- Научная статья
PRO DOMO SUA: Несколько слов о Православии и национальном патриотизме
Опубликовано: 09 июня 2009
Автор
Человек есть по природе существо общественное (ζῷον κοινωνικόν)[1]. Он может полноценно жить и реализовывать свои способности только в обществе других людей. С древнейших времен люди объединялись в родовые, а затем племенные союзы, которые со временем эволюционировали в более совершенную форму социальной жизни, получившую название государства. Важнейшим идеологическим фундаментом, на котором стоит всякое государство, является патриотизм.
Патриотизм — понятие многозначное: его семантическое поле включает в себя, с одной стороны, простую любовь к месту, где человек родился и вырос, а с другой стороны — идею национальной общности и единства. Это второе значение, собственно говоря, и придает понятию патриотизм идеологическое содержание (в таком случае его можно называть гражданским патриотизмом). Однако патриотическая идеология не смогла бы существовать «на пустом месте»: для своей жизнестойкости она использует, так сказать, «живое мясо», то есть свойства человеческой природы, благодаря которым человек естественным образом любит свою родину. Таким образом, содержанием гражданского патриотизма является любовь простых граждан к своей родине, к своему земному отечеству, а его теоретическим развитием является идея государственного и общественного единства народа.
Идеология — если говорить совсем кратко — есть приоритет общего над частным. Любая идеология использует идею общности — и укрепляет ее — ради того, чтобы обеспечить стабильность тому институту или той системе, которую данная идеология обосновывает. В данном случае мы говорим об идеологии патриотизма, укрепляющего власть и обеспечивающего стабильность институту государства.
В контексте нашей статьи представляется актуальным рассмотреть отношение Церкви к идеологии патриотизма и уяснить ее роль в этой сфере. Церковь — не от мира сего (Ин. 18.36), но она, тем не менее, каким-то образом присутствует в мире. Этот образ ее присутствия в мире, к сожалению, от многих верующих сегодня остается сокрытым. Причиной того, на наш взгляд, является не сокрытость самой Церкви и не ее «растворение» в бесчисленных противоречивых «богословских» концепциях, а особое состояние человеческого ума, который не может постичь ее истину, ее «несокрытость». Это связанно, на наш взгляд, с доминированием «светского» — по сути глубоко ошибочного — подхода к рассмотрению церковных вопросов. Одной из составляющих этого подхода является проникновение в сферу церковной жизни и церковного сознания гуманистических представлений и предубеждений.
Светский характер отношений, являющийся вполне естественным в секуляризованном обществе, представляет несомненную и явную опасность для внутренней жизни Церкви. Поскольку государство смотрит на Церковь как на светский институт, то существует опасность того, что сами представители Церкви начнут со временем воспринимать Церковь как светский институт. Подчеркнем, что опасность обмирщения — это, прежде всего, внутренняя проблема Церкви. Конечно, «человеческий фактор», то есть страсти и болезни — наследие ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях (Еф 4, 22) — всегда имели место в истории Церкви. Но, говоря о сегодняшнем дне, следует все-таки иметь в виду, что если в православных империях России или Византии верующие составляли одно целое с обществом и такого понятия как «светское общество» в его современном смысле не существовало, то сегодня вследствие абсолютной секуляризации ситуация кардинально изменилась. В Церковь приходят люди из «мира» (того самого светского общества) — и естественно, они не сразу расстаются со своими привычками и образом мыслей. Если настоящий христианин, по свидетельству апостола Павла, имеет ум Христов (1 Кор 2, 16) и этим умом видит Церковь и мир, то человек, имеющий светский образ мыслей, судит обо всем по плоти (Ин. 8, 14). Отцы Церкви всегда подчеркивали, что о вещах божественных следует говорить подобающим образом, т.е. «благочестиво и боголепно» (εὐσεβῶς καὶ θεοπρεπῶς), имея страх Божий и следуя тем, кто имел ум Христов и говорил не от себя, но от Господня Духа (ср. 2 Кор. 3, 18). Ныне же принято рассуждать о Церкви и церковных «делах» на основе своего личного опыта, который, как правило, носит светский характер, поскольку является чаще всего опытом жизни в миру. Кроме того, что это явление само по себе служит признаком обмирщения сознания, оно имеет еще и катастрофические последствия для всей духовной жизни и со временем может привести к «догматизации» светских — по сути ложных — представлений, то есть к изменению вероучения (чему были неоднократные примеры в истории христианства).
Дьявол есть лжец и отец лжи (Ин 8, 44). Поэтому главным его орудием в борьбе с Христовой Церковью является ложь. Было бы невозможно обольстить человека, если бы зло всегда представало ему в своем истинном виде: оно прикрывается добром, надевает на себя личину истины, чтобы посредством обмана ввести его в заблуждение и сделать рабом лжи. Наиболее распространенной уловкой, средством, которым пользуется дьявол, является подмена божественной и абсолютной Истины истиной относительной и человеческой. Вещи часто называются одинаковыми именами, но имеют различную природу, а ту или иную деятельность часто можно оценить адекватно только тогда, когда известны ее цели и причины. Это настолько очевидно, что даже Сартр, для которого понятие истины было вообще довольно условным, однажды вынужден был признать, что «частичная и вырванная из контекста истина, если на ней зацикливаются, становится заблуждением». Вот эти истины, ставшие чьими-то заблуждениями, и являются проводниками соблазна в среде неопытных или невнимательных верующих. Но горе тому, через кого соблазн приходит (Мф 18, 7). Через таких людей происходит подмена евангельского духа, которым жила и живет Святая Церковь, духом мира сего, который разрушает ее изнутри.
Очевидным примером такой подмены является искушение принять представления мира о добре и отождествить их с добром христианской веры. Казалось бы, эти понятия должны совпадать: ведь мир живет так называемыми «общечеловеческими ценностями», которые, по всеобщему признанию, являются ценностями христианскими. Но разве об одних и тех же вещах идет речь? Может ли Церковь признать «общечеловеческие ценности» своими, или же все-таки они сущностно различны? Добро мира направлено исключительно на мир сей и его благополучие. Это добро носит альтруистический характер, который коренится в гуманистической культуре. Гуманизм ставит человека в центр мироздания, жертвует всем ради процветания и возвеличения человеческой личности. Для гуманизма мерой всех вещей является человек. Надо ли говорить, насколько это противоречит христианскому миропониманию? Гуманизм, в конечном счете, не способен справиться со злом, господствующим в мире, потому что имеет с ним одну и ту же природу. Провозглашая человека мерой всех вещей, гуманизм ведет к индивидуализму, обособлению людей друг от друга и противостоянию, потому что каждым управляет его собственное «я», живущее по законам борьбы за выживание. «Посмотрим на современное право — и мы увидим, что оно не запрещает грех, не запрещает преступление, считая это естественной необходимостью и предпосылкой свободы личности; поэтому жизнь общества регулируется ныне критериями, основанными на порывах страстей и похоти»[2]. Гуманистический альтруизм, по сути, кончается там, где начинается противостояние индивидуальных интересов. Альтруистическое добро направлено к той же цели: оно обеспечивает индивидуальную изолированность и неприкосновенность (пожалуй, в нынешнем обществе это главные ценности). Именно в этот контекст культуры современное светское общество готово включить и Церковь: она необходима лишь в качестве гаранта общественного благополучия и должна служить средством обеспечения «прав личности».
В рамках подобных представлений многие сегодня рассматривают и отношение Церкви к идее патриотизма и к государственным институтам. Само понятие патриотизма вводится ныне в круг христианского мировоззрения, получает «богословское» обоснование: как и в других подобных случаях, естественное чувство любви к своему земному отечеству здесь выдается за христианскую любовь к ближнему и к Христу.
