«Русский — это тот, кто ищет идеала»: разговор о Пушкине, вере и всеотзывчивости

Сергей Тимофеевич, как для Вас связаны культура и религия? В частности, религия и Александр Сергеевич Пушкин, которым Вы много занимаетесь? Понятно, что Пушкин написал «Отцы пустынники и жены непорочны…», но ведь были у него и дуэли, и многое другое, что стоит, скажем так, в стороне от христианских добродетелей.

Это действительно хороший вопрос, тем более что «Отцы пустынники и жены непорочны» — это уже самый финал пушкинской жизни. И поэтому часто в «благочестивой» пушкинистике Пушкину прощают его бурную юность, как бы оправдывая ее его поздними стихами. Если не богословский, то по крайней мере очень близкий к религиозному пример приводит известный итальянский педагог Франко Небрия. В школе, которую он возглавлял, всегда проводился в конце года педсовет, на котором выставлялись финальные оценки ученикам. И вставал вопрос: как ставить оценку — как среднее арифметическое или по финалу, по динамике? И думали сначала ставить, исходя из среднего балла, а Небрия взял слово и сказал, что если бы Христос на кресте разбойнику поставил по среднему арифметическому, то никто бы, кроме Христа, в Царствие Небесное не вошел. И в этом смысле Пушкина тоже можно «оправдывать». Но мне кажется, дело обстоит еще интереснее, еще глубже.

В нашем храме иконы Божией Матери «Всех скорбящих радость» есть икона, относительно новая, 2016 г., святителя Филарета (Дроздова). И там в одном из житийных клейм есть изображение литературной переписки святителя и Александра Сергеевича. Однажды я водил экскурсию по храму для группы подростков. И время от времени задавал вопросы: а кто здесь изображен, а кто там? И был даже удручен, когда, глядя, скажем, на сюжет бегства в Египет, ребята с трудом опознавали Деву Марию. Но когда я показывал на лицо с бакенбардами и спрашивал, кто это, ответ был мгновенный! И прежде чем хвататься за сердце, за голову, нужно увидеть в этом положительное зерно. Потому что если культура ориентируется на красоту, то в ней не может не явиться божественное в конечном счете. Совершенно по слову Христа: «Кто не против вас, тот за вас» (Мк. 9:40).

В Книге Бытия мир творится, и Бог каждый раз видит, что мир хорош. В нашем переводе — «хорош», а по-гречески там kalos — «красив». Красота изначально включена Божеством в мир как экспликация Самого Себя. И поэтому культура — это то, что помогает нам увидеть живость красоты Божества.

Об этом же, на мой взгляд, говорит достаточно раннее пушкинское стихотворение «Возрождение» (1819):

Художник-варвар кистью сонной

Картину гения чернит.

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

Но краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней.

К этому стихотворению обычно идет сноска: Пушкин увидел картину Рафаэля «Святое семейство» после реставрации. И можно было бы согласиться, что это и есть смысл стихотворения, если бы в нем были только первые две строфы. Но третья строфа… «Так исчезают заблужденья с измученной души моей». Если это моя душа, кто тот «гений», который ее изобразил? И кто тот «варвар», который ее запачкал? И вот мы читаем стихотворение, казалось бы, совершенно не о Боге, не о религии, и тем не менее в нем уже проявляется то, к чему мы стремимся в молитве, в нашей церковной жизни, — чтобы с нас спало ветхое рубище и мы явились бы в том виде, в каком были задуманы! Замечу, что Пушкину всего девятнадцать лет, когда он пишет это стихотворение.

Да, это просто удивительно, насколько точен и емок Пушкин уже в ранних стихотворениях. Более того, Семен Франк в одной из статей о Пушкине писал, что «...истинная, совершенная поэзия, есть откровение бытия – сама реальность, обретшая голос и повествующая о самой себе». Франк считал, что поэзия Пушкина имеет статус «откровений онтологических», а значит, анализируя ее и постигая духовный мир поэта, мы можем «постигнуть саму реальность». Вам близок этот ход мысли?

