Различие государственного и церковного понимания идеи единства Православных Церквей в формате послевоенной концепции «второго Ватикана»

В послевоенные годы Русская Православная Церковь в государственных интересах была вовлечена в сферу международной политики СССР. Патриотическая деятельность Церкви, заинтересованность в поддержке союзников, невозможной без легитимизации Церкви, и участие церковной дипломатии на международной арене — все эти факторы способствовали созданию «нового формата» государственно-церковного взаимодействия и совместных международных проектов по формированию двуполярного мира. Особенно ярко они проявились в послевоенный период холодной войны, и характерным признаком стало противодействие католическому Ватикану, олицетворявшему духовное руководство капиталистическим миром.

Почти все исследователи послевоенного периода государственно-церковных отношений в Советском Союзе обращают внимание на озвученную руководством страны идею создания «второго Ватикана» с центром в Москве, которая созрела как политический проект сверхдержавности СССР. Причем роль Русской Православной Церкви как инициатора единства и объединителя православия способствовала укреплению ее международного и внутригосударственного авторитета. Исследуя концепцию вовлечения Церкви в политические проекты государства и их дальнейшую реализацию, некоторые исследователи считают все происходившее актом подчинения Церкви государству, в котором ей отводилась роль подконтрольного исполнителя. Подтверждая данную мысль, уже утвердившуюся в настоящее время в историографии послевоенного периода государственно-церковных отношений, историк Т. В. Волокитина отмечает, что Церкви в контексте государственных интересов предназначалась лишь роль инструментария, который должен был способствовать закрепления общественного признания СССР сверхдержавой и усилению влияния СССР на формирующийся в мире запрос социалистической модели государственного устройства^[1]. Мнение авторитетного исследователя подтверждают архивные документы, где говорится, что, например, Всеправославное совещание 1948 г. в Москве, на котором фактически было достигнуто единство Православных Церквей социалистического блока и очерчена зона международного влияния СССР, было несомненной политической и дипломатической победой Советского Союза^[2]. В историографии данного периода говорится, что блок Православных Церквей — симпозантов Русской Церкви был сформирован к лету 1948 г.^[3] Несомненным фактом является свидетельство документов, из которых мы узнаем, что без поддержки государства вряд ли было возможно провести церковные мероприятия такого масштаба, как Поместный собор 1945 г. и Всеправославное совещание 1948 г., а также открыть подворья Православных Церквей в Москве, заинтересовать их предстоятелей в приезде в Москву и совершать дипломатические вояжи церковного руководства. Однако, объективности ради и при внимательном рассмотрении всесторонних документов, следует уточнить, что тема объединения Православных Церквей должна рассматриваться в сложившейся международной ситуации не только как достижение дипломатии не только государственной, но и церковной. Во главе Русской Церкви находился в то время Патриарх Алексий (Симанский), и она, используя предоставленные возможности, как никогда ранее в Российской империи, возвысила свой авторитет в мире как инициатора объединения Православных Церквей на соборных началах, дав толчок дальнейшему развитию курса Церкви, находящейся в условиях атеистического государства. Анализируя выступления Патриарха Алексия в тот период, можно ясно увидеть тему о единстве и соборности Церкви. Красной нитью она проходит через предложения Патриарха Алексия по собранию Всеправославного совещания.

«Мы смотрим на наше собрание, — говорил он в своей речи на заключительном пленарном заседании совещания предстоятелей и представителей автокефальных Православных Церквей 17 июля 1948 г., — как на выражение голоса всей Православной Церкви […] Русская Церковь, созывая это Совещание, имела только одну цель — объединить православные церкви в единый духовный союз»^[4].

С ролью Русской Церкви как объединительницы православия связана его мысль о разрешении на соборах и совещаниях, куда приглашены главы всех Православных Церквей, актуальных вопросов, насущных для мирового православия, в частности «борьбы с натиском католичества, усиливающемся во всех важнейших пунктах православия». Преследуя эту цель, Патриарх Алексий предлагал в своих обращениях в Совет по делам РПЦ «удовлетворить общему желанию Православного мира» и созвать Всеправославный собор в Москве. Предстоятель предлагал дату 10 октября 1947 г. Для церковных нужд и намечаемого мероприятия освободили помещения в Троице-Сергиевой Лавре^[5]. Но по ряду причин собор не был созван. В 1948 г. состоялось Всеправославное совещание по поводу 500-летия автокефалии Русской Православной Церкви. В формате собрания находится ответ на мнение о притязаниях Русской Церкви на главенство в православии. Однако на данном этапе мысли руководства страны и политические амбиции государства по объединению в Москве всего православного мира соединились с желаниями и чаяниями руководства Церкви.

