- Публицистика
Русский Фауст, или гомункул «православия» Алеша Карамазов
Опубликовано: 17 июля 2013
Автор
Вопреки распространенному мнению о том, что последний роман Достоевского является очередным шагом писателя в сторону православия, мы имеем в «Братьях Карамазовых» не что иное, как русского «Фауста», со всеми вытекающими отсюда прискорбными последствиями для идеологии романа.
Понятие «широкого» у Достоевского (которое, с одной стороны, вроде бы надо «сузить», а с другой – оно является печатью избранничества, высшего «мученичества» «за всех») несет в себе ярко выраженный заряд той же самой амбивалентности, несовместимой с благой вестью христианства двусмысленности, что и понятие «демонического» у Гете. «…поневоле начинаешь верить во вмешательство высших сил, демонического начала, перед коим ты благоговеешь, не дерзая даже пытаться его себе объяснить»; «демоническое – это то, чего не может постигнуть ни рассудок, ни разум. Моей натуре оно чуждо, но я ему подвластен. – В Наполеоне, – сказал я, – надо думать, было заложено демоническое начало. – Несомненно, – подтвердил Гёте, – и в большей мере, чем в ком-либо другом Людей, обладающих такого рода демоническими натурами, греки причисляли к полубогам Есть существа, насквозь проникнутые демонизмом, в других действуют лишь отдельные его элементы. – Мне думается, – сказал я, – что и Мефистофелю присущи демонические черты. – Нет, – сказал Гёте, – Мефистофель слишком негативен, демоническое же проявляется только в безусловно позитивной деятельной силе». «В артистической среде поэзии, – заметил Гёте, – бесспорно, присуще демоническое начало»; «демоническое охотно избирает своим обиталищем значительных индивидуумов, в особенности, если в руках у них власть, как у Фридриха или Петра Великого». «В идею Божества, – сказал я не без лукавства, – видимо, не входит та действенная сила, которую мы называем “демонической”? – Дитя мое, – отвечал Гёте, – много ли мы знаем об идее Божества и что могут сказать нам о Боге ограниченные наши понятия!»[1] Тех же мыслей, или того же самого «начала» полон и Достоевский: «Мы широки, широки, как вся наша матушка Россия, мы всё вместим и со всем уживемся!» (кн.12, гл.VI). «… Вы пишете о Вашей двойственности? Но это самая обыкновенная черта у людей… не совсем, впрочем, обыкновенных. Черта, свойственная человеческой природе вообще, но далеко-далеко не во всякой природе человеческой встречающаяся в такой силе, как у Вас. Вот и поэтому Вы мне родная, потому что это раздвоение в Вас точь-в-точь как и во мне, и всю жизнь во мне было. Это – большая мука, но в то же время и большое наслаждение. Это – сильное сознание, потребность самоотчета и присутствие в природе Вашей потребности нравственного долга к самому себе и к человечеству. Вот что значит эта двойственность. Были бы Вы не столь развиты умом, были бы ограниченнее, то были бы и менее совестливы и не было бы этой двойственности. Напротив, родилось бы великое-великое самомнение. Но все-таки эта двойственность — большая мука»[2]. А это, значит, не «великое самомнение», но истинное смирение. – Добро пожаловать в клуб «необыкновенных людей» имени Родиона Раскольникова, «столь развитых умом» «мучеников нравственного долга к самому себе и человечеству»… Тем отвратительнее сразу после этой лести и прелести переход к проповеди «веры в Христа и Его обетам»[3].
Так же, как в поэме романтического протестанта Гете носителями диалектического «божественно-демонического» начала являются в той или иной степени все герои, положительные и отрицательные, в «поэме» Достоевского в теснейшем контакте с Мефистофелем (то есть с бесами) состоит не только Иван и непрерывно чертыхающийся Дмитрий с его «широким» разгулом страстей, не только «очень хорошая» (кн.8, гл.VIII) «инфернальница» (кн.3, гл.XI) Грушенька и семинарист-циник Ракитин, не только либеральные нехристи Смердяков, Миусов и натуральный «бесенок» Lise (кн.11, гл.III), но и самые что ни на есть «православные» гомункулы Зосима и Алексей – именно через «великое самомнение», которым их щедро наделил автор. Отличительная черта «духоносности» Зосимы и Алексея – это способность к артистическому «восторгу»: «[Зосима] Всё как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным» (кн.6, гл.I, §ж). Понятие «восторга» у Достоевского есть не что иное, как «верхний» полюс той же всепримиряющей «широты», потому что оно также происходит из системы Гете. «(Открывает книгу и видит знак макрокосма.) Какой восторг и сил какой напор / Во мне рождает это начертанье! И вот мне кажется, что сам я – Бог / И вижу, символ мира разбирая, / Вселенную от края и до края. / Теперь понятно, что мудрец изрек: "Мир духов рядом, дверь не на запоре, / Но сам ты слеп, и все в тебе мертво. / Умойся в утренней заре, как в море, / Очнись, вот этот мир, войди в него"»[4]. В эту самую «ночь» навсегда и вышел Алеша из скита по благословению своего «восторженного» старца: «О, он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны, и “не стыдился исступления сего”. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, “соприкасаясь мирам иным” (кн.7, гл.IV).
