Протоиерей Иоанн Брек: Я вошел в церковь и понял, что пришел домой

Когда Вы задумались о смысле жизни человека и каковы были первые ответы, которые Вы нашли?

Не могу сказать, что в детстве я размышлял над этим вопросом философски. Мой отец был художником-портретистом, очень талантливым, но совершенно лишенным какого-либо чувства «смысла» жизни. Он также был алкоголиком, и это, я уверен, повлияло на то, как он смотрел на жизнь.

Что касается меня, самыми важными людьми в моей жизни были мои дедушка и бабушка по материнской линии, оба христиане (баптист и пресвитерианка). Я время от времени ходил с ними в церковь, но по-настоящему задумываться о смысле жизни я начал, лишь когда поступил в университет и сосредоточился на религиоведении.

Это было в Университете Брауна, факультет религиоведения как раз обновился несколькими блестящими молодыми профессорами. Некоторые из них пришли из Йельской школы богословия и были первыми, кто побудил меня серьезно задуматься об экзистенциальных вопросах, особенно о вопросах человеческого существования, ценности и смысла жизни, а также об эсхатологии — то есть о том, что находится за пределами смерти и как мы должны понимать смысл Воскресения Христова и его значение для нашей собственной жизни. Эти профессора были в основном протестантами, был также один превосходный профессор-иудей, преподававший Ветхий Завет. Они происходили из разных сред, в основном европейских, и их влияние побудило меня после окончания университета поступить в Йельскую богословскую семинарию.

Профессора в Йеле были также в основном протестантами, однако некоторые из них имели определенное знакомство с православием, и именно они заинтересовали меня больше всего. В то время у меня не было никакого намерения вступать в Православную Церковь. Я хотел преподавать богословие и, следовательно, нуждался в докторской степени.

Один приглашенный немецкий профессор в Йеле убедил меня сделать докторскую диссертацию в Гейдельберге, в Германии, и именно по этой причине в 1965 г. мы с женой уехали в Германию. После завершения докторантуры в 1972 г. мы переехали во Францию по приглашению одной католической общины — Сестер из Вифлеема. К тому времени мы уже были глубоко вовлечены в православие, во многом благодаря наставничеству отца Бориса Бобринского (видный деятель Русского зарубежья, богослов, многолетний декан Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже, клирик Архиепископии русских церквей в Западной Европе (Константинопольский патриархат). — Прим. ред.), который до самой своей смерти был нашим духовным отцом и, вероятно, моим самым близким другом.

Эти православные связи углубили наши убеждения относительно смысла человеческой жизни и необходимости посвятить себя — в той или иной форме — делу Церкви Христовой.

Как именно произошла Ваша встреча с православием?

Прямая и личная встреча с верой произошла в 1966 г., после семинара о православии, организованного Экуменическим институтом Всемирного совета церквей. Семинар был организован Львом Зандером, профессором Института Святого Сергия в Париже. После десяти дней изучения различных аспектов православного богословия студенты, и мы с Лин в том числе, отправились в Париж и поселились в небольшой гостинице недалеко от улицы Рю де Криме, где находится церковь Святого Сергия.

На следующее утро, после ночи, проведённой в маленьком помещении, полном людей, я и моя жена Лин вместе с нашим двухмесячным сыном Полом (которому сейчас почти 60 лет) покинули гостиницу, пересекли прекрасный парк Бют-Шомон и направились к церкви. В первый раз в жизни я ступил в среду, полностью православную. Немедленно и Лин, и я были глубоко тронуты этим поистине священным пространством. Стены и колонны были украшены ликами святых, запах ладана наполнял помещение, а в центре церкви отец Алексий Князев, настоятель и декан семинарии, читал Евангелие от Иоанна.