Не подлежит сомнению, что руководство Церкви имело в государственных проектах свои мысли и свои мотивы, благодаря которым достигались цели, не всегда созвучные государственным. Они имели основания в историческом и духовном опыте Русской Церкви. Например, во время проведения Всеправославного совещания в Москве в 1948 г., говоря о духе братской любви в соборной Православной Церкви и отвергая домыслы о притязаниях на главенство в православии, Патриарх отвечает людям, усматривающим в призывах соборного единения политические проекты: «Не имеем никакого мирского властительства, а только соединены союзом любви и усердия к общей Матери-Церкви и единству веры»^[6]. Подтверждением сказанных на совещании слов служит его просьба 1949 г. к предстоятелям Поместных Православных Церквей сообщить имена новопрославленных святых с житиями и богослужебными последованиями для внесения их в месяцеслов Русской Церкви. Данный факт служит свидетельством заботы о церковном единстве, к чему и призывала Церковь в лице своего предстоятеля — Патриарха Алексия. Он говорит об искренности намерений Патриарха в совершении своего служения и его усилий по возрождению Русской Церкви и ее авторитета на мировой арене, в чем не сомневались ни представители государства, например, председатель Совета по делам РПЦ Г. Карпов, ни простые миряне. Факты свидетельствуют о намерениях Патриарха возродить Русскую Церковь, истерзанную гонениями, в ее духовном и материальном величии. Иногда его действия не совпадали с желанием государства иметь послушную Церковь. Историк А. А. Федотов пишет, что некоторые архиереи и священники сразу же после возвращения из мест заключения были доброжелательно приняты Патриархом и определены им на церковные кафедры и приходы. В частности, приведем примеры архиепископа Мануила (Лемешевского), Нестора (Анисимова), епископа Вениамина (Новицкого) и других священнослужителей, вернувшихся из ссылок и лагерей^[7].

Между тем в историографии периода тема государственно-церковных отношений заявлена довольно однобоко, без нюансов. Например, в некоторых исследованиях настойчиво повторяется тезис о якобы имеющихся притязаниях Русской Церкви на первое место в диптихах Православных Церквей и на присвоение Московскому Патриарху титула Вселенский, что не имеет оснований в документах и является лишь беспочвенными измышлениями авторов^[8]. Достаточно сказать, что, проводя известную идеологему «Москва — третий Рим», которую не удалось реализовать в XVI–XVII вв., при даровании Русской Церкви автокефалии и реформах Патриарха Никона, в ХХ в., в условиях холодной войны и при заинтересованности сверхдержав в религиозном факторе, реалистичность таких притязаний вряд ли могла быть осуществима.

Рассматривая все нюансы и исторические обоснования выдвинутой государством в политических целях концепции «второго Ватикана», которая имела реальную подоплеку использования религиозного фактора в противостоянии капиталистическому Западу в условиях холодной войны, Т. Волокитина указывает на связь и обоснование ее в исторической российской государственно-церковной концепции цезарепапизма, имеющей свои корни в таких идеологемах, как «Москва — третий Рим» и «Москва — второй Иерусалим»^[9].

В свете решения проект примечательно, что месторасположением «второго Ватикана» планировалось размещение официальных структур и создание духовного центра в помещениях Троице-Сергиевой Лавры, на чем настаивал Патриарх Алексий (а не государственные структуры) в своей переписке с председателем Совета по делам РПЦ Г. Карповым. Речь шла о передаче храмов и помещений Лавры, и о придании ей значения духовно-просветительского центра Русской Православной Церкви, объединяющего мировое Православие, что говорит в пользу мысли о некоторой самостоятельности церковной дипломатии, извлекающей из государственно-церковных отношений свою пользу. Процесс передачи помещений был начат в 1946 году, почти сразу после Поместного собора 1945 года, где были зафиксированы основные направления церковной политики как за рубежом, так и внутри страны^[10].

