Православные инквизиторы в России (1721–1727 гг.)

История инквизиции в католической Европе давно стала одним из ярких эпизодов, известных и исследователям, и широким кругам читателей. О существовании инквизиторов в православной России помнят лишь исследователи, специализирующиеся на истории Церкви синодального периода.

Научных публикаций по этой теме мало. Наиболее фундаментальной до сих пор остается обширная статья профессора Санкт-Петербургской духовной академии доктора церковного права Тимофея Васильевича Барсова «О светских фискалах и духовных инквизиторах», изданная в 1878 г.^[1] Целью его исследования было сравнение правовых основ и практики деятельности этих институтов. Т. В. Барсов считал институт инквизиторов в целом полезным учреждением, способствовавшим усилению надзора за исполнением законодательства, но не воспринятым обществом и не получившим должной поддержки от официальных органов^[2].

В контексте изучения истории Московского епархиального управления некоторые сведения о Приказе инквизиторских дел, существовавшем в Москве и связанном в своей деятельности с Московской духовной дикастерией, приводятся в статье В. В. Олевской^[3]. Сравнению российских и европейских католических инквизиторов посвящена студенческая публикация И. П. Зимакова^[4].

Изучение истории инквизиторов в России затрудняет сохранность источников. Институт инквизиторов просуществовал недолго и после ликвидации в 1727 г. все бумаги его центрального органа — Приказа инквизиторских дел — должны были поступить в Московскую синодальную канцелярию, архив которой сохранился только с 1730 г. В архивном фонде канцелярии Синода (ф. 796 в РГИА) остались документы, связанные с рассмотрением в Синоде доношений из Приказа инквизиторских дел, и следственное делопроизводство по доношениям на провинциал-инквизиторов. В фондах монастырей и архиерейских домов различных региональных архивов тоже могут содержаться отдельные документы, связанные с деятельностью инквизиторов в 1722–1727 гг., однако их выявление весьма затруднено, поскольку они редко фиксируются в описях этих весьма обширных собраний. Найденные в фондах Тобольской и Вятской духовных консисторий и Далматовского Успенского монастыря материалы использованы в данной статье.

Учреждение института инквизиторов

Институт инквизиторов появился в 1721 г. в процессе организационного оформления устройства и деятельности Святейшего Правительствующего Синода как Духовной коллегии. Вскоре после учреждения Синода (25 января 1721 г.) последовал его «приговор» от 1 марта того же года об учреждении должностей протоинквизиторов и инквизиторов. Первоначально создавались должности двух протоинквизиторов — в Петербурге при Синоде и в Москве при Церковном духовном правлении, каждый из которых должен был иметь по два помощника-инквизитора. В епархиях учреждались должности инквизиторов (впоследствии называемых провинциал-инквизиторами) и упоминалось об учреждении инквизиторов «в Великороссийских городах». Назначать инквизиторов всех уровней полагалось из «духовных персон», предпочтительно из «монашеского чина». Приговор предписывал составить реестр таким лицам, «в приказных делах искусным и должность того звания исправить могущим» и представить его на рассмотрение Синода^[5].

Две недели спустя, 15 марта, синодальным указом были определены протоинквизиторы: в Петербурге иеромонах Макарий (Хворостин, в источниках и историографии встречается также фамилия Хворостинин), а в Москве — иеродиакон Пафнутий (Олисов)^[6]. Полномочия между ними были разделены по территориальному принципу: иеромонах Макарий должен был определять инквизиторов и руководить ими в Петербурге, Новгородской, Псковской, Вологодской, Устюжской, Холмогорской, Вятской и Сибирской епархиях^[7], иеродиакон Пафнутий — в остальных (более южных) епархиях, Москве и Синодальной области.

Указом Синода от 9 апреля 1722 г. иеромонах Макарий был отстранен от протоинквизиторской должности, а все полномочия сосредоточены в руках иеродиакона Пафнутия. Синод приводил две причины такого решения. Первая состояла в разном усердии в службе, проявленном протоинквизиторами: Макария Синод усмотрел «во звании его недействительна», а за Пафнутием отметил «ревностное усердие и действительную звания его отправу». Вторая причина состояла в стремлении Синода устроить институт инквизиторов по подобию фискалитета в светских государственных учреждениях, во главе которого был поставлен один обер-фискал^[8].

