«Противоположность миру — не война, а эго»: последнее интервью Архиепископа Албанского Анастасия

Особое место в интервью занимают размышления о единстве, любви и свободе. «Всё, что у нас есть, — дар Божий. Наша единственная обязанность — делиться этими дарами со смирением и простотой, и так глубже жить во Христе», — говорит Архиепископ.

Публикуем перевод интервью в сокращении.

Владыка, давайте вернемся в прошлое, к тому моменту, когда начался Ваш путь и работа в экуменическом движении, — к 1963 г. А затем к тому времени, когда Вы стали одним из президентов Всемирного совета церквей. […] Какой след оставило в Вас это пожизненное странствие?

Знаете, я оказался вовлечен в это делание еще с 1963 г. Тогда я был диаконом, и Синод Элладской Православной Церкви, членом которой я был, решил направить меня на конференцию комиссии Всемирного совета церквей по всемирной миссии и евангелизации в Мехико. […] Помню, что нас было всего трое от Православной Церкви: два епископа и один диакон. Это были покойный Патриарх Парфений (тогда еще епископ) (Парфений III, Патриарх Александрийский и всей Африки — Прим. ред.). и покойный митрополит Владимир (Сабодан — Прим. ред.). Так всё началось. Затем меня избрали членом комиссии по миссиологии. Это тоже стало замечательной возможностью: быть рядом с людьми, обладающими глубочайшими познаниями в истории миссионерства, а также внести свой вклад — из нашего собственного опыта — в поиск ответа на вопрос, что значит миссия в наши дни. Это было началом.

Позже, после учебы в Германии, меня пригласили в Женеву, где я стал секретарем по миссиологии и связям с Православными Церквями, чтобы помогать другим православным общинам включаться в эту работу. Затем я вернулся в Грецию, будучи избранным епископом и профессором, и вошел в богословский комитет по диалогу с людьми иных вероисповеданий и идеологий. Это была еще одна замечательная возможность: рядом со мной были блестящие эксперты и профессора из Гарварда и разных университетов Европы. Кроме того, я мог посещать места, где другие религии существуют не в книгах, а в живой реальности, и вступать с ними в диалог, в контакт. Поэтому я и говорю, что постоянно учился в этом «непрерывном университете» размышлений.

Следующим шагом стало избрание меня модератором Комиссии Всемирного совета церквей по всемирной миссии и евангелизации. В то время я находился в Африке, исполняя обязанности епископа и занимаясь организацией православной миссии на этом континенте. Там мы все вместе и увидели, что представляет собой новое миссионерское усилие на пути Христа: «Да будет воля Твоя». Это был девиз, и об этом даже написана книга. Могу сказать, что, как ни странно, именно тогда я впервые заговорил об Албании. Когда мы готовили итоговое послание, все остальные, особенно наши братья из Южной Африки, пытались подчеркнуть проблему апартеида. Но я спросил: «Назовите мне страну в мире, которая сегодня больше всего страдает от гонений». И сам же ответил: «Это Албания, потому что это единственная страна, конституция которой запрещает любое выражение религиозных убеждений». Странно было, что модератор-грек говорит об Албании. Для меня самого это было удивительно. Возможно, это было пророчество, не знаю. Через два года меня пригласили сюда по инициативе Вселенского патриархата, который отвечает за помощь Православным Церквям, оказавшимся в отчаянии и в трудных обстоятельствах. Всемирный совет церквей немедленно принял меня в свои члены. Православная Церковь Албании стала членом ВСЦ, и я вошел в исполнительные комитеты. Наконец, последним этапом стало мое избрание одним из президентов Всемирного совета церквей в Бразилии. Я еще не на пенсии, нет. Скажем так, я уже не принимаю непосредственного участия, но всегда слежу за этим удивительным путем, всеми его трудностями и вызовами с большой заботой и смиренной молитвой.

Вы отдали почти тридцать лет служению в Православной Церкви Албании. Что Вы застали, когда впервые прибыли в страну? Как обстояли дела у христиан с точки зрения свободы вероисповедания? И какие особые, уникальные черты албанского контекста необходимо знать, чтобы понять историю Албанской Церкви?