Эта отсылка к Франку, безусловно, любопытна, но для меня она любопытнее всего в аспекте повторения того, что было проговорено Мартином Хайдеггером. Ему принадлежит фраза «Язык — это дом бытия». Он придавал огромное значение поэтической речи, ведь когда мы говорим поэтически, мы произносим самые неслучайные слова в самом неслучайном порядке. На полях можно отметить, что к Пушкину это имеет отношение самое непосредственное. Когда уже после его смерти Василий Андреевич Жуковский — учитель, наставник, один из ближайших друзей, который знал его почти всю жизнь, — начал разбираться с пушкинским архивом, он был, выражаясь современным языком, в шоке, потому что увидел всю «кухню». До этого он видел только готовые стихи, и стихи его поражали. Но то, что казалось написанным в порыве вдохновения, как оказалось, требовало чудовищной работы. Есть даже издания «Евгения Онегина», где посередине печатается строфа в финальной версии, а на полях — другие (многочисленные!) варианты. Это удивительный труд — нащупывание той золотой линии, того, что подлинно должно быть сказано. И это ведь не то чтобы эго поэтическое здесь выражается, а именно то, что подлинно заложено в слове. «Поэзия» по-гречески poiesis. Надо вслушаться в само слово — это «изведение» из чего-то, из какого-то источника. И в античной традиции такое производство — производство формы, не пустой оболочки, а того реального, о чем мы говорим.

Почему Хайдеггер говорит, что язык — дом бытия? В языке, в том, как организованы слова и как они сочленяются, даже помимо того, что мы бы хотели вложить, проявляется смысл, некое подлинное, более глубинное содержание. Оно не сводится к нашему желанию сказать, но через него, если мы честны к словам, неизбежно будет проговариваться правда.

Вы сказали в другой беседе, что русская философия не обязательна, а русская литература обязательна. Как это понимать?

В советское время Бердяева, Соловьёва, Булгакова не существовало, а русская литература существовала, и более того, Пушкин назывался солнцем русской поэзии — советская культура взяла это на вооружение. Это каждый советский школьник знает. Пантеон, сложившийся до революции (Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский), в советское время не изменился. И если есть некое единящее начало русской культуры, то это именно русская литература, русское слово.

Но каким образом советский человек вернулся к православию?

Если сохранялась такая литература, как наша, невозможно не вернуться к православию. Это вшито в саму ее логику повсюду, даже там, где речь о Христе напрямую не идет. Вот у того же Толстого, который к концу жизни отпал от Церкви. Я когда Толстого читаю, думаю: Лев Николаич, зачем вы полезли в эту философию? Но ему самому не нравилось, во что он превратился, что он стал создателем секты. Вот «Анна Каренина»: казалось бы, это история женщины-наркоманки, ее падения… Это роман о грехопадении: развитие небольшого помысла в самый страшный грех — самоубийство. И чем заканчивается роман? Она сидит в поезде, ждет Вронского, уверенная в его измене, и ей всё кажется отвратительным. Выходит наружу и, встав перед проходящим поездом, — это потрясающе описано — машинально, приготовляясь к действию, пусть даже к такому, она перекрестилась, и на одну секунду у нее ум просветлел, и она подумала: «Господи, да что же я делаю?» Искра загорелась, но она уже летела под поезд, и всё потухло совсем. Один короткий жест крестного знамения — и что-то могло… Но уже страшная машина греха привела к своему исходу.

Возвращаясь к Пушкину: он никогда не доходил до вот этой черты, когда ничего нельзя поделать, нельзя покаяться, нельзя преобразиться. Вся пушкинская поэтика — это мудрость надежды. Ольга Александровна Седакова очень хорошо сказала, — кстати, как и отец Александр Мень: «Библия — это книга надежды». Абсолютно так.

Но почему «Евгений Онегин» ничем не кончается? Что это за финал, где сначала она «да», а он «нет», а потом он «да», а она «нет»? И при этом, как известно, сам Пушкин ориентировался в работе над романом ни много ни мало на «Божественную комедию».

