Русская Православная Церковь и государство в развитии университетского образования в России XVIII века

В некоторых обобщающих работах начала XXI в., посвященных возникновению университетского образования в России, встречается стереотип, согласно которому первые отечественные высшие учебные заведения — Киево-Могилянская и Московская славяно-греко-латинская академии — являлись исключительно училищами для нужд Русской Православной Церкви, то есть выступали в роли«узкоспециального учебного заведения, готовившего кадры для распространения и защиты догматов православия», и соответственно, не имели прямого отношения к распространению университетского образования в России, которое, как предполагается априори, носит светский характер^[1].

Материалы, опровергавшие это мнение, были накоплены еще в дореволюционной историографии, традиции которой продолжали позднейшие исследования. В них было показано, что Киевская и Московская академии на протяжении первых десятилетий своей истории являлись всесословными высшими учебными заведениями, выпускники которых поступали на государственную службу (а собственно духовную карьеру выбирало явное меньшинство студентов)^[2]. Поэтому эти высшие училища следует характеризовать не как специальные, а как общеобразовательные, которые можно и нужно сопоставлять с университетами, что и происходит в современной исторической науке.

Данный вывод можно подкрепить теоретическими представлениями историографии. В соответствии с ними, с начала XIII до конца XVIII в. в истории европейских университетов продолжалась «докласcическая» эпоха, для которой характерно возникновение и развитие ученых корпораций (с характерными корпоративными правами и привилегиями) под совместным патронажем Церкви и государства. В эту эпоху бессмысленно разводить по разные стороны «церковное высшее учебное заведение» и университет. Все без исключения европейские университетские корпорации зародились с участием Католической Церкви и получали начальные привилегии от ее главы — Папы Римского. С наступлением же Реформации, когда многие университеты вышли из-под католической юрисдикции, они продолжали находиться под преобладающим влиянием той или иной конфессии (лютеранства, кальвинизма)^[3]. Тенденции к обмирщению университетов, разрыву их связей с духовными властями и уходу духовенства из состава ученых корпораций возникли лишь в ходе университетской модернизации в эпоху Просвещения и окончательно возобладали в XIX в. В этот период государство лидировало в процессах организации высшего образования, и последнее действительно приобретало преимущественно светский характер, тогда как Церковь предпочитала развивать собственные училища для духовенства. Однако противопоставление «светской» и «духовной» высшей школы не может и не должно переноситься на предшествующие периоды.

В данной статье ставится задача сделать обзор развития университетского образования в России XVIII в. с точки зрения совместного участия в этом процессе Русской Православной Церкви и государства, показать степень участия и вклад каждого из этих институтов в становление отечественных университетов и показать конкретные причины, по которым к началу XIX в. в России утверждается противопоставление духовного и светского высшего образования.

Высшая школа в Российской империи XVIII в. развивалась в рамках общего процесса усвоения идей и концепций высшего образования, распространявшихся по Европе. В центре такого процесса лежало представление об университете — основной форме высшего учебного заведения в Европе, возникшей еще в Средние века. Характерная особенность университета состояла в том, что он являлся ученой корпорацией профессоров и студентов, статус которой основывался на привилегиях, гарантированных высшими светскими и церковными властями. Эти привилегии в совокупности создавали идею «университетской автономии», то есть независимости внутренней жизни университета от государственных и городских чиновников, находящихся вне корпорации. Ее реализация предполагала 1) наличие собственных университетских законов, которым подчинялись и учащиеся, и преподаватели (университетские статуты); 2 университетский суд, юрисдикция которого распространялась на всех членов корпорации и их, соответственно, нельзя было привлекать в иные судебные органы; 3) самоуправление, включая корпоративные выборы на все внутренние административные должности (ректора и др.) и выборы новых профессоров; 4) распоряжение своим бюджетом, который мог формироваться как за счет прямых денежных дотаций со стороны государства (владетельного князя), так и косвенных доходов, например от земельной собственности, от книгоиздания, отпривилегии на университетскую аптеку или от церковных кафедр, переданныхв распоряжение университета. С XVI в. европейские университеты, оставаясь в своих основных чертах едиными, стали подразделяться по конфессиональному признаку, и в XVII в. в православных землях Речи Посполитой образуются академии и коллегиумы — православные по своей конфессиональной принадлежности высшие школы, возникновение которых можно считать ответом на распространение на востоке Европе католических (в первую очередь, иезуитских) высших школ.

Подчеркнем, в Центральной и Восточной Европе в этот период названия «академия» и «университет» употреблялись как синонимы (в отличие, например, от Франции или Италии, где эти понятия в силу ряда причин противопоставлялись). Указами царя Петра Алексеевича на рубеже XVII–XVIII вв. был подтвержден статус двух таких академий — Киево-Могилянской и Московской — как высших школ Российского государства^[4]. С 1721 г. они были переданы в ведение Святейшего Синода, но при этом еще долгое время допускали к себе на учебу людей «всех чинов и состояний», а их выпускники имели возможность поступать на разные виды государственной службы, что фактически отличалось от тех узких задач сословно-профессионального учебного заведения, которые были намечены в Духовном регламенте. По примеру Киевской академии в первой половине XVIII в. учебный процесс был организован в высших школах на территории Малороссии и Слободской Украины: в Чернигове (открыт еще в конце XVII в.), Харькове (1726) и Переяславе (1738)^[5]. Московская же академия непосредственно повлияла на организацию высшего училища (академии) в Великом Новгороде, которое было основано в 1706 г. при непосредственном участии братьев Иоанникия и Софрония Лихудов.