Однако сегодня не так часто вспоминают, что христианская Церковь с самых первых лет своего существования не то что не мыслила подобного отношения к государству, в котором она находилась (Римская империя), но и противопоставляла свое «общежитие» общежитию гражданскому (богословские основы такого подхода обсуждаются в нашей следующей статье[3]). Ее патриотизм был патриотизмом небесного отечества, а ее гражданство — небесным гражданством. Мы не имеем здесь пребывающего града, но небесного взыскуем (Евр. 13, 14). Сама Церковь представляла собой «новый град» и «новое государство», подданными которого верующие себя считали: их истинный Владыка — Христос, в Которого они облеклись и Которому дали клятву верности до смерти. Ориген, объясняя язычнику Цельсу отношение христиан к государству, сказал кратко и точно: «У нас другой строй подданства»[4]. В таком же духе мыслит и св. Григорий Богослов: «Для меня равны и отечество и чужая страна, и переселение для меня — не более, как переход с одного чужого места на другое, не мое»[5]. Обобщая картину положения ранней христианской Церкви в Римской империи, прот. Георгий Флоровский замечает: «Христиане старались держаться подальше от забот государства, а оно переживало по настоящему критический период, борясь за свое существование. В некотором смысле Церковь была движением сопротивления в Империи, а христиане — саботажниками»[6]. Наиболее выдающиеся государи, возвеличившие и укрепившие свои государства, прекрасно это понимали, поэтому в интересах своих империй они либо устраивали гонения на христиан (Марк Аврелий, Диоклетиан), либо стремились подорвать Церковь до такой степени, чтобы она стала безопасной игрушкой в руках государства (Петр Великий).
Однако неправильно было бы думать, что такое сознание Церковь имела только в первые века своего существования, в эпоху гонений. Во времена заката Византийской империи, в середине XV века, когда полчища турок-османов уже осаждали Константинополь, патриарх Константинопольский св. Геннадий Схоларий (1405-1464) написал такие слова: «Будучи по своему языку греком, я никогда не сказал бы, что я — грек, потому что я не мыслю таким способом, каким мыслили некогда греки; больше всего я хочу называться [именем] моей собственной славы, поэтому если кто спросит меня, кто я, я отвечу, что я — христианин»[7].
Как известно, византийские исихасты во главе со св. Григорием Паламой (1269-1359) и их непосредственные преемники во главе со св. Марком Эфесским (1391-1450), перед которыми особо остро стояли вопросы сохранения отечества путем некоего компромисса с верой Церкви, никоим образом не считали такое решение приемлемым. В эпоху, предшествовавшую греческому восстанию 1821 года, преемники византийских исихастов по духу и по миропониманию «блаженные колливады» — святитель Макарий Коринфский (1731-1805), прп. Никодим Святогорец (1749-1809), прп. Афанасий Паросский (1725-1813) и святой патриарх Григорий V (1745-1821), чье имя стоит особого упоминания — все они вновь столкнулись с волной патриотизма и национального возрождения. Это возрождение черпало свое вдохновение в освободительных идеях французской революции и эпохи Просвещения, которые повлияли на национальные движения во многих странах (в том числе и в Греции). Перенесенные в церковную сферу, они породили стремление к образованию Поместных Церквей исключительно на национальной основе — явление, названное Константинопольским собором 1872 года «ересью филетизма». Так вот, колливады не только не одобряли «националистических» идей современников, но и выступали против освобождения своего народа от власти турок путем восстания. И наоборот, противоположную, так сказать «патриотическую», позицию как в эпоху падения Византии, так и в эпоху национального восстания в Греции занимали как раз гуманисты и просветители. Среди первых упомянем Димитрия Кидониса (1324-1397), среди вторых — Кораиса (1748-1833) и Фармакидиса (1784-1860), принесшего неисчислимые беды Греческой Церкви. И не случайно имена св. Григория Паламы и св. Геннадия Схолария, прп. Афанасия Паросского и священномученика патриарха Григория V многими греческими патриотами называются в числе «предателей отечества».
Таким образом, никакие социально-политические условия не помешали Церкви в течение XVIII веков жить в единодушном понимании своей «социальной позиции», соблюдая настороженное и подчас строгое отношение к проявлениям патриотизма. И уж никто никогда не доходил до такого абсурда, чтобы выдавать патриотизм за церковное учение. Однако, обращаясь к той ситуации, которую можно наблюдать сегодня, мы сталкиваемся с другим «настроем» и другими приоритетами.
Особенно ярко это сказывается в том, как относятся многие современные верующие к святым воинам и государственным деятелям, как древним (св. благоверный князь Александр Невский или св. Димитрий Донской) так и более близким нам по времени (св. воин Феодор Ушаков). Почитая вместе со всей Церковью этих святых, мы, тем не менее, хотим отметить, что, судя по той обширной литературе, которая им посвящена, сегодня среди большинства верующих абсолютно потеряно представление, в чем собственно состоит их святость и в чем она должна состоять у православных святых. Святость, будучи совершенным (насколько это возможно на земле) осуществлением личного спасения, понимаемого как достославное и сверхъестественное обожение человеческой природы, достигается, прежде всего, личным духовным очищением и покаянием. Она никак не может быть следствием любви к отечеству или успешности военных кампаний. Помимо этого, святость святых выражает вселенскую веру Церкви; следовательно, жизнь святых есть внутреннее опытное развитие и воплощение ее догматического и литургического богословия.
Святые — это провозвестники действенности и реальности покаяния, проповедники Благодати, свидетели Царства Божия! К сожалению, приходится констатировать, что в связи с канонизацией, например, св. Феодора Ушакова об этом не было сказано ни слова: лишь как бы вскользь и «нехотя» иногда отмечалось, что он творил милостыню, посещал богослужения и, возможно, в чем-то каялся... Основной же упор делался и делается на его подвиги в защиту отечества, что видно хотя бы из тех его слов, которые приводятся составителями его Жития в качестве «обобщения» всей его жизни: «Не отчаивайтесь! — говорил он. — Сии грозные бури обратятся к славе России. Вера, любовь к отечеству и приверженность Престолу восторжествуют. Мне немного осталось жить; не страшусь смерти, желаю только увидеть новую славу любезного отечества!»[8]. Убеждения многих современных «православных патриотов» хорошо выразил один из адмиралов, выступавших на торжествах, посвященных канонизации св. Феодора Ушакова: «Своей праведной земной жизнью (здесь и далее в цитатах выделение автора статьи — Ред.) Федор Ушаков явил миру ярчайший образец беззаветного служения отечеству и своему народу как на поле брани, так и на ниве благотворительности и милосердия, пример православного воина, которому была ниспослана помощь Божия. Свидетельством этой помощи явился небывалый во всей военной истории факт, когда в период русско-турецкой войны 1787-1791 гг. флот под командованием Федора Ушакова, вдвое уступавший противнику по численности, имел в сто раз меньшие потери в личном составе. Небесным Промыслом, не потеряв в сражениях ни одного судна, Ушаков нанес турецкому флоту невосполнимый урон более чем в 50 судов, отвоевав для России целый Черноморский регион»[9]. Если учесть при этом, что на турецких судах основной состав матросов представляли греки-христиане[10] (среди которых, кстати, было и несколько новомучеников, принявших от турецкого начальства смерть за Христа), то такая победа может рассматриваться лишь как печальное и вызванное политической необходимостью кровопролитие, но никак не должно ставиться в заслугу канонизируемому святому Православной Церкви.
Само наименование святого в качестве «воина, адмирала непобедимого» весьма двусмысленно: разве может слава святого состоять в непобедимости его земных войн, хотя бы даже и за отечество? С каких пор слава святых стала измеряться его земными заслугами и в качестве основного критерия выставляться «непобедимость» в войне? Поистине, вместо того, чтобы воздавать кесарево кесарю, а Божие Богу (см. Мф. 22, 21; Мк. 12, 17; Лк. 20, 25), мы кесарево воздаем Богу. Разве забыли православные, что любое убийство на войне (даже в защиту отечества) есть грех человекоубийства и оправдан он только как меньшее зло? Не будем забывать, что св. Василий Великий рекомендует совершившим убийство на войне в течение трех лет воздерживаться от причащения Святых Таин, «как имеющим нечистые руки»[11].