Я назову три особенности. Во-первых, Православная Церковь Албании была фактически полностью уничтожена. Конечно, в предыдущем столетии были и другие гонения — в России, на Балканах; в Албании они начались в 1944 г. и продолжались до 1967-го. Тогдашние власти решили проявить оригинальность и создать то, чего никогда и нигде не было: они провозгласили Албанию атеистическим государством. Это означало, что не разрешалось никакое выражение религиозности — ни для христиан, ни для мусульман, вообще ни для кого. И этот период был немалым — двадцать три года. Каждая частица Православной Церкви, как и других церквей, была разрушена. [...] Вторая особенность: когда мы, начиная с нуля, принялись восстанавливать здесь церковную структуру, мы не нашли, скажем так, единой этнической группы. Были разные сообщества: большинство составляли албанцы, но были также греки, славяне и другие. Мы подчеркивали, что все мы едины, без всяких различий. Чтобы лучше это пояснить, у меня был девиз: «Лес не становится красивее от того, что в нем растет только одно дерево. Там много разных деревьев, и все они вольны расти под лучами Солнца правды». Это помогло нам избежать влияния соседних Церквей, которые хотели бы иметь здесь свои маленькие группы влияния. Мы — мозаика Балкан. В-третьих, мы, скажем так, не являемся большинством в стране, как в Сербии, Греции или Румынии, но не являемся и крошечным меньшинством, как во многих патриархатах. Наша паства составляет около двадцати процентов, по данным официальной переписи, — а это значит, что у нас есть роль в развитии общества, и, естественно, мы сталкиваемся с реакцией со стороны других. Мы живем бок о бок с людьми иных вер и идеологий, и можно даже сказать, что мы живем в уважении друг к другу.

Одним из первых наших шагов было создание в Албании Межрелигиозного совета. Основные группы — это мусульмане (сунниты и бекташи), за ними следуют христиане: православные, католики, протестанты. Есть и совсем маленькие группы. Но, конечно, атеистический менталитет всё еще очень силен. [...] Однако мы пытаемся свидетельствовать о нашей вере, не вступая в конфронтацию с другими. Православная Церковь Албании не вмешивается в политику. Но каждый православный — ответственный гражданин и должен ответственно относиться к своему голосу при решении ключевых вопросов страны. В общих чертах вот так.

Какова сейчас ситуация для христиан в Албании и каково институциональное состояние религиозных прав?

Могу сказать, что у Албании одна из лучших конституций в мире. Здесь теперь гарантирована полная религиозная свобода. Есть даже возможность сменить веру, чего нет в других странах, где мусульмане составляют большинство. Здесь всё четко: вы можете переменить религию, и в целом существует уважение к чужим идеям и поведению. В этих рамках у нас есть и новая, очень важная конституция нашей Церкви, а также специальное соглашение с правительством, которое дает нам особый статус. Но, конечно, многие законы не всегда исполняются, и мы должны прямо сказать, что у нас есть некоторые претензии. Тем не менее сама правовая рамка весьма хороша. Реальность же немного сложнее.

Насколько Ваш экуменический опыт и миссиологическая работа в Африке помогли Вам осмыслить боль и страдания людей в Албании, когда Вы только приехали, и ответить на них?

Давайте немного углубимся в прошлое. В православном мире после Второй мировой войны — по крайней мере в Греции — царил энтузиазм по поводу так называемой «внутренней миссии». [...] В шестидесятые годы в молодежном движении мы начали осознавать, что у нас есть более широкая ответственность перед миром. Мы назвали эту попытку «Идите, научите все народы», и прежде всего она была направлена в Африку, потому что Африка представляла собой «открытую дверь» для проповеди Евангелия. Для меня это был вызов. Теперь это была уже моя личная история: решение покинуть любимую страну и отправиться в неизвестность. Я знал только одно: это общество обездоленное, страдающее, лишенное надежды. Такую атмосферу мы и нашли в Африке.

Когда меня попросили приехать сюда, это стало для меня полной неожиданностью, потому что я никогда не думал об Албании. Мои исследования, даже последипломные, в Германии были посвящены истории религии, африканистике и мифологии. Потом я начал преподавать историю религии в Афинском университете, но никогда не говорил об Албании. Странно, что первое упоминание о ней прозвучало в Техасе, когда я, как я уже рассказывал, был модератором. И здесь тоже было ясно: передо мной общество обездоленное, живущее в беззаконии и в великом страдании от незнания Бога.