Отсюда и замысел второй части «Братьев Карамазовых», где носитель «высшего демонического начала» Алексей Карамазов, как и Фауст, должен был осуществить «синтез» поэзии и власти, творчества и социальных преобразований как основных проявлений этого «начала». «…такому характеру, как Катерина Ивановна, надо было властвовать» (кн.4, гл.V). Характер же Катерины Ивановны («это тоже инфернальная душа и великого гнева женщина» (кн.9, гл.VII)), так же как характер Карамазовых, определяется Достоевским словом «надрыв». Надрыв же и состоит в «напускной» сверхчеловеческой надсаде, «демонической» (романтически «божественной») «безусловной положительной деятельности», оборачивающейся безусловно отрицательными «плодами» демонического как такового (то есть бесовского). «…пусть стыдится и всех и себя самого, но пусть меня не стыдится. Ведь Богу он говорит же всё, не стыдясь. Зачем же не знает до сих пор, сколько я могу для него вынести? Зачем, зачем не знает меня, как он смеет не знать меня после всего, что было? Я хочу его спасти навеки» (кн.3, гл.X). Это в некоторых отношениях «тождество» Катерины Ивановны Богу-Спасителю (аналогичное, помимо фаустовской «демоничности», основной особенности жорж-сандовских «высших натур») – это и есть пелагианский «надрыв» романтизма, так или иначе сказывающийся во всех героях Достоевского без исключения.
Разумеется, Достоевский при этом находился в полной уверенности, что как его «русский социализм» («всеединение во имя Христово»)[5] принципиально отличается от сектантского «ультрамонтанства» (кн.2, гл.V) на почве латинских ересей, так и его «православный Фауст» – это нечто качественно другое, чем романтический спинозизм протестанта Гете. Но «ирония демонического» заключалась в том, что и это было не отличием, а продолжением и полным завершением аналогии, потому что и ультрамонтанисты, и окончательно выживший из ума «старик» Гете (о чем ярко свидетельствуют его собственные комментарии, приводимые Эккерманом) тоже находились в полной уверенности своего самого что ни на есть «кафолического», «апостольского», «древнего» христианства, которое они возрождали в первоначальной чистоте, тем самым значительно подвигая культуру вперед, потому что им посчастливилось оказаться «избранными обиталищами» «безусловно позитивной деятельной силы» «демонического». Достоевскому хватает антропологического ве́дения и онтологического разумения, чтобы оценить «надсаду» карамазовщины как «напускную», как «свою мечту, свой бред», как «гордость», «вызов судьбе, вызов и беспредельность!» (кн.3, гл.XI), как «своеволие», то есть как греховные страсти, диалектические по своей природе, всегда выворачивающие полной противоположностью в процессе своего становления, так же как ему хватало разумения, чтобы обличить «шиллеровщину» в Раскольникове и «лакейское», «ординарное»», «пищеварительное» в либерализме (западничестве) вообще. Но то, что Достоевский противопоставляет этому как якобы «высокие» формы этого же самого либерализма (самого Шиллера, например, Гюго или Ж.Санд) и даже как «православие», все это оказывается той же самой «надсадой», греховной страстью, той же гордостью и своеволием, лишь на другом «уровне», – по причине того, что писатель сам этому же «надрыву» чрезвычайно подвержен и ему катастрофически не хватает познаний в области борьбы с ним.
«Из вашего же разумения видно, что вы о сей брани [“к миродержителем тьмы века сего, к духовом злобы поднебесным” (Еф 6:12)] имеете не совершенное понятие и не столько осторожности; а только старание ваше, без укора совести, исполнять свою обязанность; но и в сию не проникли, как должно, в чем оная состоит. Ежели бы вы исполнили и весь долг свой без укора совести, а лучше сказать, без смирения, то никакой нет пользы. У сопротивника нашего два средства, которыми он доводит людей до прогневания Бога: первое, ввергнуть в пороки; а второе, когда не успеет сего сделать, то в гордость, то есть в мнение о себе, что мы исполняем волю Божию, и с сим подходит весьма тонко, – не вдруг ослепляет гордостью, "но убеждает вменять, что они делают добродетель, и повергает в сердце их семя радостного мнения; от него же заченшися, воспитывается внутренний фарисей, который, день от дня умножающеся и возрастающе, предает таковых совершенной гордыне и прелести, за которую попускается от Бога преданным быть во власть сатанинскую" [Житие Паисия Великого]»[6]. Именно это и произошло с Достоевским, который был столь увлечен спором с западниками и столь ослеплен своим альтруизмом в их отношении, своими наполеоновскими планами по «развитию православия», что не заметил, как впал в противоположную крайность этого же самого либерализма (антропоцентризма) – в «совершенную гордыню», дважды «великое самомнение». «…в обществе ярко и ясно объявились новые элементы, объявились люди, которые жаждут подвига, утешающей мысли, обетования дела. Значит, не хочет уже общество удовлетворяться одним только нашим либеральным хихиканием над Россией, значит, мерзит уже ученье о вековечном бессилии России! Одна только надежда, один намек, и сердца зажглись святою жаждою всечеловеческого дела, всебратского служения и подвига. Это от гордости они зажглись? Это от гордости пролились слезы? Это к гордости я их призывал? Ах, вы!»[7] – Увы, именно от демонической (прометеевской) гордости «зажигающего сердца» всего человечества, от «безусловно положительной деятельности» на поприще «всебратства» и пролились эти слезы драматического «восторга».
«…вместо твердой цели во всем была лишь неясность и путаница. “Надрыв” произнесено теперь! Но что он мог понять хотя бы даже в этом надрыве? Первого даже слова во всей этой путанице он не понимает!» (кн.4, гл.V). «Тут “земляная карамазовская сила”, как отец Паисий намедни выразился, — земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли Дух Божий вверху этой силы — и того не знаю. Знаю только, что и сам я Карамазов…» (кн.5, гл.I). То, что «униженный и оскорбленный» Снегирев «целую жизнь не говорил словоерсами, вдруг упал и встал с словоерсами», и что «это делается высшею силой» (кн.4, гл.VI), – это Достоевский отлично понял и, как никто, всегда мог изобразить. Но то, что и сам Гете с его «высшей силой» «божественно-демонического» этими же самыми «словоерсами» всю жизнь проговорил, – так домыслить Достоевскому уже собственное «лакейство мысли» не позволяло, потому что, по пелагианской его вере, Гете, Шиллер и Санд были органическими воплощением того же «океана» мирового духа, «Целого вселенной»[8], что и Иисус Христос. Поэтому (счастливо разрешает свои сомнения Достоевский) и всем без исключения Карамазовым и Смердяковым, всей «земляной силе» почвы этот «дух Божий» принадлежит по праву, ибо – на что Он тогда вообще и нужен, если не для того, чтобы человека и человечество обслуживать в его непрерывном «развитии».