Если судить по сохранившимся историческим свидетельствам, иеромонаха Макария сложно обвинить в недостатке усердия. Он был из числа флотского духовенства, в 1719 г. был назначен в порт Ревеля и находился на корабле «Рафаил». С 7 сентября 1720 г. Макарий был определен на службу в собор св. Андрея Первозванного на острове Котлин (Кронштадт), одновременно ему поручалось временное управление духовными делами во всех церквях Котлина^[9]. Следовательно, он имел опыт не только иеромонашеской службы, но и церковно-административный. После возвращения на свою должность в котлинский собор священника Петра Иванова, уволенного в Белгород до 1 января 1721 г., Макарий 4 марта подал в Синод прошение об увольнении его от этих обязанностей^[10]. На момент назначения протоинквизитором (15 марта) он указан иеромонахом Александро-Невского монастыря в Петербурге.

После назначения протоинквизитором встал вопрос, где и на какие средства ему жить. Синод, объявив указ о назначении 19 апреля 1721 г., никаких распоряжений о квартире и жаловании не сделал. В июле Макарий подал доношение в Синод, прося назначить квартиру для него и двух положенных ему помощников-инквизиторов и жалованье. Только 11 августа Синод предписал выдать ему 100 руб. «в зачет из Синода от предбудущего его из штрафных денег определенного получения», причем ни о квартире, ни о выдаче жалованья впредь не говорилось. Другому же протоинквизитору, Пафнутию, иеродиакону того же Александро-Невского монастыря, назначенному в Москву, еще 19 июля было выдано 100 руб. подъемных и определено местопребывание в Московском Даниловом монастыре, куда он был назначен настоятелем с наименованием строителем, а двум положенным ему помощникам–инквизиторам отведено проживание в бывшем патриаршем доме и содержание наравне с другими иеромонахами^[11].

Получив даже эти 100 руб., Макарий сразу занялся подбором помощников. 14 августа он подал доношение в Синод об определении к нему инквизитором иеродиакона Александро-Невского монастыря Венедикта (Коптева), который и получил назначение 23 августа^[12]. 31 августа Макарий просил Синод назначить вторым помощником монаха Троице-Сергиева монастыря Иосифа (Кулебакина) и прислать его как можно быстрее с синодальным указом^[13]. Назначение от Синода монах Иосиф получил, но не приехал и к 13 сентября^[14].

Для ведения дел к Макарию из Синода были присланы двое приказных служителей, но они были молоды и неопытны и даже писать не умели. 31 августа он подал доношение в Синод с просьбой «определить ему контору», прислать вместо имеющихся двоих пятерых подьячих (одного «средней статьи» и четверых молодых). Однако Синод 17 октября приговорил конторы не назначать, поскольку и у светского обер-фискала нет особой конторы, а подьячим оставаться прежним, «потому что, за недостатком подьячих в Синоде, заменить их некем». «Трактамент» подьячим устанавливался равный с подьячими при светском обер-фискале^[15].

20 сентября Макарий снова обратился в Синод с доношением, в котором указал, что в Петербурге ему удалось выбрать провинциал-инквизитора только в Новгородскую епархию, а для шести других, порученных его ведению, в Петербурге найти подходящих кандидатур не удалось. Макарий надеялся найти их в монастырях этих епархий и просил разрешения Синода на поездку туда и решение организационно-финансовых вопросов: выделение прогонов для себя и выбранных им к инквизиторским должностям лиц, а также выдачу «послушных указов» к епархиальным архиереям, которые должны были способствовать в выборе местных инквизиторов. Синод дал только послушной указ, в котором предписывалось «выбирать в епархиях в монастырях из братства из добрых монахов и достойных тому званию, кроме начальствующих»^[16]. Были ли сделаны Синодом распоряжения о выделении прогонов — неизвестно, а расстояния до епархиальных центров, самым дальним из которых был Тобольск, были немалые.