Расскажу, как я убедил моих любимых африканцев, когда мне пришлось объявить им, что я уезжаю. У нас была прекрасная встреча, вечерня, и я обратился к собравшимся. Большинство из них были женщины — «мамы», как их называют в Африке. Я спросил: «Были ли у вас когда-нибудь трудности с тем, чтобы иметь при себе Библию?» — «Нет». — «Приходить в церковь?» — «Нет». — «Петь Богу?» — «Нет». — «Танцевать для Бога?» — «Нет». Они начали недоумевать, что означают эти вопросы. Тогда я сказал: «Знаете, есть одна страна, где всё это было запрещено долгие-долгие двадцать три года. И теперь они просят меня приехать и помочь. Что вы на это скажете?» Наступила тишина. Они всё поняли (эти удивительные люди очень умны). Потом ответили: «Да, и мы будем молиться». А когда наступило время прощания, они дали мне сумку с бананами, сахаром и чаем в дорогу. Это было так трогательно! И действительно, Албания была еще более обездоленной, потому что здесь у людей не было даже права на простые вещи: молиться, иметь Библию, читать [ее]. Вот какая здесь была ситуация. И мы начинали с этого — с огромной нищеты, глубочайшей изоляции и всей этой смуты. Страна была похожа на кладбище, усеянное бункерами. Но, слава Богу...

Какой сегодня предстает Православная Церковь Албании? Литургическая жизнь, структура, социальное служение?

Первым делом нужно было восстановить Церковь. Опираясь на опыт и дискуссии в экуменическом движении, мы твердо усвоили, что попытка возродить Поместную Церковь должна строиться на нескольких принципах. Во-первых, всё должно совершаться на родном языке страны. Здесь главный язык — албанский, в некоторых деревнях есть и другие — греческий, славянский, но первое условие: проповедовать на этом языке. Во-вторых, необходимо организовать местное руководство — священников, конечно, но и других церковных служителей. В-третьих, стремиться к финансовой независимости. Важным шагом стала организация семинарии для новых священников, потому что из старшего поколения осталось очень мало, да и те были больны и немощны. Одновременно с открытием богословской академии мы с самого начала принимали туда и девушек, и женщин — потому что им принадлежит особая роль в катехизической работе, в развитии церковной благотворительности и даже в богословии. Мы не замыкались на восстановлении церковных зданий. [...] Мы также начали участвовать в образовании, давать много стипендий, заботиться о здравоохранении, о больницах. [...] Православная Церковь должна была явить себя не как закрытая, запуганная община, но как община открытая, улыбчивая, участвующая в жизни страны с глубоким уважением ко всем. Мы никогда не проводим различий: больница только для православных? Нет. Каждый человек, каждый гражданин здесь желанен! И так во всех наших начинаниях.

Что Вы думаете о современной женщине в Церкви? [...] Каково ваше общее мнение о «женском вопросе» [...]?

Безусловно, роль женщин велика. Разумеется, с учетом тех особых харизм, которыми они обладают. Конечно, в Синоде, по православной традиции, нет женщин. Но в других структурах — например, в совете благочинных, который отвечает за финансы, — женщины есть. И большая конференция благочинных также проходит при участии женщин. Согласно нашей конституции, участие женщин обязательно во многих областях, потому что проповедь звучит не только с амвона или в храме, но и по радио, в газетах, во всем множестве возможностей, которые предлагает современная цивилизация. И всегда — с их собственной критикой, их собственными предложениями. Мы действительно благодарны женщинам. Потому что в критические времена именно женщины сохранили этот маленький огонек, эту свечу во тьме, здесь, в Албании. Мы этого не забываем: старые женщины, бабушки, были великими мученицами, может быть, безвестными, но очень важными для продолжения жизни — они тайно крестили маленьких детей.

Когда возникла дилемма — согласиться остаться здесь или нет, когда мне предложили стать Архиепископом и большинство советовали отказаться (ведь у меня уже было место в Афинском университете, моя любовь к Африке, меня выдвигали в Академию), я сказал: если люди этого хотят, если правительство это примет и если Вселенский патриархат в конце концов решит, я подумаю. Это было бегство в стиле пророка Ионы, попытка уклониться. Но решающими оказались вопросы, которые мне задала группа женщин. Они сказали: «Все эти годы мы молились, чтобы пришел человек, который полюбил бы нас и помог. А теперь вы уезжаете». Я ответил: «Я буду молиться». И простые слова простых людей оказались сильнее, чем советы тех, кто предупреждал: «Не делай ошибки, оставаться там невозможно, потому что ты грек, и ты всегда будешь под подозрением».