К общим чертам восточноевропейских академий можно отнести то, что их организацией и развитием преимущественно занималась Русская Православная Церковь (как правило, в лице местного архиерея). Активное присутствие Церкви в академии было следствием переноса в Россию представлений о европейском университете, сложившихся еще в Средние века, когда основание университетов отвечало в первую очередь церковным нуждам, а ведущее место среди высших наук заняло богословие, причем тенденция эта не только сохранилась, но и укрепилась в период Реформации и Контрреформации^[6]. Следствием этой тенденции для восточноевропейских академий являлось их частое наименование «славено-греко-латинскими школами», подчеркивавшее важность трех языков, на которых основывается преподавание богословия.

Но при этом в Российской империи права академий основывались на царских Жалованных грамотах и поэтому получали государственный статус. Среди этих прав, прежде всего, следует выделить наличие «академической свободы» — судебного иммунитета и академического суда, которые гарантировались высшими властями. Так, 16 марта 1731 г. императрица Анна Иоанновна подписала «Жалованную грамоту Харьковскому Покровскому монастырю и при оном находящимся Славено-греко-латинским школам»^[7], которая в своих основных формулировках практически дословно совпадала с Жалованной грамотой царя Петра Алексеевича от 11 января 1694 г. для Киево-Могилянской коллегии. Харьковская школа получала право принимать «всякого народа и звания детей православных» и преподавать им все науки из учебного плана православной академии, уча «не только Пиитике, Риторике, но и Философии и Богословии». «Академическая свобода» в этой грамоте была сформулирована как освобождение «ректору, учителям и ученикам, в школах обретающимся, такожде вне монастыря живущим подданным и слугам монастырским» от возможных «обид и утеснений» со стороны городских светских и военных властей^[8]. Обязанности высших академических должностей — ректора и префекта — в Харьковском, а также в Черниговском и Переяславском училищах были полностью аналогичны функциям этих должностей в Киево-Могилянской академии^[9]. В некоторых документах 1730–1740-х годов в отношении указанных школ также употреблялось название «академия», однако во второй половине XVIII в. оно не закрепилось, и их уже обозначали как «коллегиумы».

В Московской академии корпоративные черты, и в первую очередь судебный иммунитет, закрепленный рядом указов Петра I, медленно эволюционировали в сторону все большего подчинения бюрократическому контролю Синода. Тем не менее отдельные примеры свидетельствуют о том, что часть автономных прав сохранялась за Московской академией и в течение XVIII в. Так, в одном из дел Преображенского приказа 1720-х годов упоминалось о передаче ответчика из приказа на ректорский суд в «Спасский Училищный» монастырь. Сохранился пример соблюдения «академической свободы» в отношении учащихся в середине XVIII в.: 23 ноября 1743 г. пошедший за хлебом студент Академии Иван Миронов оказался невольно втянут в потасовку на Тверской улице и в ходе разбирательства был заподозрен в побеге из Академии, однако после дознания «по резолюции Московской полицмейстерской канцелярии велено онаго школьника Ивана Миронова отослать в вышеозначенную Московскую академию» в распоряжение академических властей. Кроме того, с 1740-х годов важные судебные дела, касавшиеся Академии, рассматривала дикастерия — специальный центральный орган при Синоде, преемник патриарших приказов, и это лишь под-черкивало особый статус Академии и ее независимость от местных церковных властей; точно так же и «Спасский Училищный» монастырь напрямую подчи-нялся Синоду, минуя епископа, управлявшего Московской епархией^[10]. Успехи развития Московской академии в середине XVIII в. отражают тот факт, что из нее вышли более двух десятков иерархов Русской Православной Церкви; не следует также забывать, что именно в ее стенах в 1730-х годах начался путь в науку М. В. Ломоносова, а также среди ее студентов этой поры — основоположник русского театра Ф. В. Волков и выдающийся русский естествоиспытатель и путешественник С. П. Крашенинников.

Система финансирования высших училищ в Харькове, Чернигове и Переяславе являлась аналогом системы, сложившейся в Киево-Могилянской академии, которая, в свою очередь, строилась по образцам финансирования иезуитских коллегий Восточной Европы XVI–XVII вв.^[11]Ее основой были доходы от имений «Училищного» монастыря. Кроме того, коллегиум получал обширные частные пожертвования, составлявшие «фундуш», куда входили населенные деревни, угодья, пустоши и т. д., доходы с которых шли на нужды ученой корпорации. Большим количеством недвижимости особенно выделялся Харьковский коллегиум: он даже владел в городе торговыми лавками, сдавая их в аренду^[12]. Такая система финансирования, характерная для малороссийских высших училищ, сохранялась вплоть до проведенной Российским государством секуляризации церковных имуществ в начале правления Екатерины II.