Поездка Макария по епархиям, видимо, так и не состоялась по причине отсутствия средств. 13 ноября он снова просил Синод выделить ему квартиру и назначить годовое жалование, усматривая явную несправедливость по сравнению с протоинквизитором Пафнутием и светским обер-фискалом. Пафнутий имел в своем распоряжении ресурсы Данилова монастыря, владеющего вотчинами и крестьянами, для ведения протоинквизиторских дел были выделены палаты в патриаршем доме с обеспечением дровами и прочими потребностями, с жильем для помощников-инквизиторов и подьячих, не испытывал нужды ни в лошадях, ни в проводниках, ни в рассыльных и подьячих в поездках. Светскому обер-фискалу Нестерову с 1721 г. назначено годовое жалование от Сената 240 руб. и 120 четвертей хлеба. Явно обиженный Макарий просил Синод либо выделить ему квартиру и определить годовое жалование, либо уволить его от должности и отпустить в какой-нибудь монастырь в братство^[17]. Синод не счел нужным удовлетворить справедливую просьбу иеромонаха Макария, предпочтя обвинить его в недостаточном усердии и действительно отправить в монастырь. Уже 13 января 1722 г. Синод приговорил посвятить Макария в сан игумена и отправить его немедленно настоятелем в Череповский Воскресенский монастырь Белозерского уезда. Это была откровенная ссылка.

Череповский (Череповецкий) Воскресенский монастырь, находившийся у слияния рек Ягорбы и Шексны, хотя и считался патриаршим домовым, был тогда местом гиблым. У монастыря были вотчины и крестьяне (к 1678 г. 330 крестьянских и бобыльских дворов), однако условия жизни в обители были непростые и некоторые определенные туда настоятели просто сбегали из монастыря. Так, в 1721 г. из монастыря под предлогом закупки железа для строительства церкви уехал игумен Гавриил, пробывший в нем всего полтора года, написавший уже с дороги братии «отказное письмо», в котором сообщил, сославшись на болезнь, что в «монастыре у них игуменом ему быть не в мочь». Братия не смогла выбрать нового настоятеля и делегировала двух монахов — Иоанна и Герасима — в Москву, чтобы они там присмотрели достойного иеромонаха и ходатайствовали перед Синодом о его назначении в игумены. Иоанн и Герасим в Москве «выбрали и излюбили» иеромонаха Герасима из Троицкого Николаевского монастыря города Гороховца и подали в Синод 11 января 1722 г. ходатайство о его назначении в Череповский монастырь, но Синод 13 января приговорил посвятить в игумена Макария и отправить туда немедленно, избранного же Иоанном и Герасимом Герасима определить в Александро-Невский монастырь на место Макария. Совершить посвящение Макария в игумена предписано было епископу Вологодскому и Белоезерскому Павлу^[18].

Посвящение состоялось в Петербурге 18 марта 1722 г., 20 марта Макарию выдали синодальный указ с предписанием принять монастырское имущество по описи, а братству быть у него в послушании, 22 марта выдали паспорт для проезда в монастырь. Макарию пришлось просить Синод выдать ему 25 руб., которые он вынужден был взять в долг, чтобы собраться в дорогу, которые ему и разрешили получить из казны Александро-Невского монастыря^[19].

Продержался игумен Макарий в Череповском монастыре недолго. Уже 22 мая он уехал из обители в Вологду и подал прошение в Синод о переводе его в другой монастырь, описав условия, в которые попал: «…при том монастыре в близости воровские люди и разбойники, ходя многолюдством, не токмо ночным временем, но и в день, села и деревни огнем жгут и в них обывателей грабежом до остатку разоряют, а иных и до смерти убивают». Макарий сообщил, что разбойники и прежде разоряли монастырь, сожгли монастырское село Федосьево, убили несколько человек, угрожали и ему лично. Под стать разбойникам Макарий оценил братию и монастырских крестьян, назвав их людьми самыми злыми и коварными. Вологодский епископ Павел, посвящавший Макария в игуменский сан, поддержал его просьбу перед Синодом, предложив перевести его в Иннокентиевский монастырь Вологодской епархии, в котором не было настоятеля. Смягчившийся Синод 4 июля 1722 г. разрешил перевод игумена Макария в Комельский Спасо-Преображенский Иннокентиевский монастырь^[20].