Церковь была заполнена более чем наполовину, было много женщин, как молодых, так и пожилых, а также детей, и все были внимательны к тому, что происходило вокруг, даже если и не до конца понимали происходящее. Присутствовало также несколько пожилых мужчин. В течение службы люди входили ненадолго, чтобы перед работой просто зажечь свечу и произнести молитву.

Отец Алексий закончил чтение, служба продолжилась, сопровождаемая прекрасным пением мужского хора. Две женщины подошли к нам с французскими текстами службы и помогли сориентироваться в происходящем.

Должен сказать, что я отреагировал на все это глубоким чувством благодарности, даже со слезами. В течение десятилетий в протестантских церквях я всегда чувствовал, что чего-то не хватает. У меня не было ориентира, чтобы определить, что именно было этим «чем-то». Однако после первой из многочисленных служб той Страстной недели у меня возникло очень глубокое ощущение (по сути, убеждение) что мы наконец «пришли домой».

В первые дни и годы в Православной Церкви я не чувствовал, что какой-либо ее аспект мог быть «неправильным». Было ясно, что мы вошли в новый мир красоты, света и истины. Лишь гораздо позже я осознал то, что было очевидно: Церковь — это не только божественное учреждение; она также глубоко человечна. Я до сих пор очень обеспокоен конфликтами между Патриархатами, этноцентризмом, который явно затрагивает церковную жизнь, и, должен добавить, моими собственными недостатками как профессора и как священника. Но это реальность мира, а также реальность значительной части жизни Церкви. Тем не менее Бог остается источником нашей надежды.

После того как я завершил докторские исследования в Германии мы, вместо того чтобы вернуться в Соединенные Штаты, приняли приглашение французской католической монашеской общины «Вифлеем» поселиться вместе с ними в новом подворье, которое они строили недалеко от Немура. Они знали, что мы уже были хорошо настроены к православию, и поддерживали нас в этом начинании всеми возможными способами. Мы участвовали в богослужениях в крипте Русского собора на улице Дарю в Париже. Верующие там оказали нам неоценимую помощь в подготовке к принятию православной веры через миропомазание.

Мы в конце концов вошли в Церковь в ноябре 1973 года. Множество православных были очень внимательны к нам, пока мы переходили из протестантской среды. В годы, предшествовавшие нашему принятию в Церковь, мы несколько раз возвращались в Соединенные Штаты. Там и только там мы встретили враждебность по отношению к нашему решению стать православными. В то время даже студенты богословских факультетов почти ничего не знали о православной вере. Поэтому всегда было облегчением и радостью возвращаться в православные общины, которые мы успели узнать во Франции, находить дружбу и любовь среди тех, кого мы встречали в храмах и в Институте Святого Сергия. Франция стала нашим богословским, церковным и духовным домом. И это привело нас к тому, что долго прожили во Франции и открыли в Православной Церкви необыкновенный дар благодати. Это благословение, за которое мы будем всегда благодарны.

Оглядываясь наВаш собственный опыт обращения, а также на другие истории, которые Вам известны: скажите, как Вы считаете, как должны соотноситься проявление открытости и любви по отношению к тем, кто не является православным, и свидетельство Истины? Если бы Вы не получили этой теплоты от православной общины во Франции, смогли бы остаться на пути истины, видя и противоположную реакцию от других людей?

Я полагаю, нет никаких сомнений в том, что открытость и любовь должны быть проявлены к неправославным, христиане они или нет. Мы допускаем людей других вероисповеданий или неверующих на службу из элементарной вежливости, но также и с надеждой, что они смогут ощутить хотя бы в какой-то мере силу и красоту православия, как в свое время мы с Лин.

Если мы не приглашаем их к Причастию, это потому, что каждый православный христианин представляет всю Православную Церковь. Это вопрос церковной идентичности. Я никогда не причащаюсь один; я подхожу к Чаше, представляя Вселенскую Православную Церковь. Но в то же время я должен оставаться открытым к неправославным, подобно тому как Петр, Павел и все апостолы и первые миссионеры относились к окружающему их языческому миру.