Обязательства церкви перед детьми — одна из самых динамичных программ Всемирного совета церквей. Совет приглашает церкви поразмышлять об участии детей в церковной жизни […], о придании голосу детей большего веса в вопросах климатической и межпоколенческой справедливости. Какова, с Вашей точки зрения, роль детей в жизни церкви?

Вы заметили, что мы — община, в которой одновременно поют и младенцы, и старики. Плач младенцев нас не раздражает, мы говорим: в лесу звучат разные голоса! С самого начала, еще до того, как ребенок приходит в мир, Церковь смотрит на него с глубоким уважением. С первых лет мы допускаем его ко крещению: не оставляем за дверью для катехизации, а приглашаем участвовать в Святой Евхаристии, быть членом Церкви. Знаете, один из наших девизов (у нас их было много) гласил: для Албанской Церкви молодежь — это не будущее, это настоящее. Мы сделали на этом акцент, потому что одновременно с нашими усилиями в сфере общественного образования мы открыли воскресные школы и, что особенно важно, лагеря — всё это давало возможность молодым людям думать, делиться, участвовать, выражать себя по конкретным вопросам. Сейчас у нас нет, скажем, демонстраций по поводу экологии, но постепенно в их собственных дискуссиях эти проблемы поднимаются. И я верю, что мы действительно Церковь всех возрастов. Слава Богу! И еще одно: дети стараются стать серьезнее. Вы видели, как много часов они провели в молчании. А старики, наоборот, пытаются стать немного детьми — спонтанными, улыбчивыми, вместо того чтобы быть закостенелыми в своих стереотипах.

Как Ваш духовный опыт Евангелия и Ваши конкретные исследования в области истории религии повлияли на Ваш подход — межконфессиональный, межхристианский и межрелигиозный?

Видите ли, вопрос простой, но ответ может быть очень сложным. Тем не менее давайте упростим. Мы знаем, что мы христиане не потому, что мы сами по себе очень важны, — это дар Божий, и мы благодарны за этот полученный дар. Мы не свалились с неба на парашюте, чтобы стать теми, кто мы есть. Это особый дар — оказаться в этой цивилизации, с детства, еще до того, как увидеть свет, когда наши матери были беременны, иметь возможность вдыхать и участвовать в Святой Евхаристии. Это что-то очень важное, и мы за это благодарны. Быть благодарным Богу — значит быть открытым, чтобы слышать Его голос. А из первой главы Библии ясно, что всё человечество было сотворено единым Богом. И у всего человечества одни и те же родители.

Когда мы говорим, что мы — образ Божий, это относится не только к нам сегодняшним. Всё человечество несет на себе эту печать — образ Божий. Поэтому когда вы видите в другом образ Божий, вы немедленно начинаете его уважать. Вы уважаете его, любите и пытаетесь поделиться с ним своим опытом — не навязать, а именно поделиться. И я думаю, что это просто: рядом с людьми других взглядов, других идеологий мы их не критикуем, но пытаемся жить с ними общими усилиями, в сосуществовании с любовью и уважением и, конечно, делимся своим опытом, не замыкаясь при этом и не избегая говорить об этих вещах. За время пребывания в экуменическом движении я научился уважать другого и стараться понять его аргументы: не только выдвигать свои и, как магнитофон, повторять без остановки, но и слушать другого. Это необходимо и сегодня: понимать другие религии как, скажем, системы, и различать сами системы и людей, на которые эти системы влияют.

Я двадцать лет в Афинском университете преподавал историю религии. Сначала, поскольку моя специализация была по африканским религиям, я говорил о них. Но через несколько лет я понял, что самое важное для моих студентов — это ислам. Я попытался найти книгу об исламе. Многие из них были полемическими. Я сказал себе: так не годится, — и потратил пять лет, чтобы написать учебник для своих студентов, в котором описывалось бы, кто есть «другой», — не с акцентом на темные стороны, а с попыткой предложить более, скажем так, религиозное видение, как это принято в немецкой традиции. И я считаю, что мы должны сначала тщательно изучать других, а не [торопиться] сравнивать, потому что сравнение не помогает, оно неистинно.

Ранее [в своих выступлениях] Вы говорили о необходимости экономической справедливости, а также о финансовом кризисе, описывая его как войну, где есть преступники и жертвы по разные стороны. Не могли бы Вы рассказать об этом подробнее [...]?