Элементы осознания членами православных ученых корпораций своего статуса «привилегированных высших училищ» отражают ряд документов второй четверти XVIII в. Так, возражения ученых монахов вызвало требование Синода регулярно представлять в Петербург ведомости о количестве учеников: в этом усмотрели ущемление училищных «свобод». В 1727 г. начальство Черниговского коллегиума писало, что учеников в их школе нигде не регистрируют, да и невозможно их переписывать, поскольку «они свободные люди». В донесении Киевской академии Синоду по этому же поводу (1738) разъяснялось, что в ученики принимают свободных людей, которые вольны учиться каждый, сколько пожелает, иногда их количество увеличивается, иногда некоторые из них переходят в Черниговскую или Харьковскую школы либо отправляются за границу. Происходит же так потому, что «Коллегиум Киевский от своего начала чрез долгие лета за свободу по примеру иностранных училищ премощнейшими высокомонаршими грамотами укреплен»^[13]. Как видно, академические права и в середине XVIII в. составляли важную часть самосознания членов Киевской академии, а представления о них продолжали распространяться оттуда по другим школам. На это влияли не только сохранявшиеся тесные связи между названными малороссийскими училищами, но и регулярная посылка студентов из академий и коллегиумов в европейские университеты, после чего по возвращении они занимали преподавательские должности у себя на родине или даже иногда переходили преподавать в великороссийские учебные заведения^[14].

Осознанию себя вровень с европейскими академиями способствовала и программа преподавания. Во всех названных академиях и коллегиумах были открыты высшие классы — философии и богословия, преподавание которых соответствовало уровню европейских университетов. Помимо Киевской и Московской академии, где эти классы появились в XVII — начале XVIII в., класс философии был открыт в Харькове (1727), Чернигове (1749), Переяславе (1767).

Преподавание же по классу богословия в Харькове началось в 1729 г., в Переяславе — в 1773 г., в Чернигове — в 1786 г. В 1740-х годах взлет уровня преподавания ожидал Новгородское архиерейское училище, которое современные историки называют второй (после Московской) великороссийской академией. Этот взлет был связан с прибытием учителей из Киева, новый учебный план следовал традициям Киево-Могилянской академии, благодаря чему в Новгороде в 1746 г. открылся класс философии, а в 1748 г. — богословия^[15]. Преподавание в богословском и философском классе было построено аналогично соответствующим классам-факультетам иезуитских университетов, где они составляли вершину учебного плана ratio studiorum, который в значительной степени был адаптирован православными академиями. Особенностью этих высших училищ был их «неполный» состав, выраженный в отсутствии юридического и медицинского факультетов, но не следует забывать, что в начале XVIII в. этих факультетов не было и во многих иезуитских академиях-университетах Восточной Европы: таковы, например, были ближайшие к границам Российской империи университеты в Ольмюце, Вильне, Трнаве, Бреслау. К тому же, как и там, составной частью в православные академии входили «гимназические» классы, в которых получали подготовительное образование перед дальнейшим слушанием высших

классов (куда переходили далеко не все учащиеся).

Важно, что при организации учебного процесса за примерами обращались не столько к Духовному регламенту (где этот вопрос не был раскрыт в достаточной мере), сколько к живому опыту Киево-Могилянской академии, накопленному еще в XVII в., и исходившим оттуда европейским университетским традициям. Вероятно, с этим связано, что в первой половине XVIII в. в училищах, подведомственных Св. Синоду, еще не выполнялся утилитарный принцип Духовного регламента, по которому туда должны были поступать лишь представители духовного сословия для подготовки к будущей священнической службе. Вопреки этому состав учащихся оставался всесословным, как о том и гласили училищные Жалованные грамоты. Среди учеников православных коллегиумов и академий первой половины XVIII в. встречается множество мирян, а во второй половине XVIII — начале XIX в. выпускники Московской и Киевской академий, Черниговского и Харьковского коллегиумов составят целую плеяду преподавателей Московского и Харьковского университетов. Впрочем, постепенно ситуация менялась, и во второй половине XVIII в. высшие училища, подведомственные Святейшему Синоду, все больше приобретали специальный характер, превращаясь в замкнутые профессиональные школы для выходцев из духовного сословия.

Эпоха Просвещения несла с собой тенденцию к обмирщению высшего образования в ходе университетской модернизации, которая, в частности, затронет многие (но далеко не все) немецкие университеты в XVIII в. В России же первым опытом секуляризации высшего образования явилась попытка основания университета в рамках процесса организации Академии наук в Санкт–Петербурге, начавшегося с изданием по распоряжению Петра I указа Правительствующего Сената от 28 января 1724 г. и продолжавшегося несколько десятилетий.

Петровский указ ориентировался в первую очередь на модель организации науки в Франции, и поэтому в его тексте были резко противопоставлены друг другу три разных учреждения: гимназия как подготовительное училище, предшествующее изучению высших наук, университет как высшая школа и собственно Академия наук как ученое общество, занимающееся научными исследованиями. Но, очевидно, из соображений экономии денег и других ресурсов указ предписывал, чтобы «одно здание, с малыми убытками тое же бы с великою пользою чинило, что в других Государствах три разных собрания чинят». При этом главным все-таки считалось основание ученого общества, «понеже сие учреждение такой Академии, которая в Париже обретается, подобно есть (кроме сего различия и авантажа, что сия Академия и то чинит, что Университету и Коллегии чинить надлежит)»^[16].