О том, что ничего принципиально в антропологии Достоевского последних лет жизни не изменилось, свидетельствует стабильная у него (типично просветительско-гуманистическая) положительная оценка «гордости» как признака известного «благородства» сердца, вернее – учение о том, что существует такая «истинная» гордость, которую, дескать, ни в коем случае не стоит путать с греховной страстью: «он [Алексей] очертил характер брата как человека, может быть и неистового, и увлеченного страстями, но тоже и благородного, гордого и великодушного, готового даже на жертву, если б от него потребовали» (кн.12, гл.IV). Иначе говоря, диалектическая («демоническая») «добродетель гордости» у Достоевского, так же как «высшая» добродетель поэтического «восторга», или вмещающей все крайности внутренней «широты», – это то, что блж. Августин называл «блестящими пороками» как типично лжехристианским (языческим) представлением. «Хотя бы и казалось, что душа блестящим образом повелевает телом, а разум — пороками, но если сама душа и разум не служат Богу так, как Бог заповедал служить Ему, они отнюдь не повелевают телом и пороками правильным образом. Ибо каким господином над телом и пороками может быть ум, не ведающий об истинном Боге, не подчиненный Его власти, а поддавшийся под развращающее влияние порочнейших демонов? Почему и сами добродетели, которыми, по-видимому, он располагает, через которые повелевает телу и порокам принимать или удерживать то или иное направление, если он к Богу их не относит, скорее пороки, чем добродетели. Хотя некоторые тогда считают добродетели истинными и честными, когда они бывают относимы только к ним самим, а не ищутся ради чего-либо другого; но тогда они – надменны и горды, а потому должны считаться не добродетельными, а порочными. Как не от плоти, но выше плоти то, что дает плоти жизнь; так не от человека, но выше человека то, что дает блаженную жизнь человеку, и не только человеку, но и всякой Власти и Силе небесной»[9].
Блестящая (пелагианская) «гордость» эта проходит инфракрасной чертой через все творчество писателя. Вот, пожалуй, программное изложение этого учения: «…гордость-то эта» (эмансипированных героинь Жорж Санд) «и была драгоценна, потому что исходила из той высшей правды, без которой никогда не могло бы устоять, на всей своей нравственной высоте, человечество. Эта гордость не есть вражда quand même [франц.:из ложного пристрастия], основанная на том, что я, дескать, тебя лучше, а ты меня хуже, а лишь чувство самой целомудренной невозможности примирения с неправдой и пороком, хотя, опять-таки повторяю, чувство это не исключает ни всепрощения, ни милосердия; мало того, соразмерно этой гордости добровольно налагался на себя и огромнейший долг. Эти героини ее жаждали жертв, подвига»[10]. О том, что такие взгляды были общими для славянофильско-почвеннической мысли и что именно «блестящий порок» стоял за всем этим «идеализмом» и «христианством», можно судить по аналогичному умонастроению Данилевского: «Ни истинная скромность, ни истинная гордость не позволяют России считаться Европой. Она не заслужила этой чести и, если хочет заслужить иную, не должна изъявлять претензии на ту, которая ей не принадлежит. Только выскочки, не знающие ни скромности, ни благородной гордости, втираются в круг, который считается ими за высший; понимающие же свое достоинство люди остаются в своем кругу…»[11]
Надо ли говорить, что эти воззрения (все того же немецкого классически-идеалистического происхождения) диаметрально противоположны православию. Святоотеческое учение однозначно высказывается по этому вопросу: «Гордость есть собственно имя страсти, сущность которой состоит в высокомудрии (высокоумии) – “в самодовольном душевном настроении, по которому человек не хочет признавать за собой несовершенств и недостатков, услаждается своими достоинствами или преимуществами, действительными или мнимыми, и желает, чтобы и другие услаждались ими, ставит себя выше всех (и центром всего), даже иногда доходит до забвения своей зависимости от Бога”»; «говорят иногда: “Благородная гордость не есть грех". Но так ли это? Говорится ли в Священном Писании что-нибудь подобное о гордости? Есть ли в Писании хоть малейший намек, что гордость может быть безгрешная или благородная? Слово Божие часто говорит о гордости, но оно совсем не знает гордости благородной; оно только обличает и осуждает всякую гордость как тяжкий грех»[12]. Поэтому и «благородная гордость» Дмитрия Карамазова, по Достоевскому-гуманисту, «страстно верующему» в человека, – это очередная сублимация греха. О том же, что эта «истинная» гордость прямиком из романтического периода Достоевского в его позднее прелестное «христианство» перенесена, убедительно демонстрирует следующее размышление: «Стройная организация души среди родного семейства, развитие всех стремлений из начала христианского, гордость добродетелей семейственных, страх порока и бесславия — вот следствия такого воспитания надобно иметь гордость и веру христ»[13].