Позволю себе привести здесь еще небольшую цитату из «Писем» архимандрита Софрония (Сахарова): «Когда я был в Греции во время войны, то, принимая исповеди от людей, говорил им: «Вы забыли мне сказать об одном вашем большом грехе... что Вы — убийца...». — «Нет, я не убийца, и потому я не мог сказать Вам об этом грехе...» — «А скажите мне, во время войны, получая известия о том, что в силу той или иной операции так называемому врагу были нанесены большие потери, радовались ли Вы этому?» — «Естественно, потому что они начали войну, они виноваты, и хорошо, что их бьют». — «Так вот, дорогой, как бы ни смотреть на сие с обычной человеческой точки зрения, в плане Евангелия это является соучастием, моральным, в убийстве, и потому нужно в этом грехе каяться»[12]. Далее о. Софроний делает глубокое, проникнутое болью за состояние «христианского» общества, заключение: «Не вижу я, чтобы люди понимали правильно вышесказанное, и поэтому им ничего другого не остается, как только отказаться от жизни по Евангелию, отойти от Христа, забыть свое подлинное происхождение в плане духа и превратиться в осужденных на смерть животных»[13].
Еще более несуразно «православный патриотизм» проявляется во взаимоотношениях Церкви с армией и в православном военно-патриотическом воспитании. Отцы и Учители Церкви, следуя Господу, относились к этой теме очень сдержанно и даже прохладно. Они считали это не своей заботой и относили к сфере плотского, а не духовного ведения. Вот типичный ответ Церкви на эту тему, данный аввой Варсонофием: «Скажи мне, отец мой: какое бывает плотское вопрошание, и какой надобно давать на него ответ по Богу? — К нам приходили некоторые, спрашивая о военной службе; мы отвечали им, что в ней бывают и обиды, а обидам Бог не помогает. Если же кто спросит тебя о плотском, дай ему ответ справедливый, а не затруднительный, т.е. слово по Богу, а не плотское»[14]. В этом простом на первый взгляд рассуждении содержится многое: и холодность в отношении мирских дел, и противопоставление военной службы службе Богу (первая отнесена к делам плотским, а вторая к божественным), и, самое главное, сказано, что христиане должны давать ответ по Богу, а не по плоти. Когда же ныне священнослужители проповедуют с амвона о том, что военная служба есть дело равнозначное с духовным служением, что общественное и государственное служение верующих есть «участие в служении Христа» и прочее, что нелепо и повторять, то они возвещают слово плотское. Но самое худшее заключается в том, что они выдают его за слово духовное. Если Отцы Церкви всегда подчеркивали разницу между служением Богу и служением кесарю (государству, отечеству), то ныне во всем ищется (и отыскивается) общность. Но эта общность столь же призрачна, сколь и следующий софизм: «Ты любишь Бога, а я люблю себя. Следовательно, мы оба имеем любовь. В этом состоит наша общность». Плотской разум преисполнен подобных софизмов — только ими он и живет. Но через эти же софизмы плотское мудрование внедряется в сознание верующих, которые так запутываются, что уже не могут отличить белое от черного.
Дело доходит до того, что появляются отдельные священники, которые в рамках программ взаимодействия Церкви и армии прыгают с парашютом, участвуют в военно-полевых учениях, преподают борьбу и восточные единоборства и т.д. Все это выдается за «православное патриотическое воспитание». И вместо того чтобы быть объектом пастырских увещаний и вразумлений со стороны своих епископов, такие священники становятся чуть ли не выразителями «православного мировоззрения». Но это мировоззрение есть не что иное, как плод их собственного воображения, потому что, говоря словами апостола Павла, мы не имеем такого обычая, ни церкви Божии (1 Кор. 11, 6).
Послушаем еще, как богослов Григорий — один из тех, на ком воистину утверждается Церковь — учит свою константинопольскую паству: «У всех одно отечество — горний Иерусалим, в котором сокрыто житие наше. У всех один род, и если угодно смотреть на дольнее, — это прах, а если на высшее, — это дыхание, к которому мы стали сопричастны, которое заповедано нам хранить и с которым должно предстать на суд и дать отчет в соблюдении горнего нашего благородства и образа. Поэтому всякий благороден, кто соблюл это дыхание добродетелью и стремлением к Первообразу, и всякий не благороден, кто осквернил его пороком и принял на себя чуждый образ — образ змия. Дольние же эти отечества и породы суть только забава нашей временной жизни и лицедейства. Ибо и отечеством именуется то, что каждый предвосхитил или насилием, или собственным бедствием и где все одинаково странники и пришельцы, сколько бы мы ни играли названиями»[15]. Это, если угодно, и есть «православный патриотизм».
Мы никак не можем отрицать существующую сегодня необходимость «патриотического воспитания» молодежи, которое частично лежит на пастырях Церкви: однако мы должны со всей решительностью констатировать, что в шкале приоритетов священника эта тема должна занимать соответствующее ей место. Святой Василий Великий называет священника «устами Христовыми» — именно поэтому священник не может заниматься просто «патриотическим воспитанием», не рискуя потерять свою идентичность. Стремление сохранить свою христианскую идентичность должно служить мерой нашего участия как в социальных проблемах вообще, так и в «патриотическом воспитании» в частности.
Любовь к отечеству — это любовь естественная; она принадлежит той же природе, что и любовь к родным и близким, любовь к самому себе. Церковь не осуждает естественной любви человека к самому себе: такая любовь является критерием любви к ближнему (Лк. 10, 27). Однако эта любовь не может служить освобождению от ветхого человека, но, напротив, служит его фундаментом. Любовь к себе, обособленная и индивидуализированная, является средоточием ветхого человека со всеми его страстьми и похотьми. Любовь к отечеству не побеждает ветхого человека, не превосходит его: в ней нет ничего божественного и духовного (об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что защитниками отечества часто бывали и люди страстные, и неверующие, и богоборцы). Чтобы она наполнилась смыслом, она должна быть преодолена внутренним подвигом человека, его восхождением в любви к Богу.
Чтобы обрести истинную любовь к себе, человек должен возненавидеть родных и близких; возненавидеть саму жизнь свою (см. Лк. 14, 26). Однако христианская «ненависть» не имеет ничего общего с ненавистью этого мира и ее, как и все прочее в Церкви, надо понимать духовным разумом. Есть ненависть ради чего-то низшего и есть ненависть ради чего-то высшего: первая убивает и опустошает, вторая — преображает и наполняет смыслом все сущее. Возненавидев себя ради Бога, родных и близких — ради Церкви, земное отечество — ради Отечества Небесного, христианин наполняет земное небесным просвещением, привлекает к тварному миру превосходящую Благодать Святого Духа. Через заповеданную Господом нашим Иисусом Христом «ненависть» он обретает истинную любовь и свободу, рай и сладость Благодати. Отвергнув мир и себя в мире, человек начинает видеть его в ином свете; он как бы отстраняется от него и познает его внутреннюю сущность, его истинную нужду и его истинную боль.
«Ненависть» Христова выше и совершеннее земной «любви». Христовой «ненавистью», которая есть духовная любовь, человек спасает и преображает мир, а земной «любовью» разрушает его. Потому что естественная человеческая любовь, сталкиваясь с такими же «любовями» других людей, вступает с ними в непримиримую вражду за свое существование; а любовь Христова соединяет всех в некоем таинственном, превышающем всякое разумение единстве, которое Бог даровал Церкви. В такой любви соединяются люди и мир под единою главою Христом (Еф. 1, 10).
Церковь, по определению Первого Вселенского Собора, едина и кафолична — она обладает соборностью. Поэтому ее богословие превосходит все границы и пределы земного мира. «Кафоличность православного богословия состоит в том, что оно принимает во внимание всех, везде и всегда. Оно заботится о спасении всех и каждого, потому что имеет сознание космического измерения личности и личностного измерения космоса. Это является подтверждением его свободы от всякой необходимости и доказательством того, что в кафоличности православного богословия могут достичь спасения все»[16]. Молитва за мир, которую имели святые, и есть практическое выражение этого богословия.
Будем ли мы по мере сил приближаться к такой любви, которая возвышает нас до созерцания новой реальности, где, по словам Апостола, всяческая и во всех Христос (Кол. 3, 11), или нам будет достаточно нашей маленькой, частной любви, ограничивающей наш мир нашим родным домом? Сможем ли мы вместить в себя ту реальность, которую Воплотившийся Бог принес на землю и стать новыми людьми, по образу Создавшего нас Бога (Кол. 3, 10), или же мы обречем себя на жизнь осужденных на смерть животных? Изберем ли мы своим главным жизненным ориентиром ту страну живых (Пс. 114, 8), к которой направлено все наше земное странствование, или решим, что наша истинная жизнь совершается здесь, в этой «стране мертвых»[17]?