Это очень важно! Данте писал: задача «Божественной комедии» — взять человека в состоянии несчастья и привести его к состоянию счастья. И теперь, открывая первую главу «Онегина», мы видим замечательную жизнь. Описывается день городского франта: «Пока недремлющий брегет / Не прозвонит ему обед». Он вбегает в ресторан: «Вошел — и пробка в потолок, / Вина кометы брызнул ток», затем едет в свой кабинет, где «всё, чем для прихоти обильной / Торгует Лондон щепетильный», — «и щетки тридцати родов» (здесь Пушкин перечисляет фарфор, бронзу, духи в граненом хрустале). Весь мир движется с тем, чтобы у Онегина были эти вещи. Он выходит, «подобный ветреной Венере», потом едет в театр, где «всем ужасно недоволен», и наконец произносит: «Всех пора на смену…» Всё прекрасно, никаких преодолений. «Проснется за́полдень, и снова / До утра жизнь его готова, / Однообразна и пестра». Но возникает вопрос: «Но был ли счастлив мой Евгений?» Нет, он несчастлив. Вся динамика романа — попытка сделать его счастливым. Он встречает Ленского, уезжает в деревню. В третьей главе, возвращаясь от Лариных, Онегин спрашивает: «Скажи, которая Татьяна?» — он уже обратил на нее внимание. А когда получает ее письмо, «живо тронут был» и «в сладостный, безгрешный сон / Мечтою обратился он».

А почему он всё-таки не захотел погрузиться в этот прекрасный сон, в эти отношения?

Привычка быть мерзавцем, привычка быть уверенным, что в мире нет идеала, нет возвышенного. Столкнувшись с возвышенным, он воспрял, в нем всё ожило, но он сам себя осекает: нет, я не такой. Автор восхищен Татьяниным письмом. Но… В Онегине настолько всё умерло, что туда не пробиться. И Пушкин-автор делает шаг назад: «Ах так? Ну, посмотрим». И автор «уходит» из романа. Он до того там присутствовал. Автор в первой главе очень точно показывает разницу между собой и Онегиным. Например, автор обожает балет: «Истомина летит, как пух от уст Эола». А Онегин входит, «идет меж кресел по ногам» — и магия пропала. Автор мечтает о путешествии: «Придет ли час моей свободы?» — и мечтает то о Венеции, то об Африке, но в Африке «вздыхать о сумрачной России, / Где страдал, где любил, / Где сердце я похоронил». «Онегин был готов со мною / Увидеть чуждые страны», — всё для него чужое, автору всё свое: Африка своя, Альбион свой, Италия своя. А Онегину всё чужое, потому что он атом, индивид герметичный.

И затем автор оставляет Онегина с его герметичностью — пусть роман вертится сам. И когда он начинает вертеться сам, это приводит к трагедии — смерти Ленского. Онегин приезжает на именины Татьяны, и «взор сей нежность изъявил»… Автор сам спрашивает: «Зачем он это сделал?» Даже у Данте — и это шаг вперед — человека проводят любовью, но в XIX в. человек не верит, что его могут взять и куда-то отвезти, он слишком уверен, что он субъект. Поэтому недостаточно провести, нужно противопоставить другую силу, и именно для этого в романе формируется сила, выраженная в Татьяне. Даже эпиграф второй главы, когда Татьяна появляется впервые: «О, Русь!» — это из Горация, из сатир: О rus, quando ego te aspiciam («О, когда я увижу тебя, деревня?»). Лотман в комментариях указывает, но не делает вывода, что у Стендаля в одном из романов эта синтагма использовалась антибонапартистами, которые ждали прихода русских войск. И вот две силы — «О, Русь» и наполеоновское эго — сталкиваются в конце романа. И автор не делает выводов: Евгений стоит, как громом пораженный. Сможет ли в нем родиться что-то подлинное, живое? Автор не решается: «Я искренне люблю героя моего». Он не решается совершить над ним насилие. А за что он его любит? Именно за ту самую русскую хандру. Жизнь довольная, жизнь прекрасная, а ему чего-то не хватает. «Он сам же не понимает, что…» — за то, что он русский, за то он его и любит. А русский — это тот, кто ищет идеала, кто ищет возвышенного.