Непрерывность эволюции почвеннического учения Достоевского в контексте общеевропейской либерально-идеалистической культуры (начиная от «антропотеизма», «всего прекрасного и высокого» «петрашевского» периода; затем под влиянием славянофилов включение сюда «православного» элемента и создание собственного «синтетического», «всепримиряющего» учения, почвенничества как такого; и, наконец, развитие на его базе «софиологической» и прочих «ново-религиозных» ересей), – непрерывность этого процесса символически выражает свидетельство жены Достоевского. «…в эту зиму [1873 г.] нас стал посещать Владимир Сергеевич Соловьев, тогда еще очень юный Один раз мой муж высказал Вл. Соловьеву причину, почему он так к нему привязан. – Вы чрезвычайно напоминаете мне одного человека, – сказал ему Федор Михайлович, – некоего Шидловского, имевшего на меня в моей юности громадное влияние. Вы до того похожи на него и лицом и характером, что подчас мне кажется, что душа его переселилась в вас»[14]. Вот духовный портрет Шидловского, столь сильно повлиявшего на юного Достоевского лично и своими эстетическо-идеологическими пристрастиями: «Шидловский пишет туманно-мистические стихи, страдает от возвышенной любви, вдохновенно говорит о Царствии Божием и сладостно мечтает о самоубийстве В душе его звучат стихи Шиллера и Новалиса откликаются натурфилософские идеи Шеллинга»[15]. То есть все признаки деструктивной ложно-духовной экзальтации на лицо. А вот как эта ситуация изображается у Достоевского в романе: «На заре дней моих», – говорит Зосима, – «еще малым ребенком, имел я старшего брата, умершего юношей, на глазах моих, всего только семнадцати лет. И потом, проходя жизнь мою, убедился я постепенно, что был этот брат мой в судьбе моей как бы указанием и предназначением свыше, ибо не явись он в жизни моей, не будь его вовсе, и никогда-то, может быть, я так мыслю, не принял бы я иноческого сана и не вступил на драгоценный путь сей. То первое явление было еще в детстве моем, и вот уже на склоне пути моего явилось мне воочию как бы повторение его. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь похож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до того схожим с тем духовно, что много раз считал я его как бы прямо за того юношу, брата моего, пришедшего ко мне на конце пути моего таинственно, для некоего воспоминания и проникновения, так что даже удивлялся себе самому и таковой странной мечте моей». «…никогда до сего дня не говорил я, даже и ему, за что был столь милым душе моей лик сего юноши» (Алеши). «Теперь лишь скажу: был мне лик его как бы напоминанием» (о «прелестнике» Шидловском) «и пророчеством» (кн.6, гл.I). В той же романтическо-восторженной (прелестной) манере писал Достоевский о Шидловском (после очередной его попытки самоубийства как удела «необыкновенных» натур) и в том возрасте, когда у него и самого Шиллер был одним из верховных божеств в пантеоне: «это мученик! духовная красота его лица возвысилась с упадком физической. Он страдал! тяжко страдал! Боже мой, как любит он какую-то девушку (Marie, кажется). Она же вышла за кого-то замуж. Без этой любви он не был бы чистым, возвышенным, бескорыстным жрецом поэзии… прекрасное, возвышенное созданье, правильный очерк человека, который представили нам и Шекспир и Шиллер; но он уже готов был тогда пасть в мрачную манию характеров байроновских. Чистая ангельская душа!»[16] Отсюда следующий несложный силлогизм: если Шидлоский (духовный «брат» юности Зосимы) – это прелесть «синтеза» шиллеровщины с христианством; то Достоевский (Зосима) – это та же прелесть, лишь усугубленная включением сюда уже церковного христианства на место абстрактного «христианства» романтизма[17] (отождествление писателя себя со «святым старцем» говорит само за себя; плодами этой прелести становятся пелагианство антропологии и христологии Достоевского и оригенизм его эсхатологии и сотериологии). Тогда Алеша Карамазов (он же Вл. Соловьев) – это уже прелесть в квадрате (отсюда религиозный революционизм, «кафолическое» «всечеловечество», ересь социал-христианства, софиология).
Закончить же хочется словами святого апостола Павла: «…а вкравшимся лжебратиям, скрытно приходившим подсмотреть за нашею свободою, которую мы имеем во Христе Иисусе, чтобы поработить нас, мы ни на час не уступили и не покорились, дабы истина благовествования сохранилась у вас» (Гал 2:4-5).
- Эккерман И. Разговоры с Гете в последние годы жизни. 18.02.1831; 2.03.1831; 8.03.1831.
- Достоевский Ф.М. – Юнге Е.Ф. 11.04.1880.
- Там же.
- Гете И. Фауст. Ч.1. Ночь.
- Дневник писателя. 1881, январь, гл.1, IV.
- Прп. Макарий Оптинский. Письма о смирении, самоукорении и терпении скорбей.
- Дневник писателя 1880, август, гл.3, IV.
- Сон смешного человека. Гл. IV.
- Аврелий Августин. О граде Божием. Кн.19, гл. XXV.
- Дневник писателя. 1876, июнь, гл. 1, II.
- Данилевский Н. Россия и Европа. Гл.III.
- Шиманский Г.И. Учение святых отцов о добродетелях и страстях. М.: Изд. Сретенского монастыря, 2007. С.141,144 / Еп. Виссарион. Сборник для любителей духовного чтения. Изд. 2-е. СПб., 1897. С.182.
- Достоевский Ф.М. – Достоевскому М.М. 16.08.1839.
- Достоевская А.Г. Воспоминания. Ч.6, гл.IV.
- Мочульский К.В. Достоевский жизнь и творчество в кн.: «Гоголь, Соловьев, Достоевский». М.,1995. С.224.
- Достоевский Ф.М. – Достоевскому М.М. 1.01.1840. «Victor Hugo как лирик чисто с ангельским характером, с христианским младенческим направленьем поэзии, и никто не сравнится с ним в этом, ни Шиллер (сколько ни христианск поэт Шиллер)…» (там же).