Святые говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле; ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то земное отечество, из которого вышли, то имели бы время возвратиться — обустроить, «возродить», спасти его. Но они стремились к лучшему, то есть к небесному; посему и Бог не стыдится их, называя Себя их Богом: ибо Он приготовил им город (Еф. 11, 13-15).
- Аристотель. Эвдемова этика, 1242a.
- Старец Иосиф Ватопедский. Слова утешения: Беседы о духовной жизни и о монашестве. Богородице-Сергиева Пустынь, 2005. С. 386.
- Монах Диодор (Ларионов), «В МИРЕ, НО НЕ ОТ МИРА»: К вопросу о богословии «социального служения».
- Contr. Cels. VIII, 75. Перевод фразы — прот. Георгия Флоровского (Антиномии христианской истории). — Ред.
- Св. Григорий Богослов. Слово 6. PG 35, 729A. Ср. рус. пер.: Творения. Москва: «Сибирская Благозвонница», 2007. Т. 1, с. 128.
- Флоровский Г., прот. Империя и пустыня. Антиномии христианской истории // Догмат и история. М., 1998. С. 261. Для первого знакомства с рассматриваемой здесь темой мы рекомендуем прочесть эту знаменитую статью о. Георгия Флоровского, в которой он дает, хотя и краткий, но весьма содержательный обзор исторических форм «взаимодействия» Церкви с государством, а также - что самое главное - нужную богословскую перспективу для правильного решения вопроса о «социальном» положении Церкви.
- Цит. по: Δ. Γ. Τσακῶνας. Ἱστορία τῆς Νεοελληνικῆς Λογοτεχνίας καὶ Πολιτικῆς Κοινωνίας. Τ. Αʹ. Θεσσαλονίκη, 2003. Σ. 73. О том, что верность христианству в данном случае противопоставляется не опасности со стороны католицизма (св. Геннадий мягко относился к латинянам и в первую половину жизни был даже сторонником унии), но национальному «греческому» самосознанию, свидетельствует его полемика с языческим философом Георгием Плифоном. Национальное самосознание последнего привело его к отречению от христианства и обретению «своей» народной веры - язычества.
- Святой флотоводец России. Жизнь и деяния святого праведного воина Феодора Ушакова, адмирала непобедимого. Санкт-Петербург, 2004. С. 37
- Там же, с. 7-8. Не является исключением даже служба св. Феодору Ушакову, где, хотя и показана и «другая» сторона славы святого, однако она полностью перекрывается общей национально-патриотической «концепцией» службы.
- Начиная уже с XV века основной состав матросов, служивших в турецком флоте, набирался оттоманским правительством с греческих островов Эгейского моря. Подробнее об этом см.: Γ. Δ. Μεταλλινός. Τουρκοκρατία. Οἱ Ἕλληνες στὴν Ὀθωμανικὴ Αὐτοκρατορία. Ἀθήνα, 1988. Σ. 82-83.
- Св. Василий Великий. Первое каноническое послание к Амфилохию Иконийскому. Правило 13. PG 32, 681B. Ср. рус. пер.: Св. Василий Великий. Письма. Москва, 2007. С. 308.
- Архимандрит Софроний (Сахаров). Письма близким людям. Москва, «Отчий Дом», 1997, с. 89.
- Там же.
- Преподобных Отцов Варсонофия Великого и Иоанна Руководство к духовной жизни, в ответах на вопрошания учеников. Репринт: Изд-во «Правило веры», [М.], 1995. С. 375.
- Св. Григорий Богослов. Слово 33. PG 36, 229A. Ср.: Творения. Москва, «Сибирская Благозвонница», 2007. Т. 1, с. 412.
- Архим. Василий (Гондикакис). Входное: Элементы литургического опыта таинства единства в Православной Церкви. Богородице-Сергиева Пустынь, 2007. С. 194.
- Именно так называет наш мир св. Василий Великий в Беседе на 114 псалом.
Комментарии (63)
Спасибо за статью.
Хотелось бы уточнить - это официальная позиция или мнение? При чём мнение достаточно радикальное, на мой взгляд...
С одной стороны, действительно, кесарю кесарево, но как быть, например, с молитвой, которую каждое утро читаешь - "победы на сопротивныя православным христианам даруй" и т.д.? Или молитвой на богослужении (за власти, православное воинство...)?
Это то, что с ходу вспоминается. Наверное, более углублённый поиск цитат мог бы дать и результаты, противоположные написанному в статье. Или нет? Было бы интересно узнать об этом.
И как быть, например, с колонной танков "Дмитрий Донской", отлитыми на деньги, собранные Церковью? Примеров, собственно, миллионы. Вы наверное их знаете не хуже. Хотелось бы разъяснений. Что это - ошибка Церкви, церковной иерархии, неправильное понимание ими задач?
И в чём задача православия - растить "саботажников" (как Вы обозначили их в своей статье)? Или просто устраниться от этого (воспитательного) процесса?
Но правильно ли это? Особенно принимая во внимание состояние Православия в мире. Сильных государств, где Православие может найти прибежище, практически не осталось. Всё-таки времена первых христиан, живших вне закона, но при этом выживших и победивших, закончились 17 веков назад. Человек с тех пор измельчал. И не вдохновляется больше столь близкими по времени первым христианам апостолами, святыми и мучениками.
Да, у нас есть пример Новомучеников российских. Но сейчас истинных христиан-то на всю Россию не больше, чем убитых в 20-30 гг. прошлого века. Я это к тому говорю, что в современной России прекратить христианство довольно легко (я имею в виду физическое уничтожение). Просто людей мало православных. Но пока они живут в безопасности (относительной), обеспечиваемой Российским государством.
Мудро ли отказываться от поддержания маленького патриотического огонька в российском солдате, расслабленном западным образом жизни, и таким образом оказываться беззащитным перед лицом весьма серьёзных опасностей, которые несёт современный мир?
Или Вы всё-таки к этому не призываете? Тогда в чём идея?
Это, конечно же, не официальная позиция (что под этим подразумевается, я честно сказать не очень понял), а мнение. Можно даже сказать, мнение идиота (кому как угодно будет охарактеризовать его). Идея статьи состояла в том, чтобы посеять сомнение, побудить задуматься, остановиться и оглянуться. Если это случилось (а с Вами случилось), то цель статьи достигнута. Богословская позиция статьи исходит из тех экклесиологических положений, которые подробнее рассматриваются в моей следующей статье, в контексте обсуждения вопроса о социальном статусе Церкви. Здесь же, отвечая на высказанные Вами недоумения, я бы только заметил, что на мой взгляд у Православия, конечно же, нет задачи растить саботажников: но это не потому, что его задача - растить строителей государства, а потому, что у него вообще нет никакой задачи в этой плоскости. Задача Церкви - быть Церковью. Церковь дает людям Бога, и на этом ее задача заканчивается. А затем начинаются задачи человеческих идеологий, которые могут быть совершенно различными (до противоположности). Опасность возникает тогда, когда та или иная человеческая идеология отождествляется с верой (на практике это происходит тогда, когда идеологические задачи воспринимаются как задачи Церкви). Может ли человек вообще жить без идеологии или не может - это другой вопрос, и данная статья не претендует на его разрешение. В статье также отсутствует озабоченность вопросом, сильно ли государство, в рамках которого Церковь существует и велико ли количество православных. У Церкви есть обетование Спасителя, что врата адова не одолеют ее до скончания мира. Этой верой и этой надеждой она и живет, совершенно не полагаясь в этом вопросе на роль государства, потому что, как известно, в князьях и в сынах человеческих "несть спасения". Если принять во внимание этот экклесиологический фактор, то тогда действительно есть о чем подумать. Вы хорошо вспомнили про танки. Эти танки, освобождая наше дорогое Отечество, в кого-то стреляли... Да и кроме того, они были весьма эффективным идеологическим оружием в руках определенной системы. И дело тут не в том, правильно ли поступала иерархия или неправильно в тех исторических условиях, - обвинять иерархию, пожалуй, наиболее примитивное и глупое занятие, потому что по сути такой подход ищет разрешение проблем в других, лишая человека чувства собственной ответственности перед Богом. Гораздо важнее (и, наверное, труднее) поставить перед собой существенные вопросы, от которых никуда не спрятаться и которые никто другой за нас не решит. Если этот вопрос будет разрешен на уровне совести, то такая проблема, как существование "сильных государств, где Православие может найти прибежище", по моему мнению, не будет возникать.