Второй протоинквизитор, назначенный в Москву иеродиакон Пафнутий, оставшийся с апреля 1722 г. единственным, пробыл на этой должности вплоть до своей кончины. Иеродиакон Пафнутий известен в историографии прежде всего как духовный писатель, полемист с религиозными вольнодумцами^[21]. В миру Петр, сын торгового человека гостинной сотни Алексея Якимова Олисова, был серебренником по профессии. Став шурином лекаря Дмитрия Евдокимова Тверитина, распространявшего религиозные идеи, отличающиеся от принятых в русском православии и имевшие некоторое сходство с протестантскими, Петр поначалу примкнул к кругу его последователей, но потом усомнился в них. Около 1703 г., еще в молодом возрасте, он вернулся к православным взглядам, бежал из дома и принял монашеский постриг в Переславль-Залесском Николаевском монастыре. По мнению Е. Б. Смилянской, Петр Олисов еще до принятия пострига, около 1702 г. (до 1710 г. точно) написал свой полемический трактат «Рожнец духовный», воспроизводивший устные диспуты с Дмитрием Тверитиным. Это сочинение Петра (в монашестве Пафнутия) Олисова, хотя и оставалось в рукописной форме, было известно и востребовано^[22]. Следствие о «ереси» Дмитрия Тверитина и его последователей велось с 1713 по 1724 гг., уличал в еретических взглядах на следствии Тверитина и его сторонников и Пафнутий^[23], приехавший в 1710 г. в Москву уже в сане иеродиакона. По просьбе настоятеля Александро-Невского монастыря Петербурга архимандрита Феодосия (Яновского) именным указом Петра I Пафнутий был переведен в этот монастырь. После учреждения Синода Феодосий (Яновский), хиротонисанный в начале 1721 г. в архиепископа Новгородского и Великолуцкого, стал первым вице-президентом Синода. Петербург входил в это время в состав Новгородской епархии, архиепископ проживал в Петербурге и оставался настоятелем Александро-Невского монастыря^[24]. Вероятно, кандидатуры двух первых протоинквизиторов — насельников этой обители Макария и Пафнутия — были предложены им.

Иеродиакон Пафнутий проявил организаторские способности в новой должности и личный энтузиазм в подаче доношений. Еще до получения назначения протоинквизитором, в марте 1722 г. он донес Синоду, что наместник Александро-Невского монастыря иеромонах Варлаам высказывал желание лишить жизни архиепископов Новгородского Феодосия и Псковского Феофана^[25]. В сентябре того же года он доносил Синоду об оставшихся, вопреки указу, в московских Успенском соборе и церкви Двенадцати апостолов патриарших посохах^[26]. В октябре он донес Московскому Духовному приказу, что игумен Новинского монастыря Сильвестр не совершал молебствия в дни различных торжеств, связанных с особами царского дома^[27]. В апреле 1722 г. Пафнутий донес Синоду, что в вотчинах Данилова монастыря, строителем которого он назначен, в 1719 и 1721 гг. утаили при составлении ревизских сказок многих взрослых крестьян и новорожденных мальчиков, опасаясь рекрутского набора, и представил список утаенных^[28].

Особое внимание Пафнутия привлекали дела о раскольниках. По распоряжению Синода в июле 1721 г. он был назначен одним из экспертов, рассматривавших предложенный московскими священниками Иваном Феоктистовым и Никифором Михайловым проект, «как можно раскольническую прелесть познать и исследовать кратко», который позволил бы, по мнению авторов, за два года выявить всех старообрядцев в стране^[29]. В начале 1722 г. он донес Синоду, что указ 1716 г. о проведении переписи раскольников и неисповедавшихся и о сборе с них штрафных денег и двойного оклада исполняется только в Москве, Нижегородской, Новгородской и Псковской епархиях. Синод 21 февраля того же года предписал всем епархиальным архиереям представить сведения о количестве раскольников и неисповедавшихся, о размере штрафов и окладов, взятых с них, и о том, на что потрачены собранные деньги и где хранятся оставшиеся суммы^[30].

Дата кончины протоинквизитора Пафнутия не выявлена. В январе 1723 г. он уже упоминал о своих «болезнях»^[31], а 20 мая 1724 г. Синод назначил на место умершего Пафнутия нового, последнего протоинквизитора — иеромонаха Аввакума (Покровского) с одновременным посвящением его в сан игумена в Угрешский Николаевский монастырь^[32].