- Ср.: «Особенно прошу обратить внимание на корректуру главка под рубрикой: “О Священном писании в жизни отца Зосимы”). Эта глава восторженная и поэтическая, прототип взят из некоторых поучений Тихона Задонского, а наивность изложения — из книги странствований инока Парфения…» (Достоевский Ф.М – Любимову Н.А. 7(19).08.1879). А «восторженная поэтичность» – все оттуда же, из «христианских поэтов» с «ангельским характером», счастливых избранников «демонического начала».
Комментарии (42)
Впечатляюще! В свете сказанного более понятными становятся богословские дикости митр. Антония (Храповицкого), который, как известно, ценил Достоевского выше святых отцов.
А святой Иустин Попович-то относился к роману (и к самому Достоевскому) ровно противоположным образом, считая его путем к подлинному христианству.
Недалек он был, наверное, не увидел "глубин сатанинских".
Не таков Александр Буздалов!
Вы считаете, что если человек был причислен Церковью к лику святых, то и все его высказывания и мнения по тому или иному вопросу автоматически приобретают характер неоспоримой истины и последней инстанции? Вы утверждаете абсолютную его непогрешимость? Вот уж фокус! А я думал, что Христос есть Истина...
Пока православные будут знакомиться с Православием с помощью Достоевского, мы будем иметь то, что имеем.
Нет, я так не считаю. Более того - сам я не особенно хорошо отношусь к творчеству Достоевского.
Я однако знаю, что Истина есть Христос, а христианская истина содержится в Священном Писании, решения Святых Соборов и согласном мнении всех или большинства святых, писавших по тому или иному вопросу. (http://www.odinblago.ru/pravoslavie/balitnikov/ - пункт 4).
Подавляющее большинство известных мне святоотеческих высказываний по данной теме содержат ту же самую оценку творчества Достоевского, которую дает св. Иустин.
Отсюда вывод - если я, Вы или Александр Буздалов имеет противоположное мнение, то для того, чтобы отстаивать его правомерность с точки зрения православного взгляда на проблему, нужно ДОКАЗАТЬ, что именно так учат святые.
Я не вижу в статье этих доказательств, меж тем как святоотеческие доказательства противоположной точки зрения мне известны, на что я честно указал, несмотря на свою нелюбовь к творчеству Достоевского.
Вот оно как, Фёдор Михайлыч-то - ересиарх! :-) Тут вам и пелагианство, и оригенизм, и софиология, и некая "ересь социал-христианства" :-) В общем, хорошо автор играет цитатками. Немедленно вспомнился Достоевский из "t" Пелевина - из этой же серии. Только у А.Буздалова всё всерьёз :-)
Прошу прощения за выражение "богословские дикости митр. Антония (Храповицкого). Надо бы все-таки: "богословские оригинальности". Что же касается статьи Александра Буздалова, то, несмотря на излишнюю местами эмоциональность, автор делает попытку православного осмысления наследия Ф.М. Достоевского. От изложенной им позиции невозможно отмахнуться, ссылаясь на авторитет прп. Иустина (Поповича). Православная святость не является гарантом безошибочности и если блаженной памяти старец Николай с о. Залит верил в праведность Г. Распутина, то этот факт праведности Григорию Ефимовичу не добавит. Также и сравнение с одиозными авторами типа Пелевина - свободная аналогия, а не ответ по существу. Как говорится, проблема есть, и дискуссия на поднятую здесь тему могла бы быть очень плодотворной и перспективной в случае, если не превратится в обычную перебранку. Возможно гипнотизм гения Федора Михайловича является для многих из нас пением сирен, уводящих на мели и утесы.
Не имея времени разбирать всю статью, остановлюсь подробнее всего на двух характерных моментах. Во-первых, пелагианство тут притянуто за уши совершенно формально, на основании того, что одна из героинь одного из романов хотела "спасти" близкого человека. Может быть, тогда и человека, сказавшего "Стяжи дух мирен и тысячи вокруг тебя спасутся", тоже обвиним в пелагианстве?
Также формально Достоевский обвиняется и в оправдании "гордости". Между тем, вдумчивое сравнение цитат [x] и [xii] показывает, что противоречия между ними нет, разница только в терминологии. Также неверно и утверждение, что "такие взгляды были общими для славянофильско-почвеннической мысли". - См. напр. у А.С.Хомякова в стихотворении "России".
Вообще не понимаю, зачем эта статья писалась? Высосать из пальца сенсацию? Сделать себе имя на пинании мёртвого льва? :-)
Уважаемые читатели!
Видите, здесь через каждое слово какой-либо "термин", который понимают (а по их словам недопонимают) сами Достоевский и Гете. Автор статьи пытается вместо них "доосмыслить" то, что они сами не разумеют... в них самих... Думаю, тщетная попытка...
Например, "демонический" -- скорее "даймонический" -- в античной мифологии синоним "гениального". "Гений" = "даймон" (daemon)... И т. д. Вероятно, Гете считал Наполеона гениальным (политиком), а не демоническим...
Впечатлён бойцовскими качествами автора.
Роман не окончен. К чему пришли бы герои несмотря на высказанные самим Ф.М. Достоевским задумки, можно только предполагать.
Отождествление писателя с его героями самая распространенная ошибка.
Последний абзац удивляет: Федор Михайлович не выступал от лица Церкви, не призывал следовать ему, не подвергал сомнению христианские ценности. Да и Достоевского никто канонизировать не предлагает. Евангелие "Братьями Карамазовыми" не заменишь. Зачем и сравнивать несопоставимые вещи?
Достоевский вкладывает в уста своих героев определенные слова и идеи, которым автор статьи нашел подтверждения в дневниках писателя, так и героев награждает определенным характером и судьбой, иллюстрирует, как развиваются, укореняются и к чему приводят те или иные идеи. Читайте, смотрите, делайте выводы. Охватите взглядом целостную картину, не отрывайте отдельные высказывания от "характера" и не лепите их Достоевскому.