Спасибо за ответ.
Под "официальной позицией" я имел в виду некое общепринятое отношение к данному вопросу Церкви.
В отношении Вашего комментария:
Конечно, задачи растить строителей государства нет у Церкви. Но как быть со всей историей Русской Церкви? С Сергием Радонежским, благословившим Дмитрия Донского и двух иноков на битву? В случае Вашей статьи происходит разрыв между практикой и теорией.
Конечно, можно сказать, что христианство - это сплошной разрыв между практикой и теорией, где задачей человека и становится этот разрыв преодолеть.
Однако из обсуждаемой статьи следует один вывод: где-то ошибка. Либо русская Церковь ошибалась, русские святые ошибались, русская история ошибалась. Либо ошибка в статье.
Можно ли примирить практику (историю Церкви) и выводы из статьи? Если, например, вспомнить о таком понятии как Святая Русь. В этом словосочетании есть и христианское ("Святая"), и государственное ("Русь"). Это народ, живущий нравственно-религиозными идеалами (Тихомиров). Но в связи с утратой сегодня как нравственных (в частности, любовь к Родине - патриотизм), так и религиозных идеалов в современном обществе именно Церковь, как хранительница идеала утерянной Святой Руси, пытается восстановить оба эти аспекта.
Отец Диодор, действительно, остается немного непонятной идея статьи и выводы не совсем четкие. То, что наше отечество не на земле, это понятно. Понятно, что убивать - грех, известно так же отношение свт. Василия Великого к этому вопросу. Но это отношение не единственное и не общее, есть и другое, которое тоже принадлежит святым современникам Святителя, я думаю, вы понимаете, кого я имею в виду? Но кроме этого есть любовь человека к своим близким, человеческая любовь, которая, хоть и не всегда совпадает с христианской любовью, все же, не всегда с ней расходится. Например, если на глазах мужа насилуют жену, какое дело будет более святым?.. А если насилует христианин? А разве родина - не мать? Иисус Христос все-таки не запретил давать кесарево кесарю, а кроме того сказал: "Кто положит душу свою за други своя..." Наверно, защитить родного человека (а мы родные по крови) - все же дело святое. А если нет, то получается, что преподобный Сергий тяжно согрешил, благословив Дмитрия Донского на войну, а тем более, когда радовался нашей победе. Наверно, тяжко согрешил Иоанн Креститель, когда, отвечая войнам, умолчал, что убивать - грех.
Действительно, многое в Вашей статье интересно и заставляет задуматься, но, к сожалению, до конца не понятно, что вы хотели сказать и к чему призываете. Статья ведь не носит повествовательный характер?
Уважаемые Олег и о. Сергий,
по-моему, в случае со святыми, благославлявшими воинов на защиту Отечества, важно понимать, что их забота была о конкретных христианских душах. Какая здесь ошибка? Родина, народ – это не абстракция, они состоят из отдельных людей, каждый из которых дорог Богу. На защиту конкретных людей, а не березок и полей, благославляли святители воинов. Не только потому что эти люди были соотечественниками, а, прежде всего, потому что они претерпевали нападение, были стороной страждущей. Для святителей национальные интересы никогда не были выше интереса спасения отдельных людей, поэтому они никогда не подавали благославения на агрессию.
Все, помимо человеческих душ, уничтожится. Как бы ни был человек привязан к родной земле, природе, обычаям, традициям, необходимо помнить, что все это временно и вторично. О. Диодор очень ясно выражает мысль о необходимости иерархии ценностей, а не об упразднении любви к родине, как Вы почему-то это поняли.
О. Сергий, мне кажется, Вы тоже излишне заостряете вопрос. Ведь Спаситель говорит и о необходимости любви к ближнему, и о том, что нужно возненавидеть отца и мать (а родина, как Вы сказали, тоже мать). И мы понимаем, что здесь не противоречие, а опять же заповедь любви истинной, а не страстной и искаженной. Позвольте воспользоваться Вашим примером о необходимости защиты слабого и спросить, а что если тот же христианин увидит, как его соотечественник насилует нехристианку? Не защищать, потому что насильник ему родной по крови, а нехристианка – нет? И вопрос здесь не в том, что будет делом более святым, а в том, что будет меньшим злом.
Что касается молитв о воинстве, наверное, речь идет не о том, чтобы они уничтожили как можно больше врагов, а чтобы сохранили свои души в борьбе со злом. Бремя воинов тяжело именно потому, что им неизбежно приходится творить необходимое зло в борьбе со злом еще большим. То же и о молитвах об отечестве. Мы же не молимся о том, чтобы оно благоденствовало любой ценой.
Отец Диодор, благодарю Вас за прекрасную статью.
Спаси Вас Христос, отец Диодор! Статья, думаю, правильная. Богу - Божье, а кесарю - кесарево. Защищать Родину надо, но не радоваться, а скорбеть о проливаемой крови врагов. Так же как допустима ложь во спасение, но надо в ней каяться, по слову прп. аввы Дорофея, дабы не укоренился навык лжи. Но вот, что бы хотелось уточнить: как относиться к распространённому мнению, что Удерживающий - есть царь, со всеми вытекающими отсюда православно-патриотическими выводами?
Апостол Павел призывает нас быть совершеннолетними умом, а это значит, помимо прочего, уметь оценивать свою историю. Если мы канонизируем милитаризм в лице Александра Невского, Дмитрия Донского, Федора Ушакова - значит стоит очень серьезный вопрос о нашей вере. Идея симфонии несомненно прекрасна, но всему свое время. Pax Christi с треском дорушился в прошлом веке, но это лишний раз показывает - Христианство онтологически БОЛЬШЕ христианского мира, христианской культуры, христианской государственности. Её эпоха прошла, возможно навсегда. И не стоит печалиться об этом. Христианский патриотизм, если о таковом можно рассуждать, вырастает, то есть проявляется "снизу" - из малых дел любви и уважения к соседу, к родственникам, к сослуживцам, к соприхожанам. Так же как и опыт Церкви - это опыт общины, опыт собрания в храм Божий, а не разглагольствования о "миллионах прихожан" и титулах Восточных Патриархов. Не за благословение на бойню с татарами мы почитаем прп Сергия Радонежского! И кто, как не Дмитрий Донской, гнал святителя Киприана?! "Ищите прежде всего Царствия Божия" - не Святой Руси, Великой Греции или Священной Римской Империи.
Статья безспорно необходимая и ценная, но кажется, что отвергая справедливо "священный шовинизм" и псевдо-оправдания "имперского православия", она слишком спиритуализирует тему и идет в сторону гностицизма. Самое мудрый подход - в равновесии между этих двух крайностях.
Спаси Бог,
о. Павел
http://archiman.livejournal.com/
Дорогие о. Сергий и Олег. У Вас как-то очень резво получается переход от теории к практике, по типу: дайте мне несколько правильных ответов и укажите, кто неправ - а дальше мы начнем действовать. В данном случае, мне кажется, не надо стремиться сразу же определить жесткие рамки "правильных ответов", потому что как только человек осознает, что прав он, а не другие, он рискует попасть в ловушку идеологической "машины", которая не пощадит ни его, ни его ближних (20 век весь наполнен такими коллизиями). Данная статья носит более умозрительный характер (если можно так выразиться), и было бы неправильно понять ее так, будто она дает конкретный рецепт и призывает к каким-либо действиям. Рано давать ответы там, где еще не поставлена бОльшая часть вопросов. А ведь иногда бывает важнее озадачиться вопросами. Подход, используемый в данной статье, не заменяет одну идеологию (скажем, консервативную) на другую (либеральную): покуда мы рассуждаем в этих рамках, мы будем плутать в лабиринтах противоречий. В статье предпринята некоторая (довольно слабая) попытка посмотреть на проблему с иной высоты. Как верно заметил Никита, идея христианского государства давно перестала существовать. Сегодня мы стоим перед лицом всего того наследия, которое нам досталось от веков "христианской культуры". Мы пытаемся снова осмыслить то, что было когда-то дано как Благая Весть, осмыслить свое место и предназначение. Поэтому я считаю нынешнее время благословением Божиим для христиан. Перед Церковью пожалуй впервые встает важнейший вопрос, вопрос определения собственной идентичности, поэтому не случайно 20 век был назван о. Георгием Флоровским веком экклесиологии. Экклесиология, на мой взгляд, - ключ ко многим проблемам, доставшимся нам от прошлого. Вопрос об идентичности Церкви, который собственно и является лейтмотивом статьи, упирается как раз в проблему соотношения веры и идеологии, патриотизма Небесного Отечества и патриотизма земного. И это один из частных случаев более общего вопроса: каким образом Церковь существует в мире, но она не от мира сего? В этой области заключался мой основной интерес.