О протоинквизиторе Аввакуме известно мало. В июле 1721 г. в документах Синода он упоминался как псковский провинциал-инквизитор, с декабря 1722 г. — как инквизитор в Приказе инквизиторских дел, синодальный указ 20 мая 1724 г. говорит, что в протоинквизиторы он производится из должности обретающегося при Синоде первейшего провинциал-инквизитора^[33].

При учреждении института инквизиторов 1 марта 1721 г. было указано, что в своей деятельности им следует руководствоваться инструкцией, которая будет дана после утверждения их реестра^[34]. При персональном утверждении протоинквизиторов 15 марта того же года снова упоминалось о намерении дать им инструкции^[35]. Сведения, что инструкции были даны и Макарию, и Пафнутию, содержатся в ведении сибирского провинциал-инквизитора Арсения (Иевлева)^[36] и в доношении настоятеля Александро-Невского монастыря в Петербурге в Синод^[37]. В архиве Синода сохранилась только инструкция Пафнутию, датированная при публикации 1721 г.^[38], вероятно, она была дана вскоре после 15 марта, а текст инструкции Макарию был идентичен. После того как были избраны провинциал-инквизиторы и инквизиторы (хотя и не все), 12 декабря 1722 г., эта же инструкция была названа инструкцией всем инквизиторам и разослана провинциал-инквизиторам и инквизиторам^[39].

Инструкция определяла назначение института инквизиторов, порядок их выбора и утверждения, порядок взаимодействия инквизиторов различного уровня между собой и с другими представителями церковной и государственной власти, устанавливала круг дел, подлежащих ведению инквизиторов, их полномочия и источники материального обеспечения. Назначение инквизиторов инструкция определяла как реализацию в ведомстве Синода тех задач, которые в светских учреждениях выполняют фискалы. Упоминалось предписание Духовного регламента: «…у надсмотрения всякого духовного действия, какого б звания оное ни было, во всех епархиях всего Великороссийского государства надлежит быть духовным фискалам», а самому протоинквизитору вменялось в обязанность «надлежащие по сей инструкции действа чинить во всем государстве, по примеру обретающегося у гражданских дел обер-фискала»^[40]. Стоит заметить, что в Духовном регламенте не использовался термин «инквизитор», говорилось только о духовных фискалах.

Объясняя назначение инквизиторов, инструкция ссылалась на Генеральный регламент и Воинский устав, считая данные там характеристики фискалов в государственных учреждениях вполне применимыми к фискалам духовным. Из Генерального регламента воспроизводилась формулировка: «Каждому Коллегию надлежит своего фискала иметь, которой должен смотреть, чтоб все порядочно по данным регламентам и указам управляемо было правдою и доброю ревностию…» Из Воинского устава приводилась более развернутая формулировка функций фискала: «Должность же есть сия: 1) Фискал есть смотритель за каждым чином, так ли всякой должностью истинною служит и в прочих делах, врученных ему, поступает; для чего надлежит ему все права и артикулы твердо знать и их непрестанно при себе иметь. Также надлежит всем командирам всякие указы фискалам приобщать явные при отдании, тайные ж по исшествии действа, дабы фискалы могли лучше должность свою исправлять и преступителей уставов и указов обличать. 2) Он долженствует во всех безгласных делах и всяких преступлениях, какого они имени ни были, доносить в неисполнении должности и преступлении и о утрате и небрежении казны и прочего и виноватых позывать на суд и обличать…»^[41]. Завершалась инструкция напоминанием о том, что «протоинквизитору, провинциал-инквизиторам и инквизиторам тщатися всеусердно подобает, дабы в действии своем показали себя исправными, из чего б могла возрасти польза Святей Церкви, и государственная и народная, за что награждены будут Его Императорского Величества милостию по мере верных их заслуг»^[42].