Подтверждают вышеприведенную мысль исследования современных историков, дающих объективные оценки историческим фактам. Отслеживая путь церковной дипломатии послевоенного времени, М. Каиль придерживается мнения, что, несмотря на контроль и направляющий вектор церковной политики со стороны государства, Церковь могла иметь собственные смыслы и руководствоваться в международной политике своими собственными интересами. Согласно его выводам, Русская Церковь не была слепым инструментом, используемым в государственных целях. Он пишет, что благодаря государственным проектам была реализована тенденция церковной дипломатии, свойственная российской государственности, но не практиковавшаяся в СССР: «Будучи вовлечена в дипломатическую деятельность государства, [Церковь] получила возможность хотя и подконтрольной, но при этом реальной собственной деятельности на международной арене, постепенно сформировав свою позицию в отношении ключевых церковных образований, затрагивающих интересы РПЦ в различных регионах мира»^[11].

Аргументирует М. Каиль свое мнение о некоторой самостоятельной линии церковных интересов, параллельно связанных с государственной политикой, ссылаясь на то, что Русская Церковь еще имела авторитет «старой Российской империи», придававший вес государственной дипломатии и необходимый для представительства страны^[12]. Следует также отметить, что способствовало церковной дипломатии возрождение в СССР в военный и поствоенный периоды некоторых символов российской имперскости и патриотизма, мощи и величия страны, связанных с победой над фашизмом в Великой Отечественной войне. Многим людям за рубежом совокупность этих факторов представлялась как смена курса в сторону воссоздания в СССР, по сути, своей модели российской государственности и отход от партийной идеологии. Церкви доверяли.

В пользу относительной самостоятельности Церкви в международных делах говорит тот факт, что на основании послевоенного призыва к патриотическому возрождению страны у руководства Московской Патриархии появилась возможность воспользоваться церковными приоритетами. Церковный голос, зовущий к возвращению в «материнские объятия Родины и Церкви», в церковную юрисдикцию Московского Патриархата, возвращению домой, в Россию, был авторитетен в среде русской эмиграции, для которой патриотизм и религия были близкими понятиями. Церковные делегации встречались на самом высоком государственном уровне, церковная дипломатия считалась выразителем мнений государства, что давало ей возможность воздействия на глав Поместных Православных Церквей. Начиная с послевоенного времени нарастала тенденция присутствия представителей руководства Патриархии на приемах в Верховном Совете и в иностранных посольствах, что давало возможность излагать перед руководителями государства свои ходатайства. Так, в докладной записке зампредседателя Совета по делам РПЦ при Совете Министров С. К. Белышева по результатам поездки Патриарха Алексия в Румынию, адресованной в ЦК ВКП (б) товарищам И. В. Сталину, А. А. Жданову и К. Е. Ворошилову, говорится, что поездка Патриарха имела «большое значение для укрепления дружественных отношений между Румынией и Советским Союзом и способствовала выработке единого мнения двух православных церквей по вопросам предстоящего совещания глав православных церквей в Москве»^[13].

Фактом остается понимание сторонами непрочности государственно-церковного союза. Несомненно, концепция, построенная на политическом основании, меркантильных и сиюминутных задачах, не предполагала долговременных отношений. Государство, оправившись от военных потрясений, вновь выбрало старые идеологические рельсы в своей политике. Сразу после проведения Всеправославного совещания в 1948 г., которое не дало ожидаемых результатов из-за позиции Константинопольской церкви, находившейся под влиянием американского правительства, к проекту создания «второго Ватикана» пропадает политический интерес. Проект, цели которого предполагали политические задачи, да притом, в условиях атеистического государства, не подкрепленные идейно и законодательно, не мог быть фундаментом для подлинного возрождения Русской Церкви, как и возвращения прежних отношений между данными субъектами в формате Российской империи. Как показали дальнейшие исторические события, возвращение государственной политики в русло российской имперскости носило временный характер.

Провал амбициозного проекта был очевиден. Ряд историков, например, А. Федотов, считают, что перед Церковью, истерзанной гонениями 1920–1930-х гг., ставилась непосильная и невыполнимая задача быть противовесом Ватикану. Он указывает также на несоответствие положения церковного аппарата, втянутого в политическую сферу международных государственных интересов, и реального положения в епархиях, где процветало самоуправство местных властей, процесс передачи церквей не соответствовал потребностям верующего населения, а епархиальные архиереи и священнослужители находились под налоговым и идеологическим бременем^[14]. Возвращение государственного курса к прежним идеологическим штампам, особенно после смерти И. Сталина, создавало условия для новых гонений на религию и Церковь в СССР, что не преминуло начаться уже в середине-конце 1950-х, а масштабироваться в начале 1960-х гг.