Что касается «говорения истины», я могу судить только по моему собственному опыту. Я верю, что я стал причастным к Истине не благодаря тому, что я сделал или заслужил, а просто благодаря тому, что я был погружен в православную среду. У меня есть ответственность передавать истину, насколько это в моих силах.

Но я должен признать в то же время, что знание о Боге, о Святой Троице, а также понимание тайны самого творения бесконечно превосходят мое понимание. Поэтому когда я пытаюсь говорить с другими с любовью и уважением о Личности и действии Бога во Христе, я должен всегда помнить, что мои слова жалки и неточны. Я могу лишь начинать и заканчивать, когда говорю с неправославными и нехристианами, молитвой о том, чтобы то, что я говорю, было верно истине и согласно воле Божьей.

Что касается второго вопроса, могу сказать следующее. Я посетил много протестантских церквей в первые 25 лет моей жизни в Соединенных Штатах и встретил там много добрых и искренне верующих христиан. Но, как я упоминал ранее, в этих церквях мне всегда казалось, что чего-то существенного не хватает. Речь идет не только об определенной форме выражения веры. В Соединенных Штатах — как в православных церквях, так и в других — как мне кажется, существует недостаток открытости к тайне. За исключением некоторых монашеских общин и отдельных христиан, очень мало чувства изумления, благоговейного трепета перед Божественным присутствием, будь то в личной молитве или перед Евхаристической Чашей. Очень мало чувствительности к ценностям и добродетелям молчания и уединения. Мы с женой нашли эти ценности здесь, во Франции, и в православных общинах других стран. Иногда я думаю, что если бы мы не приехали в Европу, мы бы никогда не вошли в Православную Церковь.

Кстати, враждебность, которую я чувствовал со стороны некоторых американцев, когда я перешел в православие, была на самом деле минимальной. Но иногда ее было трудно выносить, просто потому что она исходила от друзей, которые сожалели, что мы покинули нашу прежнюю традицию.

Итак, я не знаю точного ответа на ваш вопрос, потому что он гипотетический. Но я точно знаю, что теплота, дружба и глубокая вера многих православных, которых я встретил во Франции, сыграли решающую роль в нашем вступлении в Православную Церковь, и за это мы им глубоко благодарны.

Какие конкретные факторы (богословские, социологические, культурные, географические, любого другого типа), как Вы считаете, привели к отсутствию «открытости к тайне» в Америке? Какие факторы могли бы привести к этой открытости на личном уровне, на уровне поместной Православной Церкви и на уровне общества?

Не хочу показаться чрезмерно пессимистичным, но боюсь, что реальная проблема, по сути, является цивилизационной. Отсутствие чувствительности к тайне в глубоком духовном смысле, кажется, почти универсально в Соединенных Штатах. Конечно, есть много исключений — это люди, которым удалось преодолеть неизбежную поверхностность в капиталистическом обществе. Когда я был ребенком, в 1950-х годах, алчность была постыдным качеством. К 1980-м годам, если не раньше, отдельные лица и целые отрасли промышленности убедили население, что алчность — это хорошо. Это отражается и на том, как американцы относятся к общественным благам. То, что находится в частной собственности, обычно сохраняется, защищается и поддерживается в порядке, в то время как то, что принадлежит общественной сфере, — будь то улицы или общественные учреждения — как правило, запущено и усеяно мусором. Много говорится о защите окружающей среды, но делается очень мало, по крайней мере на местном уровне, для защиты и сохранения Божьего творения. <...>

Без серьезного интереса к сотворенному порядку и подлинной заботы о благе других очень трудно видеть руку Божию в окружающих нас вещах и воспринимать трансцендентный смысл в мире нашего повседневного опыта. Эта недостаточность, типичная для Америки, но менее выраженная в Европе, привела к соответствующему снижению чувства изумления и трепета в опыте среднего американца. Будь то римо-католики, православные, иудеи или принадлежащие к любой другой религиозной традиции, в определенной степени американская религиозная культура, кажется, все еще глубоко находится под влиянием протестантизма. Положительная сторона этого в том, что в протестантских традициях часто существует множество инициатив по решению социальных проблем, таких как бедность, отсутствие адекватной системы здравоохранения, предрассудки во всех их формах и тому подобное. Эта озабоченность также привела к развитию аналогичных движений среди американских римо-католиков и православных.