Институт инквизиторов, как и светских фискалов, создавался как иерархически организованный: при Синоде протоинквизитор, в каждой епархии — провинциал-инквизитор, в монастырях и городах — инквизиторы. Протоинквизитора назначал Синод, протоинквизитор должен был «избирать» провинциал-инквизиторов, а те — инквизиторов на местах. Провинциал-инквизиторов протоинквизитор должен был либо представлять лично в Синод, либо объявлять о них письменными доношениями. Об утвержденных Синодом провинциал-инквизиторах должны были посылаться указы архиереям и инструкции инквизиторам. Выбранные в монастырях и в городах провинциал-инквизиторами лица должны быть представлены епархиальным архиереям и тоже получать инструкции от провинциал-инквизиторов. Инквизиторы всех уровней при назначении должны были давать присягу на Евангелии. Протоинквизитор назначался из числа монашествующих, провинциал-инквизиторов тоже было предписано «из монашеского чина избирать доброжительных и в таком звании действительными быть могущих, паче же чистосовестных и правдивых людей». Относительно инквизиторов на местах указаний, что они должны быть именно из «монашеского чина», в инструкции уже не было, хотя в синодальном указе 1 марта 1721 г. предписывалось составить реестр кандидатов на должности инквизиторов всех уровней «ведомым из монашеского чина лицам, в приказных делах искусным и должность того звания исправить могущим»^[43]. Инструкция особое внимание уделяла нравственным качествам избираемых лиц: «Смотрел бы протоинквизитор беспорочных человек, и из тех в провинциал-инквизиторы избирал; тож смотрели бы и провинциал-инквизиторы во избирании инквизиторов, а наипаче всего смотреть над оными, которые сами на инквизиторство набиваются, каковых за тем до такого звания допущать отнюдь не надлежит»^[44].

Избрание и утверждение инквизиторов

После того как протоинквизиторам была дана инструкция, Синод сделал некоторые уточнения порядка избрания и утверждения инквизиторов. Указом от 31 марта 1721 г. еще раз было подтверждено, что кандидатов на должности инквизиторов в Москве высылать на утверждение в Синод не надо, их утвердит в должности протоинквизитор Пафнутий^[45]. 19 июля 1721 г., решая организационные вопросы, связанные с переездом протоинквизитора Пафнутия в Москву, Синод сделал еще несколько уточнений. Так, кроме ранее планируемых ему в помощь двух инквизиторов из монашествующих, теперь он мог выбрать еще троих из «мирского священства». Эти пятеро инквизиторов составили Приказ инквизиторских (в документах встречается также формулировка «протоинквизиторских») дел, в который и должны были поступать все доношения провинциал-инквизиторов. В прямое ведение протоинквизитору Пафнутию и его помощникам должны были отойти и другие монастыри бывшей Патриаршей области, находившиеся вблизи от Московского Данилова монастыря. Уточнялось, что инквизиторы из монашества должны определяться по одному человеку в «степенные монастыри», а в городах — по одному инквизитору из «мирского священства» в каждый заказ. В епархии, находившиеся под управлением архиереев, назначалось по одному провинциал-инквизитору (подобно тому как существовали в провинциях светские провинциал-фискалы), который должен был жить при архиерейском доме или в одном из местных степенных монастырей. Предусматривалась и возможность назначения одного инквизитора «ко многим монастырям»^[46]. Таким образом, инквизиторы уже предусматривались не в каждом монастыре, а в «степенных», наиболее чтимых^[47].

В доношении Синоду от 13 сентября 1721 г. протоинквизитор Макарий (Хворостин) писал, что, не имея возможности найти в Петербурге годных к определению в инквизиторы в шесть северных епархий, «во оные епархии для изобрания инквизиторов от вашего святейшества приказано ехать мне, не упуская времени». Макарий просил Синод дать ему «послушной указ» к архиереям, чтобы они не препятствовали Макарию отбирать в инквизиторы монахов любого «звания», если он сочтет их достойными «к инквизиторским действиям». Синод разрешил ему выбирать «из добрых монахов и достойных тому званию, кроме начальствующих»^[48].