[…] Во всем мире говорят о коррупции. Но мы не очень серьезно стараемся понять, что такое коррупция и каковы ее истоки. Для меня совершенно ясно, что есть три главные причины: во-первых, ложь; во-вторых, жадность; в-третьих, эгоизм. Вот три основных источника коррупции. Сегодня ложь во всем мире перестала быть грехом. Это просто способ поведения, даже своего рода спорт. А для нас, христиан, ложь — грех, ошибка. Достоевский устами старца Зосимы сказал: «Не лги другим, не лги себе, потому что, когда лжешь, ты теряешь уважение к другим и к себе. А когда теряешь уважение к себе, ты уже не способен любить. И тогда тебя постигнут все напасти, и ты будешь вечно жаловаться» (Точная цитата: «Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственной лжи своей внимающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим». — Прим. ред.). Я немного свободно пересказываю эту идею, но такова сегодняшняя ситуация: много лжи и жалоб.

Второе — жадность. Жадность к деньгам, к власти, ко многому другому. Жадность, жадность, жадность! И третье — это рабство самому себе, нашему эгоизму. Мы много говорим о свободе: «Свобода, свобода!» Самая важная свобода — это свобода от самого себя, от своего эгоизма. И это великая весть христианства: освободись от себя. Если у нас не хватит смелости говорить на этом языке и даже жить в этих истинах, у нас не будет никакого реального голоса в современном мире. И все это признают. Что же является путем к преодолению? Мы часто слышим слово «критика». Хорошо. Но мы используем это слово больше по отношению к политикам или к тем, кто у власти. А что насчет нас самих? Применяем ли мы эти критические слова к себе? Но одной самокритики недостаточно. Необходимо также другое слово, очень религиозное по своей основе, но очень важное: метанойя. Без метанойи что есть послание христиан? Я говорю не только о православных, а в целом. Мы должны сказать: метанойя — это путь к преодолению коррупции и всей этой ситуации. И метанойя не для других, а для нас самих. В одной из православных молитв есть прекрасная фраза: «Ты — Бог кающихся, а не праведных и благочестивых». Метанойя — это не статичное состояние, это непрерывное движение. Это непрерывное усилие преодолеть себя, освободить себя.

Вы пришли на сухую, мертвую землю и принесли жизнь и надежду многими разными способами. Какое послание Вы могли бы отправить Европе и даже дальше? Как это послание преображения может быть воспринято современными светскими обществами, которые так часто отодвигают Христа в сторону? Вы часто говорите о необходимости реевангелизации современных обществ. Как Вы ее понимаете?

Давайте снова обратимся к моему первому визиту сюда. Когда я приехал в 1991 г., в июле, в аэропорту меня встретила группа людей — старые священники, усталые, больные и так далее. Мы вместе пошли в церковь, которая некогда была кафедральным собором, но в то время она служила спортзалом и была разрушена. Я не знал ни слова по-албански, но мне нужно было сказать что-то, как бы резюме моей миссии. Я спросил одного старика: «Как будет по-албански "Христос воскресе"?» Он сказал. Я велел всем взять свечи и провозгласил: «Христос воскресе!» И все повторили: «Воистину воскресе!» Это был девиз, и он остается девизом на будущее. Да, мы переживаем страдания креста, но теперь пришло время радоваться Воскресению Христову. Христос всегда присутствует в нашей жизни. Есть надежда! Давайте идти дальше!

Я думаю, что в конечном счете мы используем разные методы, когда говорим о нашем христианском опыте, но самое важное — давать надежду. Самая главная проблема — это смерть. И преодоление смерти — вот что является вестью Евангелия. Мы избегаем говорить об этих ключевых вопросах, нам легче говорить о справедливости, об окружающей среде. Но ключевой вопрос: каково будущее человека? смерть или воскресение? И я считаю, что мы должны вернуться к Евангелию. Мы должны снова делиться этим свидетельством, этим опытом с другими. В прошлых веках мы говорили о внутренней и внешней миссии. Сегодня мы должны говорить о миссии по всему миру. Христианство живет в диаспоре. Будем честны с собой. В Европе большинство людей секуляризованы и задают много вопросов о христианской вере. Задача — поделиться всем тем, что наше: вестью о любви, о надежде, о страдании, о смысле страдания и, наконец, вестью о Воскресении. Но вы знаете, я боюсь еще одного. Становится как-то «волшебно». Появляется склонность к немного показному, «пластиковому» православию с красивыми «впечатлениями». Я часто говорю, что боюсь «барочного православия» и «магического православия». Нам нужно быть верными и послушными заповедям Бога и Христа. Я помню одну фразу из Ветхого Завета, из книги Притчей: «Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва». Мы много говорим о справедливости и развитии. А что насчет истины? Мы не поднимаем из-за нее много шума, не обращаем на нее особого внимания. «Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва». Думаю, мы можем повторить это и себе, и нашему народу. И как же можно говорить о любви, если нет этого основания, этой основы?