Федор Михайлович при всем при том не может не быть "продуктом" своей среды, тем более как писатель, как и г-н Буздалов нынешней, одной из отличительных черт которой является "новое прочтение". Теперь это модно. Только новое -это хорошо забытое старое. Нигилизм как ни называй останется нигилизмом.
Автор статьи где-то сам упоминал, что вырос из Достоевского, Достоевский стал "мал" ему. Теперь же злится на себя за то, что сам очаровался, причислил Федора Михайловича к рангу идеальных православных христиан, сам же и разочаровался. Злость же за ошибки своей юности переносится на писателя, его произведение и героев. Злость за то, что его "бог" оказался не идеалом. Так Федор Михайлович не претендовал ни на ту, ни на другую роль.
Он живой, "гомункула" из него сделал г-н Буздалов, за что теперь и "казнит".
Статья эта попытка развенчать Достоевского как писателя, или как христианина, или как человека?
Идеология рождается и существует как форма обоснования своей воли через некоторые идеи. Она пытается опираться на факты, но ее источником всегда является воля создателей...
Поэтому можно (Гоподи, сохрани!), например, создать идеологию рабовладельчества, опираясь на нежелание многих людей быть свободными и ответственными (последнее есть факт), но источником её будет не сам факт нежелания, а попытка использовать этот факт в интересах... иными словами воля создателя...
Если же человек, высказвая мнение или описывая некие факты (пусть даже творчески вымышленные в художественном произведении), что называется "дышит" неуверенностью и открытостью к диалогу, то он никак не является идеологом... И его произведение не есть часть идеологии. Равным образом как и факт не виноват в предвзятой его интерпретации...
Ярким Евангельским примером является использование Христом в притчах образов рабовладельческого строя (хозяин и раб). Несовершенность последнего никак не препятствует правильному пониманию притч, никак не бросает тень на Христа, поскольку не означает Его поддержку рабовладельчества...
Отрадно видеть, что наследие великих русских классиков вызывает неподдельный интерес в столь достойном интеллектуальном сообществе, каким является портал "Богослов.ру". При этом, как показывает реакция на данную статью, далеко не все вопросы, связанные с интерпретацией хорошо известных литературных образов и персонажей, решены окончательно и бесповоротно, особенно в части богословско-мировоззренческой. В связи с этим обстоятельством приглашаю дорогих участников дискуссии и всех вообще людей, неравнодушных к творчеству Ф.М. Достоевского, принять участие в межвузовской конференции, которая пройдет в сентябре сего года в стенах Коломенской православной духовной семинарии (смотри http://darovoe.ru/archives/2148 (http://darovoe.ru/archives/2148)). Для каждого из участников и гостей есть замечательная возможность посетить один из древнейших городов Подмосковья, а главное - открыть что-то новое и полезное для себя, высказать свое мнение, подискутировать, что особенно приятно, когда твоими оппонентами являются настоящие профессионалы своего дела.
То, что романтизм - это нравственный изъян, Достоевский осознал уже в омском остроге. Но он понимал также, что ему никогда не удастся освободиться от "романтического надрыва".
Из письма к Фонвизиной из Омска: "Я скажу вам про себя, что я дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки".
Насколько жестокой была его внутренняя борьба с романтической порчей, свидетельствуют его произведения, в том числе и "Братья Карамазовы". Некоторые считают, что с каждым романом он был ближе к православию, но это, безусловно (тут с Александром Буздаловым нельзя не согласиться), упрощение.
Но не стоит обольщаться "научному богослову": романтическая порча затронула (и очень даже заметно!) и эту сферу научно-литературного творчества. Вот только что-то очень редко "научные богословы" по этому поводу переживают. Оттого и клеятся с такой легкостью разные ярлыки на поэтов, художников...
Удачно выбран "аватар" ("иконка") статьи: советский актер А.Мягков столь же нелеп в иноческом облачении, как и романтическое содержание, вложенное Достоевским в своего героя-послушника. Любопытно было бы познакомиться с другими работами автора.
Ну и чем же нелепа, например, вот эта характеристика Алёши, данная Достоевским: "...был он юноша отчасти уже нашего последнего времени, то-есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью"? Да, максимализм. Да, можно назвать романтиком. Но при чём тут "нелепость"?!
Видимо, Вы не поняли; нелепо не то, что Алеша - "максималист и романтик", а то, что он (такой) зачем-то обрядился в монашеское платье.
Вы полагаете, Федор, что монашеское платье более подобает минималистам-прагматикам?
Или нелепость в самой по себе попытке показать монашествующих в художественном произведении?
Мне кажется, я понял правильно. Но если принять Вашу точку зрения, то как быть, например, с началом монашеского пути св. Антония Великого? - Чем не максималист, чем не "Алёша Карамазов" 3-го века? - Прямо по приведённой мной выше цитате из романа.
Статья производит странное впечатление.
Как мне представляется, время, когда была необходимость развенчивать Достоевского в качестве "учителя жизни", уже прошло. Вроде бы все уже согласны, что он "всего лишь" гениальный художник. Я не знаю, кто сейчас будет рассматривать Алёшу или старца Зосиму рассматривать в качестве нормативно-православных фигур. Исходя из этого, эмоциональность статьи кажется совсем непонятной. Научное исследование, в котором творчество писателя, несомненно, нуждается, должно быть гораздо более объективным, нежели мы видим в этом тексте, и должно осуществляться с неизменным уважением к принципу audiatur et altera pars, каковой бы эта altera pars ни была. Если же это текст оценивать как публицистический, то он представляется несовременным и несвоевременным виду отмеченного в начале комментария. Сейчас гораздо важнее, по моему мнению, обратить внимание на ту тягу к свету, которая несомненно, присутствует в творчестве Достоевского, и сделать всё возможное для того, чтобы прочтение его гениальных произведений могло играть положительную пропедевтическую роль на пути людей к подлинному христианству. То, что такую роль Достоевский сыграть может, думаю, вряд ли кто-то будет категорически оспаривать.