В указе 1724 г. отсутствовали университетские привилегии и другие черты организации автономной ученой корпорации для Академии наук в Петербурге. Решение создавать под ее именем лишь ученое общество воспринималось немецкими учеными как серьезный недостаток, о чем подробно высказывался, например, крупнейший представитель университетской среды Германии первой половины XVIII в. и будущий учитель М. В. Ломоносова Христиан Вольф, поддерживавший интенсивную переписку с Петербургом. Подготовленный первым президентом Петербургской Академии наук Л. Л. Блюментростом в 1725 г. ее подробный Регламент, пытавшийся наделить новое учреждение чертами привилегированной корпорации, в частности «академической свободой» и правом на выдачу «академических градусов» (т. е. ученых степеней), не был утвержден в Сенате, поскольку, как было заявлено, «содержал многое, что не соответствовало истинной пользе Академии». По сути вместо оформления статуса и внутренней организации университета в Петербурге победили идеи утилитаризма: под академическими «студентами» стали понимать молодых людей, зачисленных в штат Академии наук для подготовки смены ее членам, ради замещения вакансий, и проходивших у них обучение в соответствии с классами, к которым были приписаны академики, а не с факультетской структурой^[17].

Впрочем, на этой, хотя и не реализованной структуре факультетов стоит остановиться, поскольку именно она отразила стремление петровского государства разделить высшее образование на различные ветви и причислить университет к «секулярному типу» училищ. Основы такого разделения были заложены Петром I в Духовном регламенте, в котором православные академии и трактовались как сословные школы для духовенства под началом Св. Синода и, соответственно, отделялись от школ для иных сословий — тем самым речь шла о вышеназванных принципах государственного утилитаризма. Немаловажно, что было намечено и обратное: отделение «светских» наук от богословия. В указе Петра от 28 января 1724 г. «Академическому университету» полагалось преподавать предметы юридического, медицинского и философского факультетов, но «факультет теологии здесь отставляется, и попечение о том токмо Синоду предается»^[18]. Иными словами, в указе впервые говорилось о том, что богословие в России исключено из программы университета как светской школы, поскольку богословское образование целиком принадлежит синодальным училищам.

Неудачи в попытках организовать учебный процесс при Академии наук приводили к тому, что современники отказывали ей в звании образовательного учреждения, признавая лишь ее научные функции. Таково, например, авторитетное заявление В. Н. Татищева, который посвятил анализу нарождающейся в России высшей школы свое произведение — «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ», написанное им в середине 1730-х годов. По словам Татищева, в Петербурге «академия к научению шляхетских детей не способна», ибо «всякому видимо, взирая на ея учреждение, что она токмо учреждена для того, дабы члены, каждоседмично собираяся, всяк что полезное усмотрит, представляли», но образовательные функции она не выполняет и «высоких наук» не преподает: там нельзя выучиться ни «богословию или закону Божию», ни «закону гражданскому». Согласно Татищеву, единственными училищами в России, где можно учиться высшим наукам, являются академии Киевская и Московская («Спасская школа»)^[19]. В проекте, представленном императрице Анне Иоанновне в те же годы, Татищев рекомендовал финансировать Петербургскую Академию наук «порядком иностранных», что означало выплачивать жалованье академикам, но не тратить деньги на содержание учеников. Для обучения же высшим университетским наукам, а именно «для произведения в совершенство в богословии и философии со всеми частями» за казенный счет должны существовать «две академии или университета» (очевидно, под одним из них имелась в виду Московская академия, под другим — Киевская) с количеством студентов до тысячи человек в каждой^[20].

К середине XVIII в. влияние идей университетской модернизации на Россию усилилось. В это время уже заметное количество выходцев из Российской империи, в первую очередь дворян, прошли обучение в различных немецких университетах (их общее количество превышало сотню^[21]). В их числе был и Кирилл Григорьевич Разумовский, брат всемогущего елизаветинского фаворита, по воле последнего в 1743–1745 гг. получивший образование за границей, где он обучался в Кёнигсберге, Берлине, Гёттингене и Страсбурге, а после возвращения в Петербург был назначен президентом Академии наук. Его ближайшим помощником стал Г. Н. Теплов, бывший адъюнкт Академии, который в качестве ментора всюду сопровождал Разумовского за границей. Теплов принял главное участие в составлении первого Устава (Регламента) Академии наук, который был представлен на высочайшее имя президентом К. Г. Разумовским и подписан императрицей Елизаветой Петровной 24 июля 1747 г. Принятие этого документа означало новую попытку оформления в России «секулярного университета». Согласно Регламенту, он становился отдельной, самостоятельной частью Академии наук, которая подразделялась «на Академию собственно и на Университет», и — что было явно отмечено в тексте законопроекта — «Университет учрежден быть должен по примеру прочих европейских университетов». Для него должен будет появиться особый университетский устав, после утверждения которого университет получит право присваивать «академические градусы»^[22]. Именно подготовкой этого регламента был занят М. В. Ломоносов. Последний проект такого рода он подготовил в конце 1764 — начале 1765 г., незадолго до собственной смерти, однако добиться его утверждения так и не смог^[23]. Задачи этого проекта также были сформулированы в русле утилитаризма: главной целью университета поставлено приобщение дворянства к «высоким наукам», т. е. воспитание нового слоя образованных государственных служащих, к чему стремились все

просвещенные европейские монархи того времени.