Теперь по поводу конкретных примеров. Чтобы не писать слишком длинного комментария (а по каждому из ваших вопросов можно написать не одну статью), ограничусь примером преп. Сергия. Думаю, Вы понимаете, что нынешний образ преп. Сергия сложился под влиянием определенной идеологии, а именно идеологии Московского государства, победившего в борьбе с другими русскими княжествами. Авторитет преп. Сергия был велик, поэтому его поддержка была очень важна для молодого Московского княжества, положение которого еще долго было шатким. Со временем образ Преподобного мифологизировался, превратившись в олицетворение великодержавного строительства. Хорошо это иллюстрирует легенда об Ослябе и Пересвете, которых якобы преп. Сергий дал князю Димитрию. Этой истории, однако, нет в Житии преп. Сергия, а также в древнерусских памятниках поры Куликовской битвы. Этот вопрос подробно исследует В. Н. Топоров в своей книге "Святость и святые в русской духовной культуре", т. 2. Он показывает, что легенда появляется в более поздних произведениях "московского" круга, что и неудивительно, поскольку тогда уже определились победители и проигравшие. К самому преп. Сергию все эти спекуляции не имели никакого отношения. Я привожу этот пример не для того, чтобы призвать к демифологизации истории, нет. Я просто демонстрирую, как в историческом контексте под влиянием победившей идеологии происходит формирование того или иного образа. От каких-либо оценок здесь я воздерживаюсь.
Что касается вопроса Владимира об "Удерживающем", то насколько я помню, Святые Отцы относят это к Духу Святому. Но еще раз подчеркну, эти частные темы я бы не хотел обсуждать в рамках данной статьи.
Случайно обнаружил эту статью и был очень приятно удивлен тем, что есть в нашей церкви пишущие авторы, способные посмотреть на церковную жизнь изнутри. Развитие церкви не возможно без переосмысления ею своего бытия. Не искушая монаха Диодора похвалой, пожелаю ему дальнейших успехов на публицистическом поприще.
Спасибо за ответ!
Конечно, я не хотел сказать, что национальный признак выше всего прочего и свой по крови - для меня во всем прав. Нет и нет. Правда то, что Преподобный благословил на защиту угнетаемых, а не на беспощадное убийство (и, если не ошибаюсь, всегда делом чести русского человека было не убивать сдающегося в плен). С этим я согласен.
С другой стороны, нормальный здоровый патриотизм - это не то же, что национализм, хотя кто-то в этом может видеть одно и тоже. Я говорю о нормальном патриотизме, считаю что в нем нет ничего антихристианского (под нормальным патриотизмом я имею в виду вышеизложенную Вами иерархию ценностей). И прежде всего человеку нужно стоять за Истину с большой буквы, это четко прослеживается в Вашей статье.
Однако, что меня насторожило. В нестоящее время стираются все национальные границы, обрезаются все корни. Это происходит медленно, но верно. А за этим стоят большие опасности. Жаль, если долю в этом будет иметь Церковь. Почему я и сказал, что выводы не четкие. Статья предрасполагает читателя к самостоятельному извлечению выводов (совершенно противоположных). Какие выводы первоначально родились у меня, Вы, наверное, увидели? Вся опасность теории в том, что она воплощается в практике. Сегодня статья опубликована на сайте, а завтра ревностный вожатый, поняв ее по-своему, воплотит в детском лагере.
Уважаемый отец Сергий, спасибо Вам за ответ. Я теперь лучше понимаю Вашу мысль. Действительно, любую идею можно довести до крайности, но ведь на то христианам и заповедано искать среднего пути. Все же не совсем представляю, как практически можно воплотить в жизнь идеи о. Диодора. Он не делает выводов и не дает рекомендаций. Просто делится наблюдениями о том, что патриотические настроения (может быть, правильнее сказать, псевдопатриотические) зачастую у многих вытесняют понимание вселенскости и надмирности Православия. Интересно, что Вы пишите о том, что стираются национальные границы и уничтожаются корни. Мне, напротив, видится, что на сегодняшний день в православном мире наблюдается больший крен в сторону филетизма. Это особенно ярко наблюдается на уровне межправославных нестроений. Главным образом потому, что многие определяют себя прежде всего по национальному признаку, т.е. сначала я – русский, украинец, грек, потом уже – православный. (Опять хочу подчеркнуть, что не отрицаю ценность культурно-национальной принадлежности, лишь ее вторичность по отношению к православной.) Видеть это, конечно, тяжело, особенно, когда над миром надвигаются угрозы ислама и агрессивного либерализма. А мы в это время выясняем отношения между собой. Пожалуй, пока все мы не осознаем это как общую опасность, ничего изменить не удастся. Соглашусь с замечанием Никиты, что эпоха православной государственности закончилась. Нас будет все меньше и меньше, и, тем более, православным необходимо искать пути единения, а не провозглашать превосходство своих национальных традиций. Возможно, статья о. Диодора была воспринята мной с иного угла зрения, чем Вами. Еще раз, благодарю Вас.
Уже довольно дано об этом писал игумен Петр Мещеринов - http://kiev-orthodox.org/site/churchlife/1039/, http://kiev-orthodox.org/site/churchlife/1129/ - и пришёл к тем же выводам, что и м. Диодор. И я совершенно с этим согласен.
Идеология - это набор простых идей (простых, но не всегда примитивных), способных увлечь немалое количество людей. Увлечь страстно. Если говорить о святых и святости, то она, конечно, неидеологична. Точнее, идеология святых безстрастна и не может быть идеологией в нашем понимании. Однако, Церковь в большинстве состоит из больных, пастыри имеют дело со страстными, и поэтому Церковь имеет земную идеологию. И идеология Церкви менялась и меняется в зависимости от внешних условий, хотя идеологический "фундамент" остается неизменным - об этом фундаменте пишет отец Диодор. Отче, вы не боитесь своей статьей разбудить " профессиональных" патриотов, которые закидают Вас святоотеческими цитатами о любви к Родине и о том, что "только хороший гражданин земного государства способен стать гражданином Небесного". Вы догадываетесь, что "удельный вес" этих цитат значительно превзойдет вес Ваших апологий о ненависти к земному. Церковь всегда полагала земное как одно из средств ко спасению, т.к. отречение от мира и ненависть к нему под силу не всем. Церкви необходимо рекомендовать пастве в целом и каждому пасомому отдельно какое-то отношение к внешним субьектам и объектам в том случае, если они пока страстны и неспособны к безстрастному отношению к тому, что их окружает. отсюда и возникает церковная идеология. Эта идеология должна стать средством ко спасению для мирян, как, например, для неспособных к монашеству средством ко спасению может стать брак. Церковная идеология - это не мнение главы Церкви и не среднее арифметическое из высказываний иерархов. Церковная идеология определяется консенсус патрум. Но, к сожалению, консенсус патрум видится спустя как минимум столетие, потому что сейчас толком и не разберешь, кто есть патрум, а кто словоблуд, и всегда есть вероятность принять коитус (Господи, прости) за консенсус. Поэтому современная церковная идеология определяется голосом патриарха и иерархии. И, действительно, в этом виде современной церковной идеологией является умеренный патриотизм (и даже умеренный национализм). И, по моему мнению, это разумно. Ибо идеологической альтернативой патриотизму является, как уже было сказано в комментариях, агрессивный либерализм, который я бы назвал агрессивным гедонизмом. Культ любви к самому себе. Надо заметить, что в отличие от этой любви патриотизм, пусть и страстен, но все-таки воспитывает жертвенность (пусть страстную жертвенность). Патриотизм взращивает гордость, но при этом учит человека бороться со своим хочу, висеть на турнике, голодать и подвергаться лишениям, отказываться от своего имения и проч. Патриотизм побуждает человека к нравственности (пусть внешней). Из двух зол традиционно выбирается меньшее. Есть несколько способов умервщления страстей. Один из них, пользуясь образом совр. культуролога, это полностью избавиться от земных страстных чувств, чтобы человек оказался как-бы чистым листом, на котором Бог начертает затем Свои знаки (т.е. сформирует другие, небесные чувства - по св. Симеону, новому Богослову). Однако, из прославленных аскетов-практиков немногие согласятся с подобной "механикой". По Кассиану Римлянину, как Вы помните, возможно бороться с одной страстью с помощью другой, меньшей. И Феофан Затворник писал о том, что не нужно пытаться полностью уничтожить в себе те или иные страстные чувства и возможен "плавный" переход от этих чувств к добродетели. Не способена ли любовь к отечеству земному стать школой любви к Небу? Несовершенной школой, лишь начальной?