Доношение в Синод протоинквизитора Пафнутия в январе 1723 г. свидетельствует о том, что он по епархиям в поисках кандидатур не ездил, а вызывал для избрания и назначения из епархий уже конкретных лиц, сочтенных им достойными рассмотрения. Как определялись эти лица, сказать сложно, возможно по спискам монашествующих тех обителей, которые были положены в штат. Так, из Казани в декабре 1722 г. были вызваны в Синод для назначения инквизиторами два монаха Свияжского Богородицкого монастыря — Софроний и Макарий. Вовсе не желая такого назначения, они подали доношение в Приказ инквизиторских дел об увольнении от этого, указав, что они «и в бельцах, и в монашестве у приказных дел никаких не бывали и приказному делу никакому не изобыкновенны». Вместо себя они предлагали вызвать из Казанской епархии четверых более подходящих, «которые, как в бельцах, так и в монашестве у многих дел бывали и люди знатные». Указанные ими лица до ухода в монастырь служили подьячими или уже в монастыре исполняли казначейское послушание. Пафнутий счел это предложение дельным и просил Синод не только вызвать этих четверых кандидатов из Казани, но и ко всем архиереям послать указы, чтобы они присылали именно таких кандидатов, «понеже архиереи о подчиненных своих всячески сведомы быть могут, а мне самому чрез других заочно признать не возможно, паче же и присутствующих не весьма могу малоумия моего ради и по внутреннему состоянию видеть, понеже некоторые из них являются недостаточны, в некоторых и подозрение, о чем я при болезнях своих и печалию смертно сокрушаюся». Синод распорядился прислать указанных персон из Казани, предоставил Пафнутию самому решить, отпустит ли он вместо них Софрония и Макария обратно в Казань, но было ли распоряжение общего порядка ко всем епархиальным архиереям — неизвестно^[49].

В инструкции, данной 15 января 1725 г. определенному к правлению инквизиторских дел в Москве архимандриту Иосифу (о нем подробнее ниже), было введено возрастное ограничение для назначения в провинциал-инквизиторы и инквизиторы — не моложе 40 лет, «дабы все поступки и обхождения искусные могли более знать и поступать бесподозрительно», по аналогии с требованием к светским фискалам по именному указу 17 марта 1714 г. Кроме того, указывалось, что кандидаты должны иметь иеромонашеский сан (достойных инквизиторской должности иеродиаконов разрешалось «произвесть» в иеромонашество). Кандидатов предписано было тщательно отбирать, «дабы оная персона к тому делу была заобыкновенная и воздержательная и не сурового нрава». Протоинквизитору положено было представлять кандидатов «для свидетельства и усмотрения» архимандриту Иосифу, а тому — синодальному советнику архимандриту Иерофею или замещающему его синодальному члену в Москве^[50].

16 апреля 1725 г. синодальным определением был внесен дополнительный пункт в инструкцию протоинквизиторам относительно избрания провинциал-инквизиторов и инквизиторов, требовавший сбора самой подробной информации о них: «…кто назначен будет в провинциал- или просто в инквизиторы, о тех свидетельствовать тем монастырям и местам, где кто жил и постригся, обстоятельно; следующим образом: назначенного в провинциал- и просто в инквизиторы отец и мать кто были именно, и каких чинов, и жительство их, и рождение его в которых городах или уезде и селе были и кем от младенчества воспитан и грамоте учен и по возрасте, где именно, какое время, и в каких чинах, и по каким определениям жил, и в военной или гражданской какой службах был, и дом свой и жену и детей имел ли, и чем довольствовался и каким случаем из светского чина отлучился, и где и в которое время монашество восприял, и в котором году и месяце и числе, и для чего, не от причины ли какой, не бегая ли от службы, и не от живой ли жены, чего ради и кем пострижен и в котором монастыре, и был ли в правильном того монашества искусе и каковое время и в монастырских службах был ли, и в каких именно, и в сем ли в одном монастыре при обещании своем жил, или когда исходил и в какие места, и зачем, и с позволения ли настоятеля, и с письменным ли отпущением или без оного, и не чинил ли где правилам противного и указами возбраненного и которое время; где в которых местах пребывал и в мире, по восприятии монашества, в монастырях и в прочих местах, не имел ли за собою какого в похищении казны и прочего подозрения, и не было ли от кого какого от него доносу, и потому не подозрителен ли. А ежели усмотрено будет из священного чина, то кем и где посвящен и в каком времени и куда и по чьему прошению и то посвящение свидетельствующую грамоту имел ли, которого свидетельства требовать от архиереев тех епархий, буде который в той епархии пребывание имел»^[51]. После рассмотрения всех сведений о кандидате назначал провинциал-инквизиторов Синод, а инквизиторов на местах — по согласию с епархиальными архиереями провинциал-инквизиторы^[52].

