронули в том числе и контроль за финансированием содержания памятников, который находился теперь у Особого отдела по устройству и службе войск^[67]. Перераспределение функционала не привело к увеличению денежных средств на реконструкцию военных мемориалов. По причине небольшого фонда Главное управление Генерального штаба имело возможность компенсировать только часть расходов либо осуществлять ремонтные работы поэтапно в течение нескольких лет.

Огромную роль в благоустройстве воинских захоронений за пределами Российского государства играли военные агенты, несмотря на то что это не входило в их должностные инструкции. К ним поступала информация о необходимости реконструкции воинских кладбищ. Так, 3 декабря 1910 г. свою обеспокоенность высказал военный агент в Болгарии, полковник М. Н. Леонтьев, относительно состояния русских памятников и могил на Шипкинском и Шейновском полях сражений. Решение этой проблемы стало возможным благодаря счастливому стечению обстоятельств. В конце декабря того же года в Главное управление Генерального штаба поступило срочное ходатайство из Штаба 14-го армейского корпуса с просьбой указать, «куда и на чье имя можно выслать деньги в сумме 2500 руб., имеющиеся в штабе корпуса, для увековечения памяти погибших во время Отечественной войны или самих этих событий»^[68]. При уточнении обстоятельств оказалось, что этот капитал, предназначенный для сооружения памятников погибшим в войну 1877–1878 гг., остался благодаря устройству общего некрополя в Сан-Стефано. После доклада военному министру поступило предложение использовать денежные средства по первоначальному назначению, учитывая поступающие сведения от военного агента из Болгарии^[69]. Штаб 14-го армейского корпуса поддержал данное начинание. Ограниченность средств не позволяла удовлетворить все прошения, поступающие от военных агентов, но благодаря их донесениям велось благоустройство воинских кладбищ по мере финансовых возможностей.

Необходимо отметить, что накануне Первой мировой войны так и не было выработано единое положение, регламентирующее охрану военно-исторических мемориалов, в том числе воинских захоронений. Каждый случай решался в частном порядке. Единственным достижением на последнем этапе существования Российской империи являлось осознание этой проблемы в различных общественных кругах. По инициативе председателя Императорского Русского военно-исторического общества Д. А. Скалона в 1914 г. была образована специальная комиссия по рассмотрению вопросов, связанных с участием общества в сооружении и охране военных памятников. 24 января 1914 г. комиссия пришла к выводу, что ИРВИО не может принять на себя активную роль ввиду отсутствия средств и возможностей для осуществления такой охраны. Однако члены комиссии предлагали провести сбор через губернаторов и уездных воинских начальников сведений о памятниках с подробной исторической справкой, включающей информацию об их состоянии. В указанный перечень планировалось внести не только памятники в честь героев военных событий, но и надгробные памятники павшим на полях сражений^[70].

Заключение

Таким образом, охрана и благоустройство воинских захоронений представляли собой одно из направлений политики памяти Российской империи в конце XIX — начале XX в. Поддержание состояния воинских кладбищ и обелисков позволяло не только почтить память героев, отдавших жизнь за Отечество, но и закрепить за определенным географическим пространством символический контекст. Храм в Сан-Стефано стал своеобразным местом памяти о жертвах, понесенных императорской армией в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Обустройство общего некрополя взамен разрозненных захоронений позволяло обеспечить охрану кладбища на достойном уровне. В то же время, благодаря деятельности отца Павла, Сан-Стефано стало местом притяжения православного населения. Анализ процесса сооружения усыпальницы показал ряд проблем в области коммеморации военных событий на международном уровне, решение которых зависело от взаимоотношений государств.

К сожалению, русский некрополь в Сан-Стефано просуществовал недолго. В годы Первой мировой войны Российская и Османская империи оказались по разные стороны, поэтому уже в ноябре 1914 г. храм был разрушен. Местное население так и не смирилось с существованием на подступах к столице памятника, напоминающего о поражении в русско-турецком конфликте 1877–1878 гг.

Анализ делопроизводственной документации показал, что в Российской империи конца XIX — начала XX в. вопросы благоустройства военно-исторических памятников решались в частном порядке, поскольку отсутствовали какие-либо нормативные акты, регламентирующие данную деятельность. Зачастую положительный результат зависел от конкретной международной обстановки, личных контактов, осведомленности о состоянии того или иного мемориала. Преимущественное внимание со стороны государства отводилось реконструкции воинских захоронений за рубежом. В связи с этим особую роль приобретала деятельность военных агентов, которые курировали ход строительных работ, собирали информацию о захоронениях и состоянии памятников, принимали участие в различных юбилейных торжествах.