Дорогой о. Сергий. Все-таки предлагаю избавиться от некоторого радикализма в восприятии статьи. Вполне понимаю Ваши опасения в связи с утерей нынешним поколением молодых людей осознания своих корней, своего прошлого. Но это, по-моему, проблема ВСЕХ поколений. Лично я не боюсь за молодежь: она обретет свои корни, когда немного подрастет. Не следует всеми силами пытаться научить ее "правильным" (а по сути, своим собственным) ответам. Так получается, что каждое поколение самостоятельно обретает ответы, если искренно их ищет - и в этом бОльшая ценность, нежели в жесткой и авторитарной руке так называемых "взрослых" (т.е. людей, претендующих на знание правильных ответов). У Ф. Мориака есть хорошие рассуждения о том, что юность всегда неблагодарна. У юных - свой путь, и задача взрослых не в том, чтобы направить по своему пути, а в том, чтобы предоставить условия для самостоятельного возрастания. Потому что так действует любовь. Вообще, в статье меня больше волновал вопрос не об утрате своих корней русскими людьми, а об утрате своих корней христианами. Это гораздо более актуальная для Церкви проблема, нежели все остальные проблемы вместе взятые. Установление иерархии ценностей (которым занимается статья) никак не вредит, на мой взгляд, правильному отношению к патриотическому воспитанию и т.п. Когда говорится, что относительная истина, занимая место истины абсолютной, превращается в ложь, это никак не значит, что относительная истина не нужна: просто она возвращается на свое место (и тогда, соответственно, перестает быть ложью). Когда говорят, что надо думать головой, это ведь не значит, что другие части тела не нужны - у каждого из них своя функция в организме, и было бы неразумно на этом основании отрицать их относительную значимость. Так что даже чисто с формальной точки зрения в данной статье не предполагается никаких радикальных выводов. Поэтому ревностному вожатому, которого Вы привели в пример, надо просто начать думать головой, вот и все.:) Еще добавлю, что осознание верующими своей идентичности (причем, это актуально на всех уровнях церковного бытия), по моему глубокому убеждению, не только не помешает решению более частных проблем, таких как проблемы молодежной культуры, проблемы патриотического воспитания и т.д., но напротив, задаст перспективу для их решения на более глубоком уровне. Если христиане станут христианами чуточку больше, то это само собой снимет многие проблемы миссионерства и воспитания. Не в последнюю очередь это будет зависеть от того, чьими проблемами Церковь будет озабочена: своими или чужими? Я думаю, что решение "своих" (внутренних) проблем, или хотя бы осознание их (потому что до решения здесь еще очень далеко) будет способствовать исходу из того духовного кризиса, в котором находится общество. В конечном итоге, это принесет пользу не только Церкви, но и России. Вот видите, я все же заговорил «практическим языком», хотя это и кажется мне преждевременным и бессмысленным при нынешнем положении вещей.
Св. праведный воин Феодор воевал все же не за "нацию", а за православную Империю, за Третий Рим. А вот идеи "национального возрождения", в том числе - и греческие, изначально, насколько я понимаю, были тесно связаны с масонством и вдохновлялись именно им. Как можно увидеть, именно тогда, в 19 веке создавалось понятие о "нациях" как о политических субъектах, имеющих какие-то "права". К сожалению, сегодняшний "патриотизм", замешанный на племенном, этническом начале, запустил свои щупальца и в сознание многих православных людей, и в саму церковную жизнь - результатом чего стало формирование "национальных" Церквей. Последний пример - украинские раскольники, которым тоже "ридной веры" захотелось. Но мне кажется, что любая родовая, племенная вера, вера "для своих" - есть по сути язычество. Если мы будем патриотами Третьего Рима, Империи, а не "нации", племени и рода - тогда, наверное, будет возможность избежать множества искушений.
На мой взгляд, примеры в статье очень натянутые и есть множество подмен. Например:"Возненавидев себя ради Бога, родных и близких — ради Церкви, земное отечество — ради Отечества Небесного, христианин наполняет земное небесным просвещением..." Можно ненавидеть земное и противопоставлять ему небесное, но "возненавидеть земное Отечество ради Отечества Небесного" - это абсолютно не официальный православный взгляд (см. напр. Основы социальной концепции РПЦ"). Сразу же вспоминаются слова автора статьи:"Дьявол есть лжец и отец лжи (Ин 8, 44). Поэтому главным его орудием в борьбе с Христовой Церковью является ложь"...
Для верующего человека патриотизм является исполнением двуединой заповеди о любви к Богу и ближним (Мф. 22, 37-38; Мк. 12, 30; Лк. 10, 27).
Земное Отечество в понимании православного человека было местом его приготовления для вступление в Отечество Небесное, как об этом говорил святой праведный Иоанн Кронштадский: «Помните, что Отечество земное с его Церковью есть преддверие Отечества Небесного, потому любите его горячо и будьте готовы душу свою за него положить» . «Тот лучший слуга царев и надежнейший защитник Отечества, кто в верном Богу сердце, в чистой совести носит верную надежду Отечества Небесного», – пишет святитель Филарет (Дроздов). Напротив: «Худой гражданин царства земного и для Небесного Царства не годен» .
Поэтому христианин, защищая свое государство, исполняет заповедь о любви к Богу, т.к. выполнение гражданских обязанностей для православного человека представляется образом главного, вечного служения Царю Небесному. Недобросовестное прохождение службы, без усердия и любви к своему государству является грехом, потому что «земная служба есть испытательная, приготовитель¬ная служба к служению на небесах» .
О неразрывной связи веры и любви к Родине говорит и патриарх Кирилл: «Убежден, что источником подлинного мужества и несгибаемой стойкости воинов может быть только вера в Бога и любовь к Родине. Эти два начала неразрывно связанны, ибо обретение Родины немыслимо без обретения веры. Вера возвышает воинское служение до служения Богу. Подлинный патриотизм может жить только в той душе, которая способна благоговейно чтить святыни своего народа. Истинная вера рождает истинный патриотизм".
Воин, защищая свой народ как хранителя вековой православной культуры и благочестия, защищает также и все другие народы, населяющие государство, в чем заключается исполнение заповеди о любви к ближнему. При этом ближний не обязательно должен разделять наши религиозные убеждения, хотя ближним от этого он не перестает быть, чему учит нас притча Христа о добром Самарянине (Лк. 10, 25-37). Слова апостола Павла «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1 Тим. 5, 8) возводят заповедь о любви к своим согражданам для их защитника в степень обязательного нравственного долга .
Истолковывая данное выражение апостола, священник Григорий Дьяченко делает вывод: «Добрый христианин не может не быть вместе и верным сыном Отечества своего, равно как и наоборот – недобрый сын своей отчизны не может быть вполне верен своей вере».
Церковь учит, что место рождения человека и само время его жизни предназначается волей Божией. Бог «произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитанию» (Деян. 17, 26). Апостол Павел пишет, что Бог Отец есть творец всякого отечества на «небесах и на земле» (Еф. 3, 15). Поэтому «дерзкий ропотник против Отечества своего есть вместе ропотник против Бога». Таким образом, наше земное Отечество дается Тем же, Кто дает нам отца. Поэтому предпочитать своему Отечеству другие государства – все равно, что не любить своих родителей и оказывать предпочтение к посторонним лицам.