У Вас есть большой опыт [работы] на международной арене. В международных организациях и в контексте ООН в последнее время наблюдается возобновление интереса к религии. Некоторые мировые лидеры, чтобы получить доступ к определенным общинам, нуждаются в помощи конкретных людей из церковной среды — местного епископа, местного митрополита, потому что они оказались последними, кто восстановил доверие и надежду своего народа. Мы также много говорим о новом целостном подходе, поскольку никто не может решить мировые проблемы в одиночку. Что Вы на это скажете?

Естественно, когда люди пытаются понять, что эффективнее для преобразования общества, они начинают серьезно относиться к религии. Это важный положительный сдвиг, потому что прежний подход был совершенно иным — безразличным или даже подозрительным. Но мы должны быть осторожны, чтобы не позволить использовать религию тем, кто на самом деле ее не уважает. Я опасаюсь этого. Мне не нравится, когда меня используют другие, которые не видят святости, находящейся в ядре религии. Религия — это не только социальная концепция, социальные ценности и заповеди. В ней есть чувство священного, преодоление себя и своего существования ради другой реальности. Поэтому мы должны участвовать в этих усилиях, но с большой осмотрительностью, всегда подчеркивая: да, религия — это не просто системы мысли и организации, это нечто большее, и мы должны предлагать это большее.

Я также опасаюсь, что часто это превращается в театр. Собираются разные большие комитеты: немного политиков, немного менеджеров, немного религиозных деятелей. Мне не нравится этот «суп». Мне не нравится создавать впечатление, что мы идем к тихому синкретизму, смешивая всё. Это несерьезно и неистинно. Мы должны сохранять свою идентичность. Мы должны сохранять возможность предлагать то, что дал нам Бог, не становясь мелкой частью пропагандистского «супа».

Хотелось бы также услышать Ваше мнение о новой глобальной поляризации. Мы говорим о новой мировой дилемме: открытые и закрытые общества. В открытом обществе — уважение к правам человека, к свободе, к другому. Там же, где мы видим закрытое общество, мы говорим о страхе, экстремизме, ксенофобии, расизме. Как Вы прокомментируете это с православной точки зрения?

Поляризаторы, конечно, существуют. Но я не уверен, что это верно, когда говорят, кто открыт, а кто закрыт. Потому что мы часто используем слово «открытый» для вещей, которые вовсе не означают открытости. Например, мы должны быть открыты к другому, но мы не должны быть открыты, скажем, для преступления. Мы не открыты для лжи. Мы не открыты для того, чтобы менять ценности. А что вообще означает «открытый»? Современные общества любят менять значение слов и использовать красивые слова в ином смысле. Что касается «закрытости»: сохранять свою идентичность, хранить ее— это хорошо. Но быть против кого-то — это другое. Поэтому мы должны быть осторожны, когда классифицируем людей: «эти открытые, эти закрытые». Многие из так называемых «открытых» на самом деле закрыты для чужих идей. А многие из тех, кто называет себя закрытыми, более верны своим ценностям. Например, мы тоже «закрыты», потому что мы верим в силу и истину Евангелия, мы не идем на компромисс, когда называем что-то грехом. Так что всё зависит от того, как мы используем термины.

Поляризация существует. Это правда. И давайте будем честны: есть не только исламский фундаментализм. Есть и христианский фундаментализм, и даже буддийский. Мы часто говорили, что буддисты, мол, более индифферентны, а теперь есть примеры во многих странах, где происходит обратное. У каждого человека есть это искушение — стать закрытым и фундаменталистски далеким. Просто одни используют ножи, а мы в религиозном мире используем [например] телевидение, чтобы свидетельствовать: этот человек — еретик, он опасен. Существуют разные способы проявления нашего фанатизма. Я не люблю давать советы, но для меня единственное решение — это уважение к святому, к истине, избегание преувеличений и упрощений и стремление всегда говорить то, что правильно. У нас есть для этого норма. Мы не можем позволить кому угодно менять наши ценности.