Идея Ломоносова о создании в России университета по европейским образцам воплотилась в жизнь при организации Московского университета. Реализация этой задачи стала возможной благодаря сотрудничеству Ломоносова с И. И. Шуваловым, просвещенным вельможей, фаворитом императрицы Елизаветы Петровны. Они познакомились в Петербурге в 1750 г. и активно общались друг с другом: Ломоносов объяснял Шувалову основы стихосложения, демонстрировал физические опыты и т. д. Удалось Ломоносову и «заразить» Шувалова своими мечтами об университете для России. Без сомнения, Шувалов знал о попытках Ломоносова открыть «привилегированный» университет в Петербурге, но вельможа выбрал для этого Москву, а затем получил согласие императрицы в то время, когда ее двор долго находился в Москве с конца 1752 до середины 1754 г.

По возвращении в Петербург Шувалов запросил у Ломоносова набросок организации университета, который тот ему немедленно предоставил^[24]. В результате их совместной работы в июне — июле 1754 г. был написан «Проект об учреждении Московского университета», одобренный 19 июля Правительствующим Сенатом^[25]. Среди причин, по которым университет планировалось открыть именно в Москве, его создатели называли «великое число в ней живущих дворян и разночинцев», центральное положение Москвы в Российском государстве, доступность жизни в Москве для приезжих и дешевизна их содержания, потребность жителей Москвы и окружающих губерний в хорошем образовании для своих детей. После принятия принципиального решения об открытии Московского университета указом Елизаветы Петровны от 8 августа 1754 г. ему был передан «Аптекарский дом» у Воскресенских ворот Китай-города — первое из собственных зданий Московского университета^[26]. Торжественное открытие университета планировалось в том же году, однако из-за задержки с ремонтом здания перенесено на начало следующего года. В результате указ об учреждении Московского университета был подписан императрицей 12 января 1755 г., а 26 апреля того же года состоялась торжественная инаугурация Московского университета, начиная с которой следует отсчитывать начало его преподавательской деятельности.

Университету был дарован ряд корпоративных привилегий, в частности управление учебными делами передано в руки Конференции, состоявшей из профессоров. Штатное финансирование университета целиком осуществлялось за счет государства и постепенно возрастало в XVIII в. в связи с расширением преподавания. Наряду со своекоштными студентами в университете была введена содержавшаяся за счет государства категория казеннокоштных студентов для выходцев из беднейших слоев населения. Развитие университета уже в первые годы потребовало приобретения государством для него новых зданий и расширения территории, что привело к возникновению «университетского квартала» на Моховой улице. В 1793 г. здесь было закончено строительство Главного корпуса Московского университета — первого в России здания для размещения университета (архитектор М. Ф. Казаков), величественный облик которого отражал возросший общественный статус и роль Московского университета в просвещении России^[27].

Московский университет был основан в составе 10 кафедр: всеобщей юриспруденции, российского права и политики (юридический факультет), химии, натуральной истории и анатомии (медицинский факультет), философии, физики, красноречия и истории (философский факультет). Как видно, в проекте отсутствовали богословские кафедры, необходимые для соответствующего факультета, и это являлось следствием последовательно проведенного Шуваловым и Ломоносовым принципа секуляризации высшего образования. Здесь они полностью следовали в русле политики Петра I: «Хотя во всяком Университете кроме философских наук и юриспруденции должно такожде предлагаемы быть богословские знания, однако попечение о богословии справедливо оставляется святейшему Синоду» (п. 4 «Проекта об учреждении Московского университета»)^[28]. На основании этой фразы некоторые советские историки, приписывая ее авторство Ломоносову, особо подчеркивали «прогрессивные», «материалистические», даже «антиклерикальные» взгляды русского ученого, его желание «освободить науку от догматов веры». На самом деле указанный параграф просто повторял петровский указ 1724 г. и соответствовал государственному принципу секулярного образования, свойственного модернизированному университету (в этом смысле, автором данного параграфа вполне мог быть и Шувалов). Таким образом, в Московском университете во второй половине XVIII в. богословские предметы не преподавались вовсе, а в штате университета не состояло ни одного духовного лица.

Впрочем, антиклерикальные взгляды на университет действительно транслировались в эпоху Просвещения в Россию, и характерным примером являются слова Д. Дидро из «Плана университета для Российского правительства» (1776): «Или вовсе не нужно священников, или пусть они будут хорошими, т. е. людьми образованными, мирными и полезными»^[29]. Тем самым Дидро поддерживал идею богословского факультета для обучения духовенства, но под контролем государства, а не Церкви.