Список литературы

Бешкинская В. С. 50-летний юбилей покорения Восточного Кавказа 25 августа 1909 года как корпоративная коммеморация // Ориенталистика. 2024. № 7 (3). С. 597–610.

Война, политика, память: Наполеоновские войны и Первая мировая война в пространстве юбилеев / ред.: О. С. Поршнева, Н. Н. Баранов, В. Н. Земцов. М., 2020.

Жердева Ю. А. Визуальные стратегии коммеморации в поздней Османской империи и конструирование контрпамяти (на примере мемориала в Сан-Стефано) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Исторические науки. 2021. Т. 3. № 4 (12). С. 81–89.

Жердева Ю. А. От символа к знаку: храм-памятник в Сан-Стефано в контексте политики памяти // Национальное культурное наследие России: региональный аспект: Материалы V Всероссийской научно-практической конференции (Самара, 29 марта 2017 года) / ред. С. В. Соловьева. Самара, 2017. C. 212–218.

Кочукова О. В., Кочуков С. А. Смех как оружие: Русско-турецкая война 1877–1878 годов в российской и европейской сатирической печати. М., 2022.

Лапин В. В. Юбилеи рубежа XIX — XX вв. и вооруженные силы России // Тульский научный вестник. Серия История. Языкознание. 2024. Вып. 3 (19). С. 65–78.

Лизогуб А. С. Сохранение памяти о наполеоновских войнах: формы международного сотрудничества России и Германской империи в начале ХХ в. // Омский научный вестник. Серия Общество. История. Современность. 2024. Т. 9. № 2. С. 33–41.

Пахалюк К. А. Россия и Болгария: между «войнами памяти» и поиском общего прошлого // Вестник МГИМО-Университета. 2018. № 4 (61). С. 178–203.

Рубин В. А., Спиридонова Е. В. Историко-культурные аспекты становления, развития и сохранения российского военно-мемориального наследия в дореволюционный период // Культура и искусство. 2018. № 11. С. 60–71.

Симов М. И. День освобождения Болгарии от османского ига: практики коммеморации в политическом контексте конца XIX — начала XX в // Центральноевропейские исследования. 2019. Т. 2018. № 1 (10). С. 93–109.

Трифонова Е. К., Фахриев Р. Т. Потери среди уроженцев Коми края, участников русско-турецкой войны 1877–1878 годов // Историческая демография. 2018. № 2 (22). С. 23–27.

Уортман Р. С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. В 2 т. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. М., 2002.

Шкаровский М. В. Русские церковные общины на территории Турции (Османской империи) в XVIII–XX вв. // Вестник церковной истории. 2014. № 1–2 (33–34). С. 176–228.

Юренева Т. Ю. Русско-турецкая война 1877–1878 гг.: Болгария, Россия и СССР в поисках музейной версии // Вестник славянских культур. 2016. № 4 (42). С. 21–33.

Kaya Mutlu D. The Russian Monument at Ayastefanos (San Stefano): Between Defeat and Revenge, Remembering and Forgetting // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43. № 1. P. 75–86.