Cвои наблюдения по поводу сворачивания программы «московского Ватикана» в докладе в 1951 г. Ленинградскому уполномоченному Совета по делам РПЦ представил ренегат и осведомитель А. Осипов, который, передавая тревожные настроения церковного центра и инструкции для руководства на местах, оценивал их как: «Тише, незаметнее, спокойнее...»^[15]. Руководство Церкви ясно понимало хрупкость положения своего участия в государственных проектах. Епископ Херсонский Михаил (Рубинский) проницательно подметил критическое отношение духовенства (ранее почти поголовно репрессированного) к «новому курсу» государственно-церковных отношений, сложившемуся после 1943 г. Он отмечал, что «все это вызвано какими-то неясными моментами политической необходимости»^[16]. Последующие события показали, что опасения во временном характере «нового курса» были не напрасными. В 1949 г. был разработан проект постановления ЦК ВКП(Б) «О мерах по усилению пропаганды научно-атеистических знаний», где говорилось: «Оживление религиозной идеологии является результатом того, что многие местные партийные организации за последнее время ослабили, а в некоторых случаях прекратили работу по пропаганде научно-атеистических знаний и заняли в отношении религиозной идеологии небольшевистскую позицию нейтралитета, облегчая тем самым действия церковников»^[17]. Далее последовали другие постановления, 1954, 1960, 1961 гг., ограничивающие права верующих. В 1958 г. начались хрущевские гонения, когда актуальным вопросом повестки дня был вопрос выживания Церкви в СССР.

Однако когда мы оцениваем и анализируем итоги проекта «второго Ватикана», приобретения и связанную с ним деятельность, то приходим к выводу, что они носят скорее положительный, чем отрицательный характер. Положительно оценивая деятельность Русской Церкви и ее постепенное возрождение, выражавшееся в насущной потребности проводимых (не только под воздействием и тотальным контролем государства) Архиерейских и Поместном соборов и Всеправославных совещаний, на возросший авторитет и реальность притязания на предводительство в православном мире, можно констатировать тот непреложный факт, что она получила возможность законного и канонического управления, благодаря в том числе и совместным с государством проектам. Состоялось открытие новых епархий, монастырей и храмов, открытие образовательных учреждений — семинарий и академий, выпускалась церковная литература, заметно увеличилось число духовенства, пришедшего на смену старшему поколению. Так, количество действующих храмов с 1945 по 1948 гг. увеличилось на 4 086 (с 10 243 до 14 329), количество священнослужителей увеличилось на 2600 человек (с 9316 до 11 916)^[18]. Русская Православная Церковь продолжала свою миссию и играла важную роль в жизни миллионов людей, в том числе соотечественников за рубежом. Отмечая процессы возрождения Русской Церкви, исследователь В. Н. Якунин пишет, что масштабные соборные мероприятия, упрочивающие авторитет Русской Церкви как центра, объединяющего братские Православные Церкви, имели важное международное значение: «Соборы явились свидетельством того, что поднадзорная Церковь, пережившая страшные гонения, осталась жива <...> мощь эта опирается на поддержку государства... Соборы продемонстрировали перед международной общественностью единство православных церквей, а также реальность претензий Московской Патриархии на “водительство” всем православным миром»^[19].