Как раз в этом русле находилась высказанная чуть раньше, в 1765 г., идея Екатерины II все-таки открыть в Московском университете богословский факультет, придав ему подчеркнуто «светский», толерантный характер. Чтобы этого добиться, было решено особым образом подготовить будущих профессоров богословия, а именно: выбрать их из российских духовных училищ и отправить продолжать учебу в протестантские университеты за границу (Гёттингенский, Лейденский и Оксфордский). В 1773 г. посланные юноши вернулись, и Духовная комиссия при Св. Синоде одобрила открытие богословского факультета Московского университета. По ее мнению, такое открытие соответствовало бы многовековой европейской традиции, поскольку «Московский университет учрежден на таких же основаниях, как и все немецкие университеты», а «во всех европейских университетах для учащихся уже несколько столетий введены для обучающихся четыре класса, называемых факультетами» — философский, юридический, медицинский и богословский, на последнем из которых «всякая страна обучается богословию по основаниям своей веры»^[30].

Как видно, проблема «полноты» университета, столь важная для признания его легитимности в рамках европейской традиции, волновала тогда и российских деятелей образования. В том же смысле высказывания в пользу открытия богословского факультета содержались и в проекте Устава Московского университета, составленного для Екатерины II его профессорами в 1765–1766 гг.^[31], и в «Плане об учреждении разных училищ для распространения наук и исправления нравов» профессора Ф. Г. Дильтея (1764)^[32], и в более поздней записке куратора Московского университета И. И. Мелиссино (1778)^[33].

Однако на пути реализации идеи о толерантном богословском факультете при Московском университете существовало препятствие — в той же Москве уже действовала православная академия, поэтому между ней и новым богословским факультетом требовалось установить какое-то соотношение. В рекомендации Духовной комиссии от 1773 г. на этот счет делалось своеобразное предложение: для сохранения академии «богословский факультет причислить к ней же, так чтобы оба эти училища, учрежденные для духовенства, назывались одною академиею»^[34]. В итоге соединение богословского факультета с остальным университетом, в котором, собственно, и был смысл нововведения, разрывалось из-за желания сохранить обособленную академию, и именно так в результате вопрос и решился, воплотившись в реформу преподавания в Московской академии во второй половине 1770-х годов.

Точка в данном вопросе была поставлена в ходе подготовки университетской реформы 1780-х годов. Указом от 29 января 1786 г. императрица Екатерина II поставила задачу ее разработки перед Комиссией об учреждении народных училищ — основанным в 1782 г. государственным органом, который должен был определять пути развития системы образования в России^[35]. Итогом работы Комиссии явился «План учреждению в России университетов», поднесенный Екатерине II 13 марта 1787 г.^[36]Он был подготовлен на основе внесенного в Комиссию так называемого Венского учебного плана, составленного профессором камеральных наук Венского университета и одним из активных участников австрийских образовательных реформ Й. Зонненфельсом. «План» Комиссии предназначался для новых российских университетов, которые планировалось открыть в Пскове, Чернигове и Пензе. Основываясь на образцах модернизации университетского образования в Европе, он стремился приспособить их к российским условиям, учитывая бюрократический контроль со стороны государства, необходимость встраивания выпускников высшей школы в существующую систему чинопроизводства, задачи по развитию собственной отечественной науки и др. Важным принципом, прокламированном в «Плане», выступала доступность высшего образования для всех сословий. Тем не менее в этом же указе подтверждалось, что подготовка духовенства происходит вне стен университета, а университет носит секулярный характер. В указе от 29 января 1786 г. Екатерина II писала: «Богословский факультет не должен входить в университеты; ибо по правилам, от Предков Наших принятым и от Нас свято соблюдаемым, учение Богословии присвоено училищам духовным, из коих не токмо две Духовные Академии, Московская, Заиконоспасская и Киевская тем факультетом снабдены, но и всякая Семинария может завести сие учение»^[37].

Историк С. В. Рождественский в начале XX в. оценил этот указ следующим образом: университетское образование в России так и не получило «органическую цельность и законченность, какой оно не имеет доселе»^[38]. Так или иначе, но подтвержденное Екатериной II исключение богословского факультета из числа остальных и его отдельное существование в виде православных академий явилось отличительной чертой российских университетов в течение всего дореволюционного периода.

«План учреждению в России университетов» остался нереализованным, поскольку основанию новых университетов помешали начало русско-турецкой войны 1787–1791 годов и образовавшаяся в связи с этим нехватка средств в казне. В конце царствования Екатерины II под влиянием событий Французской революции ее внимание к образовательным проектам явно охладело. В это же время происходят и случаи явного противопоставления «светского образования» и Церкви, основанные на доносах, но возводящие их расхождение в ранг государственного преступления. В 1795 г. И. В. Мельман, профессор древнегреческого языка и литературы Московского университета, учившийся до этого в лучшем из модернизированных университетов Германии Гёттингенском, был заподозрен в проповеди «безбожных взглядов», вызван на допрос в Тайную экспедицию, затем выслан из России, после чего застрелился^[39].