• См.: Трифонова Е. К. Потери среди уроженцев Коми края, участников русско-турецкой войны 1877–1878 годов // Историческая демография. 2018. № 2 (22). С. 25.
• Уортман Р. С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии: в 2 т. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I. М., 2002. С. 18.
• См.: Лапин В. В. Юбилеи рубежа XIX–XX вв. и вооруженные силы России // Тульский научный вестник. Серия «История. Языкознание». 2024. Вып. 3 (19). С. 72.
• См.: Война, политика, память: Наполеоновские войны и Первая мировая война в пространстве юбилеев / ред.: О. С. Поршнев.
• См.: Бешкинская В. С. 50-летний юбилей покорения Восточного Кавказа 25 августа 1909 года как корпоративная коммеморация // Ориенталистика. 2024. № 7 (3). С. 599.
• См.: Юренева Т. Ю. Русско-турецкая война 1877–1878 гг.: Болгария, Россия и СССР в поисках музейной версии // Вестник славянских культур. 2016. № 4 (42). С. 21–33.
• См.: Пахалюк К. А. Россия и Болгария: между «войнами памяти» и поиском общего прошлого // Вестник МГИМО-Университета. 2018. № 4 (61). С. 178–203.
• См.: Кочукова О. В., Кочуков С. А. Смех как оружие: Русско-турецкая война 1877–1878 годов в российской и европейской сатирической печати. М., 2022.
• См.: Симов М. И. День освобождения Болгарии от османского ига: практики коммеморации в политическом контексте конца XIX — начала XX в. // Центральноевропейские исследования. 2019. Т. 2018. № 1 (10). С. 93–109.
• См.: Шкаровский М. В. Русские церковные общины на территории Турции (Османской империи) в XVIII–XX вв. // Вестник церковной истории. 2014. № 1–2 (33–34). С. 176–228.
• См.: Жердева Ю. А. Визуальные стратегии коммеморации в поздней Османской империи и конструирование контрпамяти (на примере мемориала в Сан-Стефано) // Известия Самарского научного центра Российской академии наук. Исторические науки. 2021. Т. 3. № 4 (12). С. 81–82.
• Kaya Mutlu D. The Russian Monument at Ayastefanos (San Stefano): Between Defeat and Revenge, Remembering and Forgetting // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43. № 1. P. 77.
• См.: Рубин В. А., Спиридонова Е. В. Историко-культурные аспекты становления, развития и сохранения российского военно-мемориального наследия в дореволюционный период // Культура и искусство. 2018. № 11. С. 60–71.
• Ю... Тяжелые дни на Шипке: Воспоминания болгарского ополченца // Сборник военных рассказов, составленных офицерами-участниками войны 1877–1878. СПб., 1878. Т. I. С. 126–127.
• Жерве Н. Дорогие могилы в Турции // Русский инвалид. Бесплатное приложение: Сб. статей к № 76. 1910. С. 250.
• См.: Особое прибавление к описанию русско-турецкой войны 1877–78 гг. на Балканском полуострове. Вып. 3: Переписка императора Александра II с главнокомандующими: вел. кн. Николаем Николаевичем и ген.-ад. Тотлебеном. СПб., 1899. С. 88.
• Б. а. Наше русское всезабвение. Письмо из Германии // Русь. 1883. 1 сент. С. 13–15.
• Там же. С. 14.
• На Берлинском конгрессе данное наименование получила территория Южной Болгарии.
• Б. а. Летопись текущих событий // Волынские епархиальные ведомости. 1883. № 27. С. 809–814.
• Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 11.
• Там же. Л. 17.
• Там же. Л. 11 об.
• См.: Список подполковников по старшинству. Составлен по 1-е сентября 1887 г. СПб., 1887. С. 661.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 62.
• Там же. Л. 64 об.
• Там же. Л. 67.
• Там же. Л. 154.
• Там же. Л. 91.
• Там же. Л. 87.
• Там же. Л. 86.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 87 об.
• Там же. Л. 89.
• Там же. Л. 89 об.
• Там же. Л. 90.
• Московские церковные ведомости. 1892. 17 мая. С. 8–9.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 179 об.
• Там же. Л. 349 об.
• Там же. Л. 268.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 270.
• Там же. Л. 302 об.
• Там же. Л. 335.
• См.: Жерве Н. Дорогие могилы в Турции // Русский инвалид. Бесплатное приложение: Сб. статей к № 76. 1910. С. 250.
• Русский инвалид. 1898. 9 дек. С. 4.
• См.: Известия и заметки. Русский памятник в Сан-Стефано // Харьковские епархиальные ведомости. 1898. № 24. С. 620.
• Жердева Ю. А. От символа к знаку: храм-памятник в Сан-Стефано в контексте политики памяти // Национальное культурное наследие России: региональный аспект: Материалы V Всероссийской научно-практической конф. (Самара, 29 марта 2017 года) / ред. С. В. Соловьева. Самара, 2017. С. 214.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 374.
• Жерве Н. Дорогие могилы в Турции. С. 251.
• РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 2404. Л. 196.
• Известия и заметки. Русский памятник в Сан-Стефано. С. 621.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 349 об.
• Там же. Л. 335.
• Там же. Л. 346 об.
• Там же. Л. 353.
• Там же. Л. 465.
• См.: Лизогуб А. С. Сохранение памяти о наполеоновских войнах: формы международного сотрудничества России и Германской империи в начале ХХ в. // Омский научный вестник. Серия «Общество. История. Современность». 2024. Т. 9. № 2. С. 37.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 375.
• РГВИА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 64700. Л. 1 об.
• Б. а. Хроника // Церковные ведомости. 1914. № 38. С. 1667.
• РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 2874. Л. 608.
• Там же. Л. 622.
• Там же. Л. 622.
• Там же. Л. 622 об.
• Смета Военного министерства на 1905 год по Главному штабу. СПб., 1904. С. 38–39.
• Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1076. Л. 3.
• Там же. Л. 2.
• Смета Военного министерства по Главному штабу на 1911 год. СПб., 1910. С. 1.
• Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1076. Л. 6.
• Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1076. Л. 11.
• Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи (ВИМАИВиВС). Ф. 11. Оп. 1. Д. 128. Л. 19–20 об.