Почти такой же важный момент романа, как письмо Татьяны, — сон Татьяны. Что Вы о нем думаете, о его значении?

Это потрясающая тема. И здесь у меня есть собственное открытие. Пушкин настолько благодарный автор, что до сих пор можно делать настоящие открытия. Часто говорят, что сон Татьяны предсказывает убийство Ленского. Но это и так ясно из дальнейшего текста: «Пистолетов пара, две пули — больше ничего — вдруг разрешат судьбу его». Если присмотреться, сон соткан из впечатлений Татьяны. Она убегает от медведя — медведь здесь Эрос, она и убегает, и манит за собой. Медведь доводит ее до хижины — и мы понимаем, что она видит душу Онегина. Хижина — черное место. Позже, после смерти Ленского, будет сказано: «Теперь, как в доме опустелом, / Всё в нем и тихо и темно; / Замолкло навсегда оно. / Закрыты ставни, окна мелом / Забелены; хозяйки нет, / А где, Бог весть. Пропал и след». И Татьяна видит хижину, в которой сидит Онегин, а с ним — шайка домовых. Онегин сидит и «в дверь украдкою глядит». А чего украдкою? Потому что ему хочется сбежать оттуда. Но, оказавшись там, он говорит: «Мое!» — и шайка скрывается. Остается дева с ним наедине, он увлекает ее и «слагает на шаткую скамью»… Набоков в своем комментарии не всегда точен, но тут он прав: какой податливости должна быть Татьяна, чтобы он мог ее так положить? Это эротический сон. Татьяна, проснувшись, говорит: «Погибну! Но гибель от него любезна». В конце сна входят Ольга и Ленский. Онегин замахивается — убивает. Во сне Ленский помешал близости Онегина и Татьяны — и Онегин убивает его за это. В реальности же Онегин поклялся взбесить Ленского и стал оказывать знаки внимания Ольге.

И тут появляется момент, связанный с моим открытием. Эпиграф шестой главы «Онегина» взят у Петрарки. Вот эти строки (в переводе): «Там, под днями облачными и краткими, / Рождается племя, которому умирать не больно». Всё комментаторы — Бродский, Лотман, Набоков — считали, что эти строки взяты из канцоны XXVIII Петрарки (канцона — это поэтический жанр, вроде песни), которая называется «О, ожидаемая на небе блаженная и прекрасная» (O aspettata in ciel beata e bella). Она посвящена мадонне Лауре, возлюбленной поэта. Но я обнаружил, что эти же строки есть и в другой канцоне Петрарки — канцоне I, адресованной кардиналу Джакомо Колонне. Там Петрарка призывает к Крестовому походу, чтобы отвоевать святыни Иерусалима. Ленский — немец, «под небом Шиллера и Гёте». И через эпиграф и сон Татьяны мы видим Ленского не как юношу, умершего нелепой смертью, а как крестоносца. Он думает о дуэли: «Буду ей спаситель! Не допущу, чтоб развратитель… Младое сердце искушал». Он думает про Ольгу, но текст подсказывает: «Когда б он знал, какая рана / Моей Татьяны сердце жгла». Если бы не Ленский, Татьяна решилась бы на грех. Но Ленский, сам того не зная, спасает ее — и Онегина, который вынужден уехать из деревни. В шестой главе есть намеки, что Онегина ждет судьба Зарецкого: тот — двойник Онегина, «отец семейства холостой», с детьми от крепостных. И Ленский, просто потому что поступает правильно, по чести, оказывается крестоносцем, спасает всех. Пушкин склоняет нас к этому: выбирая поступить верно, даже ошибаясь в причинах, человек поступает свято. И это, как мне кажется, проливает свет и на пушкинскую дуэль.