Для русского православного человека такой поступок особенно неприемлем, потому что родная земля для него – святыня, за которую мученически проливали свою кровь множество поколений наших предков и из которой воссияло не малое количество угодников Божиих. (понимаю, что для автора статьи это не аргумент).
Многие примеры святых Ветхого и Нового Заветов свидетельствуют о их горячей любви к отчизне и соотечественникам.
В Ветхом Завете одним из таких примеров была любовь святого пророка и Бытописателя Моисея к своему народу. Когда последний впал в грех идолопоклонства, пророк умолял Господа: «Прости им грех их. А если нет, то изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал» (Исх. 32, 32).
В Новом Завете пример такой же полной искреннего самоотвержения любви к соотечественникам являет апостол Павел. Скорбя о неверии своего народа во Христа, он пишет: «Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим. 9, 3). Видеть гибнущих в грехе неверия соотечественников – для апостола есть тяжелая мука, и ради их спасения он желает пожертвовать своим личным, вечным спасением. Хотя, по словам епископа Кассиана, греческий глагол évhomen(по-русски: я желал бы, по-славянски точнее: молил бых ся) выражает неисполнимое пожелание , так как апостол знал, что от Христа его не может отлучить никакая сила (Рим. 8, 35-39).
Если обратиться к примеру Самого Господа Иисуса Христа, то здесь мы увидим удивительную высоту любви к своей земной родине и соотечественникам. Несмотря на злобу и неблагодарность иудеев, Христос совершает множество чудес: исцеляет больных, воскрешает мертвых. При этом все эти события происходят в стране, о которой Сам Спаситель говорил, что «Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову» (Мф. 8, 20; Лк. 9, 58). И при самом распятии Христос молится за иудеев, которые предали Его на эту страшную казнь (Лк. 23, 34), такова совершенная любовь к родной Отчизне и своему народу.
Христиане первых веков глубоко чтили деятельный патриотизм и гражданский долг. Единичные возражения против службы в армии у некоторых христианских писателей III века (Оригена и Тертуллиана) были основаны на чрезмерном развитии неприемлемого для христиан культа императора в армии, который требовал от солдат почитания изображений и статуй императора как бога . Кроме того, армия зачастую выполняла функции уничтожения христиан в государстве. Тем самым возникла проблема, связанная с повиновением: христиане желали быть добрыми гражданами, признающими власть императора как божественное установление, но гражданские власти лишь уполномочены Богом, высшая же власть, которую должно признавать, принадлежит Ему. Следовательно, христианам совсем нетрудно подчиняться приказам земной власти, если они не идут вразрез с велениями Бога. В последнем случае им, по примеру апостола Петра (Деян. 4, 19), следовало слушать более Бога, нежели людей.
Именно такой подход епископ Евхерий Лионский предложил солдатам Фиванского легиона: как солдаты они должны были подчиняться императору, но как христиане они обязаны перед Богом не творить зла. Они не желают преследовать невинных христиан, потому что над ними в первую очередь Господни знамена, а потом уже знамена царские. «Ибо, – говорили они царю, – разве мог бы ты верить, что мы сохраним верность вторым знаменам, если изменим первым?» .
Каноническое послание святителя Григория Чудотворца (†270), написанное по поводу вторжения варваров в Понтийскую область, настаивает на отлучении от церковного общения христиан, которые во время бедствия перешли на сторону врага и «принимали участие в нападении, забывши что они были понтийцами и христианами». Данное правило вошло в Канонический кодекс Православной Церкви .
После легализации императором Константином Великим христианства в 313 году христиане стали воспринимать свою земную державу как хранительницу истинной веры и лишь более ревностно исполняли свои обязанности граждан, не исключая главного – любви к своему Отечеству, о чем свидетельствуют слова святителя Амвросия Медиоланского (†397): «Всякий почитает более приятным избавить от гибели Отечество, чем [печалиться] о собственных опасностях: он думает, что гораздо славнее посвятить отечеству свой труд, чем, пребывая в покое, проводить жизнь, пресыщенную наслаждениями»...
Можно приводить множество и других примеров.
Но, на мой взгляд, важно сказать о РАДИКАЛЬНОСТИ автора статьи.
Представляется, что проблема довольно серьезная. В одной аудитории недавно была полемика о поведении христианина на войне. Так вот, большинство православных высказалось за то, чтобы "взять с собой на тот свет, по крайней мере, одного захватчика". В этом, с их точки зрения, состоит нравственный подвиг.
С другой стороны, в статье, хорошо и основательно написанной, очевидно присутствует слабое место. Автор говорит вскользь: "Идеология есть приоритет общего над частным". По его мнению, "любая идеология использует идею общности — и укрепляет ее — ради того, чтобы обеспечить стабильность тому институту или той системе, которую данная идеология обосновывает". Это так. Но не стоит хоронить общность из-за идеологии. "Общность" как таковая - куда более объемное понятие, которое не обязательно принадлежит к сфере идеологии. Целеполагание христианства по-своему также предполагает прорыв через частное к общему. Вопрос в том, чтобы патриотизм не становился самодовлеющим, направленным на "стабильность института". Чтобы он продолжал выражать живое движение христианского сердца к жертве за други своя и в меньшей степени принимал в расчет политические резоны. Вот этого и хотелось бы искренне пожелать автору: чтобы в наш век, прямо скажем, не очень расположенный к идее общности, размышления православного инока не служили в очередной раз к разобщению и замыканию в частной позиции. Еще раз спасибо за публикацию.
Показательно, что в последних комментариях патриотизм связывается с противостоянием внешнему врагу. Предлагается даже воздвигать православную Империю. Только вдруг кто-то не захочет входить в такую Империю? Начнете насильно оправославливать и руссифицировать? В современном мире такая идеология лишь приведет к страшнейшим противостояниям. С тем же, например, исламским миром, который считает свою религию истинной, а также, что обращать «неверные» народы надо именно силой. Уж что-что, а висеть на турнике, голодать и подвергаться лишениям мусульмане умеют. США Бен Ладена восьмой год ловят, да и СССР загубил тысячи жизней в Афганистане. И как же можно думать, что культивацией одного порока можно искоренить другие? Тем более гордыни – корня всех зол? Ведь все отцы пишут, что духовное возрастание надо начинать с искоренения в себе гордыни, что при сохранении гордыни развитие остальных добродетелей опасно. А у Вас получается, что аскетика и самоотречение выше смирения и любви. Не это ли и есть кратчайший путь к фанатизму? Ведь именно гордыня в сочетании со способностью к самоограничениям является наиболее разрушительной. Человек, убежденный в своей правоте, никогда не захочет понять другого, а лишь будет полагаться на свои силы, чтобы сокрушить всякого, кто с ним не согласен. Почему бы вместо того, чтобы искать внешних врагов, не обратить патриотизм на дела любви в самом Отечестве? Достоевский и Чехов часто отмечали, что любить человечество, идею всегда легче, чем любить конкретного человека. Почему бы вместо того, чтобы висеть на турнике, прыгать с парашютом или, хуже того, выслеживать масонов, не помогать брошенным детям и старикам, многодетным семьям, строить дома для бедных? На этих делах и воспитывать самоотречение. Конкретные дела любви принесут больше пользы Отечеству, чем любая идеалогия.
К предыдущему комментарию: патриотическое воспитание должно быть постоянно и неразрывно связанным с духовно-нравственным. Не думаю, что кто-то из православных согласится вначале воспитать воина (в рамках православных лагерей), а затем попробовать его воцерковить. Если допустить это, то действительно легко можно духовно повредить воспитанников. Но, думаю, мысль статьи правильная: необходимо чётко выстраивать в нашем сознании иерархию ценностей: превыше всего - исполнение Христовых заповедей, а служение отечеству земному - дело второе, могущее вступать в противоречие с первым и не дающее само по себе спасение. Поэтому, разумно священникам не только не проливать кровь, но и не становиться инструкторами по военной и физической подготовке, не размениваться на земное, а исполнять свой пастырский долг, превосходящий всякое иное служение. Тем более, у нас и так острейшая нехватка пастырей.