Общая тенденция, однако, заключается в том, чтобы лишить большинство американцев — независимо от их конфессиональной принадлежности — серьезной озабоченности внутренней жизнью, глубоким и устойчивым поклонением Богу и пониманием Божественной красоты, которая открывается в каждом человеческом существе и во всем творении в целом.

Что можно сделать в этой ситуации? Трудно, если не невозможно, говорить об обществе в целом. Евангелики и движение MAGA (аббревиатура политического лозунга Make America Great Again (с англ. — «Сделаем Америку снова великой»). — Прим. ред.) навязали обществу то, что они считают христианскими ценностями. Однако их понимание того, что действительно является христианским, часто полностью противоречит ценностям, проповедуемым и защищаемым православными христианами. Я подозреваю, что более реалистично что-то делать на личном уровне и на уровне местной христианской общины. В любом случае, нужна не новая социальная программа, нужно, скорее, обновление отношения к Божественному, основанное на Священном Писании, — обновление и углубление обетов, которые мы все приняли при Крещении: прежде всего принести себя, друг друга и всю нашу жизнь Христу, Богу нашему.

Полагаю, что ключ к такому обновлению лежит в молитве. Легко сказать: молись, и все будет хорошо. Но, конечно, не в этом смысл. Надо следовать увещеванию святого Павла в Первом послании к Фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь!» Павел также признает, что мы не знаем, как молиться; затем он заверяет нас, что молитва — это дар Святого Духа, Который действует в сердце всех, ищущих лица Христова и вечной жизни. Нам следует начать, я полагаю, с поощрения наших детей открыть в себе молчание и уединение и осознать, что эта кажущаяся изоляция всегда наполнена Божьим присутствием и молчание наполнено Его Божественным Словом.

Но сначала мы сами должны научиться этому, прожить это.

В проповедях и на катехизических занятиях наши пастыри имеют возможность поразмышлять о своей собственной молитвенной жизни и предложить пути, благодаря которым верующие могут возвыситься над какофонией повседневной жизни, чтобы пережить опыт Божьего присутствия и Его неизреченной любви.

Бог призывает нас жить в мире, в послушании призванию, которое Он возлагает на нас. Но Христос также призывает нас быть святыми, как свят Отец наш Небесный. Термин «святой» подразумевает отделение. Это означает, что в определенной степени мы должны отделиться от окружающего нас мира, войти в свою «внутреннюю комнату» и там втайне говорить с Отцом нашим, Который слышит тайное и отвечает нам по Своей воле. И это урок, который пастыри должны донести до верующих.

Церковь — это не только место, где совершается Евхаристия и где проводятся Крещения и Венчания. Это также место, где все вместе мы можем учиться молиться. Слишком часто мы занимаемся сбором средств на новую церковь, организацией ежегодного пикника для сбора денег и множеством других мероприятий, которые в долгосрочной перспективе оказываются простыми отвлечениями. Почему бы не отдать деньги, собранные на красивое церковное здание, людям вокруг нас, страдающим от голода и забвения? Почему бы не использовать свободное время, которое Бог дает нам, чтобы посещать тех, кто в больницах и домах престарелых, чтобы дать воду жаждущему, пищу голодному и любовь бедному и отчужденному миру?

Основанием такой работы вновь является молитва. Молитва о руководстве, о различении, о терпении, о духе подлинной любви. Никакая социальная программа не может дать нам этого. Это дары от Бога, Который обитает в тайне, но Который открывает Себя как безграничную любовь.