Это ведь и через всю жизнь Пушкина проходит?

Безусловно! Когда Пушкин ссорился, самое важное — как он мирился. Это очень отзывчивая, очень добрая душа, и это очень видно.

В «Кавказском пленнике», первой важной поэме Пушкина, очень точно сказано о жертве. Есть Николай Николаевич Раевский, которому поэма посвящена, где говорится:

Отечество тебя ласкало,

Как жертву милую, как добрый плод надежд.

Я рано боль узнал, постигнут был гонением,

Я жертва клеветы и мстительных невежд.

И казалось бы, вот такой романтический герой, которого все обидели, жертва обстоятельств, будет высмеян Достоевским, особенно в «Братьях Карамазовых» («среда заела»), да и в «Преступлении и наказании», где убийство пытаются объяснить обстоятельствами. В посвящении проводится различие между двумя жертвами: есть жертва милая и есть жертва других. Почему милая? Да потому, что сам собой жертвует! И вся поэма оказывается именно о жертвенности. И вот тут ключевое различие: одно дело жертвовать собой, другое дело жертвовать кем-то или чем-то для того, чтобы получить выгоду. Первое — это христианство, а второе — язычество, жертвоприношение.

Давайте поговорим о Пушкине-христианине. Расскажите об эпизоде переписки Пушкина и Филарета Дроздова.

Пушкин пишет стихотворение в свой день рождения (1828 г.):

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

И здесь Филарет очень мягко отвечает:

Не напрасно, не случайно

Жизнь судьбою мне дана,

Не без правды ею тайно

На печаль осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум, –

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум.

Пушкин отвечает очень быстро и охотно (1830 г.):

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

И тут очень важна деталь: не «арфе Филарета», а «арфа серафима» — имеется в виду пушкинский «Пророк». Именно серафим к нему явился. И вот эта кроткая и любовная сила, которая действует через всё мироздание, через встречу, через текст, через красоту, — это «трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит» (Мф. 12:20). Это очень бережное отношение к сущему.

Хотелось бы услышать ваше мнение. Возьмем Данте, Гёте, Гомера, Вергилия, Шекспира, Пушкина. Очевидно, что Пушкин именно в этой череде находится — никто, кроме него, из наших русских писателей. Что русское, пушкинское находит отзвук в мировой гармонии?

Я думаю, что это то, о чем Достоевский сказал точнее всего, — эта всеотзывчивость. Это не только способность, но и желание с полной открытостью и любовью принять совершенно всё.

И при этом у Пушкина, в отличие от его великих собратьев, очень легкий язык…

Заметьте, это ему часто вредит: люди читают и думают — всё понятно. Он завершил работу Карамзина над созданием легкого, разговорного русского языка. И его в жизни называли Протеем: в Кишиневе рядится в цыгана, в Одессе — в итальянца, в Михайловском — в крестьянина. Но это от абсолютной радости понимания, радости чувств, принятия другого. И если есть эта радость, то всегда есть надежда, что и тебя примут, каким бы ты ни был. А для него это было важно всегда, потому что он очень ждал и надеялся на жест милосердия.

Думается, такой гений невозможен без любви к России, без любви к истории. Как говорил академик Лихачёв, «Единственная тема русских летописей — поиски смысла истории и присутствия в ней тайны». Без этого мы не сможем дотянуться до Бога, быть религиозными людьми в смысле religare — «связывать». И в этом загадка взаимоотношений культуры и религии.

Также культура противополагается натуре: натура — то, что дано, культура — возделывание. И это делание должно быть всесторонним. Вспомнилось мне о русскости: Гоголь в объяснении «Ревизора» говорит: «Не возмущайтесь духом, когда городничий скажет: над кем смеетесь? Над самими собой смеетесь!» Точно, над самими собой смеемся, потому что чувствуем благородную русскую породу, чувствуем, что должны быть лучше. Не в презрении к другим, а просто лучше. И чувствуем, к чему должно быть направлено всё наше движение — к вышней, горней истине.