Итак, Русская Православная Церковь в первой половине XVIII в. внесла огромный вклад в становление университетского образования в России, поскольку преимущественно ее силами в этот период развивались Киевская и Московская академии, а также ряд высших училищ, статус которых и программа преподавания были близки к университетским. Их развитие отражало перенос в Россию представлений об университете, характерных для его «доклассической» эпохи, включая создание в той или иной степени автономных ученых корпораций, финансируемых за счет церковного имущества. Однако в ходе XVIII в. в Россию все больше проникали идеи университетской модернизации и связанные с ней тенденции к секуляризации высшего образования. Уже Петр I воспринял эти тенденции в рамках свойственного ему государственного утилитаризма, полагая, что Церковь должна заниматься образованием духовного сословия в синодальных училищах, а, значит, богословские науки не нужны университету, который создается государством. Правда, попытки открыть «секулярный университет» при Академии наук не удались, но во второй половине XVIII в. государство уже заняло лидирующие позиции в деле развития высшего образования. Первым российским университетом, основанном в соответствии с прообразами, закрепившимися в Европе эпохи Просвещения, стал Московский университет (что, в частности, выразилось в его секулярном характере). Он объединял в себе все признаки ученой корпорации, характерные для европейского университета, и в то же время был встроен в государственную систему управления Российской империи. Провал после нескольких попыток в 1760–1770-х годах организации в Московском университете богословского факультета зафиксировал разделение отечественного высшего образования на две ветви — духовную и «секулярную», которые в последующем развивались отдельно одна от другой (хотя и влияли друг на друга, и так продолжалось до начала XX в.^[40]). Одну ветвь представляли собой православные академии, сопоставимые по программе обучения с богословскими факультетами европейских университетов, а вторую ветвь — университеты без богословского факультета, как окончательно было постановлено в указе от 29 января 1786 г. Последние должны были находиться под плотным государственным бюрократическим контролем, образцы которого были заимствованы Екатериной II у Австрийской монархии. Ее планы, впрочем, тогда не реализовались до конца, но опыт развития высшего образования в России XVIII в. и составленные в его ходе проекты оказались востребованными в царствование императора Александра I, которое в первом же своем десятилетии ознаменовались как реформой высшей духовной школы, так и созданием целой системы российских университетов.

Список литературы

Аврус А. И. История российских университетов: очерки. М., 2001.

Александренко В. Н. Проект Богословского факультета при Екатерине II. 1773-й год // Вестник Европы. 1873. Т. 6, No 11. С. 300–317.

Андреев А. Ю. Российские университеты XVIII — первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009.

Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины XIX в. М., 2005.

Белявский М. Т. М. В. Ломоносов и основание Московского университета. М., 1955.

Вознесенская И. А. Московская Славяно-греко-латинская Академия в первой трети XVIII в. // Россия и христианский Восток / ред. Б. Л. Фонкич. М., 2004. Вып. II–III. С. 518–523.

Голубев С. Т. Киевская академия в конце XVII — начале XVIII столетия. Киев, 1901.

Григорьева И. Л., Салоников Н. В. Новгородская школа братьев Лихудов как восточно-славянская академия // Лихудовские чтения: Материалы научной конференции «Первые Лихудовские чтения» / ред.: Б. Л. Фонкич, В. Л. Янин. Великий Новгород, 2001. С. 77–94.

Дидро Д. Собрание сочинений. М., 1947. Т. 10.Кириллов В. В. Университетский дом на Моховой. М., 1997.

Кулакова И. П. Университетское пространство и его обитатели: Московский универси-тет в историко-культурной среде XVIII в. М., 2006.

Ларионов А. А. «Университетская автономия» в Московской славяно-греко-латинской академии (XVIII — начало XIX в.) // Вестник Московского университета. Сер.: История. 2010. No 3. С. 31–39.

Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1955. Т. 10.

Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. / сост. С. В. Рождественский. СПб., 1910.

Петров Н. И. Значение Киевской Академии в развитии духовных школ в России с учреждения Св. Синода в 1721 году и до половины ХVІІІ века. Киев, 1904.

Петров Н. И. Киевская академия во второй половине XVII века. Киев, 1895.

Посохова Л. Ю. Харківський колегіум (ХVІІІ — перша половина ХІХ ст.). Харків, 1999.

Посохова Л. Ю. На перехресті культур, традицій, епох: православні колегіуми України наприкінці XVII — на початку ХІХ ст. Харків, 2011.

Рогов А. И. Новые данные о составе учеников Славяно-греко-латинской академии // История СССР. 1959. No 3. С. 140–147.

Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения в России в XVIII–XIX веках. СПб., 1912. Т. 1.

Рубинштейн Е. И. Новый источник по истории Московского университета 70-х гг. XVIII в. // Вестник Московского университета. Сер.: История. 1986. No 2. С. 65–79.

Смирнов С. К. История Московской Славяно-греко-латинской Академии. М., 1855.

Сухова Н. Ю. Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX в.). М., 2006.

Сухомлинов М. И. История Российской академии: в 8 т. 1874–1888. СПб., 1882. Т. 6.      Татищев В. Н. Разговор о пользе наук и училищ // Чтения в ОИДР. 1887. Кн. 1. С. 111–116.

Травкіна О. І. Чернігівський колегіум (1700–1786). Чернігів, 2000.

Уставы Академии наук СССР / ред. Г. К. Скрябин. М., 1975.

Хижняк З. I., Манькiвський В. К. Iсторiя Києво-Могилянської академiї. Київ, 2003.

A History of the University in Europe / W. Rüegg, ed. Vol. 2: Universitiesin Early Modern Europe (1500–1800). Cambridge, 1996.