Вообще же темы, поднятые в статье, заслуживают серьезного и глубокого изучения - но без мордобоя.
Прошу прощения Антон и позволю себе, не согласится со словом важнее. Не «синергичны» понятия гений и проповедник в «пространстве богословие и художник, философ», творчество Достоевского, на мой взгляд, всего лишь «буферная зона» безусловно, не отталкивающая от входа в православие и достойно вниманию добропорядочного люда. А подлинное христианство - проповедь, то есть свет (слово которым вы выражаете притягательную силу Слова) радужным сиянием освещает нас из богословской мысли гимнов, богослужения и Предания в целом,что собственно заслуживает серьезного и глубокого изучения - Σωτηρία.
В истории русской культуры известны конкретные случаи, когда идеи, воспринятые от Достоевского, становились непреодолимым препятствием для "входа в православие" или, хуже того, "выдергивали" уже "вошедших" (некоторые уже упоминались в данных комментариях). Назовите, пожалуйста, хотя бы одного, для кого Достоевский действительно послужил "буферной зоной", реально помог стать полноценным членом Церкви, а не представителем вольнодумствующей "религиозной философии"?
Например, архиепископ Марк (Арндт).
Из его интервью: "Немало моему духовному развитию способствовало то, что я читал очень много произведений русской литературы, прежде всего Достоевского".
Уважаемый г-н Р.Чернов, из Вашего комментария следует, что вся русская культура на сегодняшний день выдержала тест на православие, только Достоевский с треском провалился и стал непреодолимым препятствием на пути к православию или, хуже того, единственной причиной разворота в другую сторону. А Вы можете назвать хотя бы одного из "развернувшихся", чье мировоззрение формировалось исключительно под влиянием Достоевского при полном устранении воздействия прочих факторов и мнений, озвученных русской культурой?
Нельзя согласиться с тем, то время развенчания Достоевского прошло, потому что Достоевский - это не просто художник, но это прежде всего влиятельное миссионерское учение (почвенничество), иллюстрацией которого являются романы. Церковное осуждение оригенизма произошло спустя три столетия после смерти самого Оригена, а до этого многие (включая отцов) считали, что оригенизм тоже ведет к свету, что он "пропедевтически" полезен для обращения язычников и т.д. Но этот "свет" оказался тьмою.
Также не нахожу, что эмоциональность в данном случае является недостатком. Богословие - это не та область христианской жизни, посредством которой происходит стяжание бесстрастия. Св. Николай Мирликийский ударил богохульствующего Ария - и угодил Богу. Об этом же учит Иоанн Златоуст: «если услышишь, что кто-то хулит владыку Христа, подойди и запрети. Если же придется и побить его — не отвращайся…» Автор увлечен своим открытием, и его можно понять: это действительно новость. Думается, все согласятся, что статья читается с большим интересом, чего зачастую не хватает излишне научному богословию, за академизмом попускающих ереси.
И в статье и в обсуждении более всего поражает абсолютно нехристианское, чисто утилитарное отношение к личности и творчеству Достоевского. Обсуждается совершенно бессмысленный вопрос о том, можно или нельзя попользоваться им для апологии христианства, вхождения в Церковь, а в действительности - для личного самоутверждения тов. Буздалова и проч. Этим демонстрируется только нигилизм спорящих и их полное непонимание смысла искусства и деятельности писателя или художника. Его ценность определяется вовсе не тем совпадают ли какие-то его идеи с православной догматикой/аскетикой/литургикой и т.п. - а глубиной его проникновения в мир и человеческую жизнь, в которых мы без него чего-то не смогли бы увидеть. Согласовать это понимание мира и жизни с христианской верой - не его, а наша, его читателей, духовная задача. Перекладывать ее на его плечи, а потом обижаться, что он этого почему-то не сделал или не доделал - как-то по-детски. Если это у нас получается плохо, как например, это плохо получается у тов. Буздалова - это не его, а наша вина. Пытаться свою любовь или нелюбовь к творчеству Достоевского возводить в ранг вероучительной истины - ни о чем, кроме нашей неофитской инфантильности не свидетельствует.
Спаси, Господи, Константине!
Я действительно несколько впал в утилитаризм... Прости, Господи! Всё же ценность полезности сущестует и потому не чужда Христу.
Вы замечательно сказали о художнике и искусстве...
Мне стало казаться, что цель статьи - не в самоутверждении автора (как и я сперва думал), а в некой "провокации", вроде известного "Корчевателя" 2008 г. Дескать, напишем нечто сенсационное "духовно-гуманитарно-образное" - как среагируют читатели?
а смысл?
Возможно, с Вами стоит согласиться, особенно учитывая, что эта статья одновременно появилась еще на РНЛ, на ekklezia.ru и на др. сайтах.
Но может быть и проще. Например, как в новом романе Олеси Николаевой "Меценат" - там один из персонажей озабочен анализом "Мухи-Цокотухи" на предмет ее "православности", он открывает в этом произведении всяческие ереси, тайну беззакония, умысел мировой "закулисы" и т.д. - очень ярко написано.