Как Вы считаете, существуют ли определенные этапы веры, соответствующие детству, юности, зрелости?

По моему опыту, не существует специфических духовных этапов, которые соответствовали бы биологическим этапам жизни. Это гораздо больше зависит от встреч со значимыми людьми, ведущими нас на пути ко Христу.

И я, и моя жена верили в Бога с самых ранних лет, отчасти потому, что вера была утешением в дисфункциональных семьях. Наши отцы представляли угрозу для нас и наших братьев и сестер. Отец Лин был адвокатом, подверженным очень сильному профессиональному давлению, а мой отец был художником-портретистом, который зарабатывал на жизнь, работая в рекламных агентствах. Оба наших отца были алкоголиками, что в значительной степени объясняет, каким образом вера стала играть столь важную роль в нашей жизни.

Важный этап роста в вере для меня произошел, когда я решил специализироваться в области религиоведения в Университете Брауна. Оттуда я поступил в Йельскую школу богословия, где теология с явно протестантской направленностью стала главным центром моего интереса. В те три года, проведенные в Йеле, мы с Лин познакомились, влюбились и поженились. Это затем привело нас к последипломному обучению в Европе, которое я уже описал.

Что касается Лин, она провела много времени в старших классах школы и в колледже в поисках места, где она могла расти в вере. Это был трудный поиск, и большая часть полутора лет, проведенных вместе до брака, была посвящена совместному поиску Бога. Мы никогда по-настоящему не чувствовали себя как дома в различных протестантских церквях, которые мы посещали. Все это изменилось, когда мы встретились с восточным православием. Если мы можем говорить жизни как о паломничестве, оно началось с дара веры, данного нам бабушками и дедушками и другими пожилыми людьми, а затем произошло радикальное преображение, когда мы впервые вошли в церковь Святого Сергия в 1966 г. Вскоре после этого мы встретили отца Бориса Бобринского, который в некотором смысле «усыновил» нас, стал крестным отцом нашего старшего сына Пола и оставался для нас главным источником духовного обновления до самой своей смерти несколько лет назад. Для нас эти этапы не соответствовали периодам социальных, биологических или культурных изменений в жизни. И я подозреваю, что так обстоит дело для большинства людей. Мы не вырастаем духовно с биологическим возрастом. К духовному росту ведут, кажется, скорее встречи с определенными людьми, которые передают нам ценность своей веры, — и это может произойти в любой момент нашего биологического развития. Я не уверен, что наше интеллектуальное взросление с годами приближает нас ко Христу. Одна вещь кажется мне очевидной сейчас, когда я приближаюсь к «нежному» возрасту в 87 лет, — что интеллект в мирском смысле может стать настоящим препятствием на пути духовного роста. То, что необходимо, — и к чему мы должны стремиться на любом этапе нашей жизни, — это тот тип «интеллекта», нус (др.греч. νοῦς — мысль, разум, ум, одна из основных категорий античной философии; обобщение всех смысловых, ра́зумных и мыслительных закономерностей, царящих в космосе и в человеке. — Прим. ред.), о котором говорят Отцы Церкви. По парадоксальному совпадению, это на самом деле предполагает стать подобным малому ребенку. Некоторые могутобрести эту простоту довольно рано; другимтребуется целая жизнь. А большинство из нас, конечно, никогда полностью ее не достигают.

Короче говоря, я верю, что Святой Дух может совершить чудо преображения веры в жизни любого человека в любой момент его существования. «Этапы жизненного пути» могут быть как биологическими, так и духовными. Но, в общем, я считаю, что эти два типа этапов в значительной степени отличны друг от друга.

Пожалуйста, обратитесь со словом к монахам и монахиням и к тем, кто хочет ими стать.

Молись, молись, молись, и Бог не оставит тебя!