• См., например: Аврус А. И. История российских университетов: Очерки. М., 2001.
• См.: Рождественский С. В. Очерки по истории систем народного просвещения в России
• См.: A History of the University in Europe / W. Rüegg, ed. Vol. 2: Universities in Early Modern
• Для Киевской академии см. тексты царских Жалованных грамот от 11 января 1694 г.
• Подробнее см.: Посохова Л. Ю. На перехресті культур, традицій, епох: православні
•              См.: A History of the University in Europe... Vol. 2. P. 53.
•              См.: ПСЗ. Т. 8. No 5716
•              См.: Посохова Л. Ю. Указ. соч. С. 44–46.
•              См.: Травкіна О. І. Чернігівський колегіум (1700–1786). Чернігів, 2000.
•            См.: Травкіна О. І. Чернігівський колегіум (1700–1786). Чернігів, 2000.
•            См.: Петров Н. И. Значение Киевской Академии в развитии духовных школ в России с учреждения Св. Синода в 1721 году и до половины ХVІІІ века. Киев, 1904. С. 29.
•            См.: Посохова Л. Ю. Харківський колегіум (ХVІІІ — перша половина ХІХ ст.). Харків, 1999. С. 25–28.
•            См.: Хижняк З. I., Манькiвський В. К. Iсторiя Києво-Могилянської академiї. Київ, 2003. С. 59–61.
•            Там же.
•            См.: Григорьева И. Л., Салоников Н. В. Новгородская школа братьев Лихудов как восточнославянская академия // Лихудовские чтения: Материалы научной конференции «Первые Лихудовские чтения» / ред. Б. Л. Фонкич, В. Л. Янин. Великий Новгород, 2001 С. 77–94.
•            ПСЗ. Т. 7. No 4443. Цит. по современной, более точной публикации в кн.: Уставы Академии наук СССР / ред. Г. К. Скрябин. М., 1975. С. 33.
•            Подробнее см.: Андреев А. Ю.Российские университеты XVIII — первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы. М., 2009. С. 219–220.
•            Уставы Академии наук СССР. С. 37.
• См.: Татищев В. Н. Разговор о пользе наук и училищ // Чтения в ОИДР. 1887. Кн. 1.
•            РГАДА. Ф. 17. Оп. 1. Д. 54. Л. 1–2.
•            См.: Андреев А. Ю. Русские студенты в немецких университетах XVIII — первой половины XIX в. М., 2005. С. 40–45.
•            ПСЗ. Т. 12. No 9425. Цит. по изд.: Уставы Академии наук СССР. С. 50.
• См.: Ломоносов М. В. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1955. Т. 10. С. 161.
•            Письмо Ломоносова к Шувалову об основании Московского университета публиковалось многократно, в том числе и факсимиле (см.. напр.: Белявский М. Т. М. В. Ломоносов и основание Московского университета. М., 1955. С. 275–276).
•            Письмо Ломоносова к Шувалову об основании Московского университета публиковалось многократно, в том числе и факсимиле (см.. напр.: Белявский М. Т. М. В. Ломоносов и основание Московского университета. М., 1955. С. 275–276).
•            См.: Кулакова И. П. Университетское пространство и его обитатели: Московский университет в историко-культурной среде XVIII в. М., 2006. С. 54–59.
•            См.: Кириллов В. В. Университетский дом на Моховой. М., 1997.
•            ПСЗ. Т. 14. No 10346.
•            Дидро Д. Собрание сочинений. М., 1947. Т. 10. С. 355.
•            Александренко В. Н. Проект Богословского факультета при Екатерине II. 1773-й год // Вестник Европы. 1873. Т. 6. No 11. С. 313; Рождественский С. В. Очерки по истории систем на-родного просвещения... С. 471–472.
•            См.: Мнение об учреждении и содержании Императорского университета и гимназии в Москве // Чтения в ОИДР. 1875. Кн. 2. Разд. V. С. 190–191.
•              См.: Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX в. / сост. С. В. Рождественский. СПб., 1910. С. 37.
•            См.: Рубинштейн Е. И. Новый источник по истории Московского университета 70-х гг. XVIII в. // Вестник Московского университета. Сер. История. 1986. No 2. С. 65–79.
•            Александренко В. Н. Проект Богословского факультета при Екатерине II... С. 314.
•            ПСЗ. Т. 22. No 16315
•            Оригинал «Плана» находится в РГИА (Ф. 730. Оп. 1. Ед. хр. 86) и был полностью опубликован в биографии одного из его создателей, О. П. Козодавлева: Сухомлинов М. И. О. П. Козодавлев // История Российской академии. СПб., 1882. Т. 6. С. 58–123.
•            ПСЗ. Т. 22. No 16315.
•            Рождественский С. В.Очерки по истории систем народного просвещения... С. 313.
•            Дело «О бывшем Московского университета профессоре Мельмане...» хранится в РГАДА (Ф. 7. Оп. 1. Ед. хр. 2858) и практически полностью опубликовано С. М. Соловьевым: Чтения в ОИДР. 1861. Кн. 4. Отд. V. С. 80–200.
•            См.: Сухова Н. Ю. Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX в.). М., 2006.