ага. А потом мы удивляемся, что научная общественность делает все возможное, чтобы не допустить государственного признания научного статуса теологии. Ведь такие опусы тогда начнут защищать в виде диссертаций, и нормальным профессиональным филологам станут указывать на "грубейшие ошибки" и "недостаточную православность" их интерпретации совсем неправославного Достоевского
Только читая комментарии к этой статье, начинаешь понимать, до какой степени прав автор, говоря в другой своей работе о каком-то обольщении всех Достоевским. Человек (Р.Чернов, см. ниже) безукоризненно излагает святоотеческое учение, а ему возражают: "ваша позиция довольно законническая". Вот в том-то все и дело, что для Достоевского и бесчисленной армии его поклонников, церковное (православное) христианство слишком "христианское". Поэтому его надо чем-то разбавить: романтизмом, либерализмом, языческой философией... Отсюда и возникают такие мнения (собственно, единственное, излагаемое оппонентами автора), что великому художнику закон Божий (заповеди Христовы) не писан. Это и называется "служить двум господам"... И это, конечно, настоящая беда.
Мое почтение комментаторам Р.Чернову, Феодору, Андрею Горбачеву и Антону Небольсину...
Я немного об этом написал в комментарии.
И вопрос к Вам: как считаете, хорошо ли судить дела другого человека?
Зачем выискивать у него грехи?
Что говорит об этом заповедь Христова?
И как Вы относитесь к Слову: "Милость становится выше суда, потому что суд немилосердный не сотворившему милости"?
Достоевский не барышня на выданье, чтобы обольщать и очаровывать. Он гениальный писатель, что подтверждает затеянная тут дискуссия, и человек со своей судьбой. Коли мысли и чувства каждого на протяжении всей жизни так беспощадно препарировать для торжества науки, картина явится куда более неприглядная, о чем и писал в своих произведениях реалист-исследователь глубин души человеческой Достоевский. И в этом он не противоречит святоотеческому учению.
С праздником Преображения Господня!
Посмотрите на Апостола Павла. Он прежде обращения ко Христу был иудеем и фарисеем, даже гонителем христиан. Учился еще ранее у Гамалиила. Он сам о себе свидетельствует и говорит, что после обращения "все почитал за сор (нечто ненужное, излишнее с полемическим преувеличением; вероятно, сегодня стоило бы говорить (сравнивать) об информационном шуме -- знающие теорию информации да разумеют),.. ради примущественного познания Иисуса Христа".
Но он не говорит, что учение у раввинов не имело для него значения для духовного развития... Не говорит он, что оно нисколько не отразилось на его духовности. Но наоборот, он свидетельствует: "Они иудеи? -- и я... Они сыны Авраамовы? -- и я... Они ...? -- и я...". Его пример весьма поучителен.
Такое впечатление, что глубокоуважаемый автор статьи не видит разницы между романом и житием. Между тем это вовсе не житие св. Зосимы или св. Алексия (Карамазова) -- со всеми вытекающими последствиями.
Проблема в том, что этой разницы не видел как раз Федор Михайлович, намеревавшийся издать поучения Зосимы (то есть свои собственные "православные" идеи) отдельным изданием именно в качестве житийно-нравоучительного сочинения и получивший запрещение на таковое духовной цензуры с формулировкой "может подать повод к новой ереси". Вообще весь роман и судьба Алеши, в частности, является осуществлением системообразующей идеи Достоевского под названием "житие великого грешника" со все той же духовно-воспитательной функций в отношении общества, то есть далеко выходящей за пределы "романной" художественности. Данная статья является частью масштабного исследования данной проблемы религиозного вольнодумства Достоевского и потому, наверное (судя по множеству подобных комментариев), не может быть сразу правильно понята вне этого контекста.
На мой взгляд, Достоевский был не просто умный, но мудрейший православный человек. Он знал, в частности, что истина может быть выражена посредством устной речи и алфавитного письма только АНТИНОМИЧЕСКИ. То есть посредством двух суждений, где один и тот же субъект, но противоположные предикаты.
Например, в Библии:
1)всяк человек есть правда (ибо создан по образу Бога),
2)всяк человек есть ложь (ибо предал Бога, пал).
У Дост-го об этом ясно сказано в "Дн. писателя", где он пишет о неправде любой односторонности, о неправде опоры лишь на одно из двух суждений АНТИНОМИИ.
В "Бр.Кар." одну из сторон антиномии представляет Иван Карамазов, подвергающий отрицанию мiр сей. Другая сторона антиномии представлена старцем Зосимой (в изложении Алексея Кар.), целиком принимающим мiр сей. Обе точки зрения ложны в своей односторонности...
Надобно сказать также, что Дост-й очень ярко изобразил один из еретических "уклонов" в Церкви того времени. Речь идёт о высказываниях о.Зосимы и о.Паисия: "государство станет Церковью" (здесь с ними вполне солидарен кощунник Иван Карамазов). Католики, мол, хотят сделать Церковь государством, а мы -- наоборот. Конечно, хоть так, хоть этак, но превращать Церковь в государство или наоборот -- одинаково неприемлемо для Достоевского. Сказать Церковь станет государством (или: государство станет Церковью) -- значит исповедовать логический сатанизм ((запрет был сформулирован еще пророком Исайей: "Горе тем, которые зло называют добром, и добро злом, тьму почитают светом, и свет тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое горьким!" (Книга пророка Исайи. 5, 20). Именно логический сатанизм, как и положено по штату, провозглашают шекспировы ведьмы: "Зло есть добро, добро есть зло. Летим, вскочив на помело!" (Шекспир. Макбет)).
Так что в "Бр. Карамазовых" не изображены святые люди вовсе. Это НЕ житие. И каждый фрагмент романа если и может быть назван житием, то лишь именно так: "житие великого грешника" (каковые все мы). Алексей Карамазов лишь по гордыне своей взялся писать житие Зосимы. Ещё бОльшей (черномазой) гордыней, кощунственными искажениями испачкано христианство в "Великом инквизиторе" Ивана.
Достоевский показал нам, во что превращается христианство, когда к нему прикасается "антилихент". И даже предрек наше печальное будущее. И мы должны быть ему благодарны за это.
Борис подвёл итог ВСЕЙ дисуссии. Аминь