«Любовь Христа движет миром к примирению и единству» — тема ассамблеи Всемирного совета церквей в Карлсруэ в 2021 г. Не хотели бы Вы поделиться комментарием?

Я уверен, что, как всегда, множество очень серьезных и важных людей напишут доклады и аналитические разборы на эту тему. Я же отвечу немного спонтанно. Знаете, сейчас я нахожусь в глубоко пожилом возрасте, когда пытаюсь подвести итог этому жизненному пути, ясно вижу: я не нашел определения высшей реальности более краткого, более динамичного, более революционного, более современного, чем этот стих евангелиста Иоанна в его Первом соборном послании: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге». Я уверен, что это самое прекрасное определение, к которому мы всегда можем вернуться. И, конечно, мы, христиане, знаем, что эта любовь — не просто идея, а Личность. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего.

Все эти реальности и опыт... Конечно, многие люди говорят о любви. У одного из наших святых и великих богословов, Максима Исповедника, есть слова: «Многие сказали многое о любви, но только ища ее среди учеников Христовых ты обретешь ее, ибо одни они имеют Учителем любви истинную Любовь». Поэтому я считаю, что мы должны вернуться к этой великой истине и избегать обобщений.

Я знаю, что многие говорят: «Заповеди – это все-таки немножко морализаторство, давайте лучше говорить о любви Божией». Но когда сам Христос говорит о любви Христовой, Он рассказывает притчу о добром самарянине. И еще Он говорит: «Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня». Мы не можем игнорировать эти великие строки [...]. Я знаю, что даже в святоотеческих писаниях есть множество комментариев к этому прекрасному гимну любви из Первого послания к Коринфянам, 13-й главы. А также из Послания к Римлянам, 8-й главы, и из Второго послания к Коринфянам, 6-й главы, где говорится о соучастии и общении в любви Божией. Это действительно очень важно.

И поскольку мы много говорили о мире, я часто думал о том, что противоположность миру — это не война. Противоположность миру — это эго: личное, религиозное, национальное — любое эго. Именно оно противопоставлено миру. И мы должны снова обрести то, что является единственным противоядием от этого эгоизма, — это не общие заявления и громкие проповеди, а просто любовь. Сегодня мы жаждем власти, разного рода власти. Единственная возможность, чтобы избежать зла, — сила любви. И потому я верю, что христианство — это самое важное и самое прекрасное, что мы можем предложить сегодня. При условии, что будем проживать его правильно, а не создавая свою собственную версию христианства. Я уже говорил о справедливости, повторю: справедливость — это еще и истина. Самое важное для нас — то, как мы выражаем это. Мы имеем дело не с идеями и ценностями, мы имеем дело с Личностью. И главное слово тут — «пребывать». Пребывать в Боге, Который есть любовь. И кто пребывает в любви, пребывает в Боге, и Бог пребывает в нем. Мы должны излучать эту красоту своим мышлением, своим молчанием, своими словами, своими усилиями. Часто, когда говорят: «Вы сделали то-то, вы сделали это», — да, а что это было? Это было всего лишь выражение любви, ничего больше. Я верю, что любовь — это некая синергийная сила, что-то вроде гравитации, которая приносит равновесие между разными существованиями человеческих и нечеловеческих существ. И это — непрерывное излучение и действие Бога любви во всем нашем мире.

Мы живем в прекрасном мире. Ваша жизнь воистину была даром для человечества и для верующих людей. Чем Вы гордитесь больше всего?

Тем, что стараюсь избегать гордости. Избегать гордости и помнить, что всё, что у нас есть, — это дар Божий. И наша единственная обязанность — делиться этими дарами Божьими с другими со смирением и простотой. И таким образом глубже жить во Христе. Самое важное — это жить во Христе. Когда я думаю обо всем этом периоде православного свидетельства в моей жизни, я могу сказать, что пытался сочетать богословское мышление, исследование других религий с пастырским и миссионерским служением и одновременно с чуткостью к социальной реальности. Для меня это единое целое. Во всех своих действиях я стараюсь поступать именно так. Часто описывают это здание, другие наши инициативы, например, созданный нами православный центр. Но для меня всё просто: наши проявления любви ко Христу и к другим — это и есть богословие. Иначе говоря, каждое простое действие — это наш шепот, выражающий любовь к Богу.