Результатом встреч с предстоятелями братских православных Церквей, паломнических поездок Патриарха и делегаций Русской Церкви на Ближний Восток, в Европу, Америку и в Стамбул, к Патриарху Константинопольскому Афинагору, стало урегулирование ряда вопросов во взаимоотношениях между Православными Церквами. Русской Церковью и рядом Поместных Православных Церквей было восстановлено межцерковное молитвенное общение с Грузинской Церковью, получили развитие межцерковные связи и контакты, разрешен вопрос с окормлением русских церковных общин в Бейруте (Ливан), Александрии (Египет), в Болгарии, восстановлена деятельность Русской Духовной Миссии в Иерусалиме. Русской Церковью была предоставлена автокефалия Польской (1948 г.) и Чехословацкой (1951 г.) Православным Церквам. На повестку дня встал вопрос о бывшем имуществе Русской Православной Церкви за рубежом и статусе там юридического лица для церковных организаций^[20]. На Поместном соборе 1945 г. и московском Всеправославном совещании по случаю 500-летия автокефалии Русской Церкви с присутствующими предстоятелями и представителями Поместных Православных Церквей были обсуждены актуальные для православия темы церковного календаря, славянского монашества на Святой Горе Афон, отношение к Римско-Католической и Англиканской Церквам, экуменическому движению. Патриарх Алексий 18 июля 1948 г. в Троице-Сергиевой Лавре, перед главами и представителями Православных Церквей говорил о собраниях в Москве как о тех встречах, где совершается не только совместная молитва, но и выносятся «единодушные постановления» по одинаково важным церковным вопросам для всего православия в духе «единения и братской любви»^[21]. Причем он вновь повторил свое обращение к братским церквам о православном единстве и об отсутствии притязаний Русской Церкви на главенство: «Русская Церковь живет полной жизнью, но она не имеет никакого поползновения подчинить себе другие, хотя бы и малые братские Церкви... каждой из них желает свободы и полного процветания»^[22].

На основании вышеизложенного анализа послевоенного проекта «второго Ватикана» следует сделать вывод, что послевоенный период государственно-церковных отношений позволил Русской Церкви частично восстановить свои структуры как внутри страны, так и за рубежом. Проекты государства по использованию религиозного фактора в холодной войне против капиталистического мира, в том числе проект создания «второго Ватикана» в Троице-Сергиевой Лавре, также позволили Церкви выйти на международный уровень и упрочить свой авторитет как объединительного центра православия, как площадки, на которой решались актуальные и насущные для Православных Церквей проблемы. К сожалению, последовавшие исторические события не дали возможности осуществления государственно-церковных замыслов, в которых Церковь, пусть на время и при известных ограничениях, получила возможность действовать относительно самостоятельно. Не состоялось осуществление всеобъемлющего возрождения Церкви. Однако церковные проекты, осуществляемые при поддержке государства, способствовали реализации возможного в то время возрождения церковных структур в условиях государственной атеистической идеологии, формированию церковного православного единства.

Из приведенных фактов следует вывод, что политические государственные проекты, осуществляемые с сиюминутными целями, не могли иметь долговременный и прочный характер, а также не достигли предполагаемых результатов. Но результаты, достигнутые Русской Церковью в своей извечной смысловой направленности христианского единства в вере и достижения возможного, очень важны по своей сути.

В дальнейшем мы видим, что заложенные в послевоенное время тенденции Русской Церкви как объединительного для всего православия центра были продолжены Патриархом Пименом в 1970–1980-е гг. 1000-летний юбилей Крещения Руси в 1988 г. стал не только церковным, но государственно-церковным событием, вышедшим на общемировой уровень. Из чего также следует вывод о том, что исторические идеологемы живут и продолжают свою жизнь, пусть даже в других формах.

Список использованных информационных ресурсов

1. Алексий, Патриарх Московский и всея Руси. Слова, речи, послания, обращения, статьи (1948-1954). М.: Издание Московской Патриархии, 1954. Т. II. 179 с.

2. Государственный архив Российской Федерации (далее — ГАРФ). Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 25. Л. 91–92.

3. ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 30. Л. 80–81.

4. ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 37, Л. 58, 66, 85; Д. 36. Л. 4–5.

5. ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 36. Л. 4–5.

6. ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 412. Л. 95–96.

7. ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп.2 Д.65. Л. 1–4.

8. Волокитина Т. В. «Московский Ватикан»: замысел создания и попытки его реализации. 1943-1948 гг.// Славяне и Россия: славяне в Москве. К 870-летию со дня основания г. Москвы. Сб. ст. / Отв. ред. С. И. Данченко. М.: Институт славяноведения РАН, 2018. № 1. С. 339–360.

9. История Русской Православной Церкви: От восстановления Патриаршества до наших дней, 1917–1970. Под общей редакцией Данилушкина М.Б. Т. 1. СПб.: Воскресение, 1997. 1020 с.

10. Каиль М. «Православный фактор» в советской дипломатии: международные коммуникации Московского патриархата середины 1940-х гг. // Государство, церковь, религия в России и за рубежом. 2017. № 1(35). С. 23.

11. Лисовой Н. Н. Русская Церковь и Патриархаты Востока. Три церковно-политические утопии ХХ века // Религии мира. История и современность. М.: Наука, 2002. С. 143–219.

12. Поспеловский Д. Русская Православная Церковь в ХХ веке. М.: Республика, 1995. С. 511.

13. Российский государственный архив политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 125. Д. 506. Л. 138.

14. РГАСПИ Ф. 17. Оп.132. Д. 10. Л.19.

15. Федотов А. А. Русская Православная Церковь в 1943–2000 гг.: внутрицерковная жизнь, взаимоотношения с государством и обществом: (По материалам Центральной России). Иваново, 2005. 206 с.

16. Якунин В. Н. Укрепление положения Русской Православной Церкви и структура ее управления в 1941–1945 гг. // Отечественная история. 2003. № 4. С. 83–92.

• Волокитина Т. В. «Московский Ватикан»: замысел создания и попытки его реализации. 1943-1948 гг. // Славяне и Россия: славяне в Москве. К 870-летию со дня основания г. Москвы. Сб. ст. / Отв. ред. С. И. Данченко. М.: Институт славяноведения РАН, 2018. № 1. С. 340.
• ГАРФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 412. Л. 95-96.
• Каиль М. «Православный фактор» в советской дипломатии: международные коммуникации Московского патриархата середины 1940-х гг. // Государство, церковь, религия в России и за рубежом. 2017. №1(35). С. 23.
• Алексий, Патриарх Московский и всея Руси. Слова, речи, послания, обращения статьи (1948-1954). М.: Издание Московской Патриархии, 1954. Т.II. С. 126.
• ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 2. Д. 65. Л. 1-4.
• Алексий, Патриарх Московский и всея Руси. Слова, речи, послания, обращения статьи (1948-1954). М.: Издание Московской Патриархии, 1954. Т. II. С. 126.
• Федотов А. А. Русская Православная Церковь в 1943–2000 гг.: внутрицерковная жизнь, взаимоотношения с государством и обществом: (По материалам Центральной России). Иваново, 2005. С. 78.
• Лисовой Н. Н. Русская Церковь и Патриархаты Востока. Три церковно-политические утопии ХХ века // Религии мира. История и современность. М.: Наука, 2002. С. 151.
• Волокитина Т. В. «Московский Ватикан»: замысел создания и попытки его реализации. 1943-1948 гг.// Славяне и Россия: славяне в Москве. К 870-летию со дня основания г. Москвы. Сб. ст. / Отв. редактор С. И. Данченко. М.: Институт славяноведения РАН, 2018. № 1. С. 340.
• ГАРФ. Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 30. Л. 80-81.
• Каиль М. «Православный фактор» в советской дипломатии: международные коммуникации Московского патриархата середины 1940-х гг. // Государство, церковь, религия в России и за рубежом. 2017. №1 (35). С. 21–22.
• Там же. С. 33.
• РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 506. Л. 138.
• Федотов А. А. Русская Православная Церковь в 1943–2000 гг.: внутрицерковная жизнь, взаимоотношения с государством и обществом: (По материалам Центральной России). Иваново, 2005. С. 83.
• История Русской Православной Церкви: От восстановления Патриаршества до наших дней, 1917–1970. Т.1. СПб., 1997. С. 922–923.
• ГАРФ, Ф. 6991. Оп. 1. Д. 37, Л. 58, 66, 85; Д. 36. Л. 4–5.
• РГАСПИ Ф. 17.Оп. 132. Д. 10. Л. 19.
• Поспеловский Д. Русская Православная Церковь в ХХ веке. М.: Республика, 1995. С. 277.
• Якунин В. Н. Укрепление положения Русской Православной Церкви и структура ее управления в 1941–1945 гг. // Отечественная история. 2003. № 4. С. 83–92.
• ГАРФ Ф. Р-6991. Оп. 1. Д. 25. Л. 91-92.
• Алексий, Патриарх Московский и всея Руси. Слова, речи, послания, обращения статьи (1948–1954). М.: Издание Московской Патриархии, 1954. Т.II. С.126.
• Там же.