Некоторые сохранившиеся документы показывают, что практика выбора кандидатур инквизиторов на местах с последующим их представлением на утверждение провинциал-инквизиторам действовала с первых лет существования института инквизиторов. Так, например, в ноябре 1723 г. сибирский провинциал-инквизитор иеродиакон Арсений (Иевлев) выражал недовольство настоятелю Далматовского Успенского монастыря архимандриту Исааку, что из монастыря и Далматовского заказа так и не присланы кандидатуры инквизиторов, хотя ранее уже посылались и ведение о выборах от провинциал-инквизитора, и послушной указ о повиновении ему от сибирского архиерея^[53]. Некоторые отступления от правил были в местонахождении инквизиторов: если по инструкции на местах инквизиторы должны были быть в степенных монастырях (с возможностью выбора одного инквизитора к нескольким монастырям) и городах, то на практике инквизиторы избирались не только в степенных монастырях, которых в азиатской части страны, например, были считанные единицы, но и в наиболее крупных или просто удобно расположенных относительно других обителей. Так, например, в Сибирской епархии степенными монастырями были только Иркутский и Якутский^[54], инквизиторы же (по неполным сведениям) были в Иркутском Вознесенском, Енисейском Спасском, Далматовском Успенском, Невьянском Богоявленском монастырях^[55]. В прикамской части Вятской епархии степенных монастырей не было, а инквизиторы были в Пыскорском Преображенском, Соликамском Вознесенском, Чердынском Богословском монастырях, Плесинской Троицкой Варламовой пустыни^[56]. Такая корректировка на практике норм инструкции определялась тем, что степенные монастыри находились в основном в центральных регионах страны, а задача создания сети инквизиторов была повсеместной.

Практика поручения одному инквизитору контроля над несколькими монастырями тоже была широко распространена. Инквизиторы для монастырей назначались из монахов, а не монахинь, соответственно, надзор над женскими обителями тоже должен был возлагаться на монахов. Не во всяком мужском монастыре находились кандидатуры в инквизиторы: многие монастыри имели небольшое количество иноков, да и грамотными среди монахов были очень немногие.

Восстановить биографические данные и даже имена удается только для некоторых инквизиторов на местах. Например, в Иркутском Вознесенском монастыре инквизитором был монах Аарон. В миру его звали Иваном, родом он был из Устюга Великого, «за монастырем Троецким на Кледене», отец его скончался, когда Иван был еще «в малых летах», до 15 лет он прожил с матерью, а потом отправился с приказчиком гостя Семена Остафиевича Лузина в Сибирь, где стал «сидельцем лавочным» в 1678 г. В Иркутский монастырь он пришел в 1722 г., прожил там полгода «бельцом и вкладчиком», а 14 апреля 1723 г. строитель монастыря иеромонах Корнилий постриг его в монашество. В этом же монастыре провинциал-инквизитор Арсений (Иевлев) «постановил» его в инквизиторы^[57]. Судя по приведенным в биографии датам, ему в это время было 60 лет.

Что касается других инквизиторов в монастырях Сибирской епархии, то пока удалось выявить только их имена. Так, в 1725 г. в Невьянском Богоявленском монастыре им был монах Никон^[58], в Далматовском Успенском — монах Иосия^[59], в Енисейском Спасском в 1726 г. — монах Антоний^[60]. В Далматовском Успенском монастыре было еще два инквизитора — священник Александр Данилов был назначен инквизитором 11 церквей Далматовского заказа^[61], а священник Николаевской церкви Петр Феодосиев — инквизитором в монастырской вотчине^[62].

В монастырях Прикамья инквизиторы были назначены только в 1724 г. В Пыскорском Преображенском монастыре это был иеромонах Афанасий (Луневых), родом из с. Усковы, вотчины баронов Строгановых (ктиторов монастыря). В миру он был священником, постриг принял в 1718 г., инквизитором назначен в возрасте 50 лет^[63]. Инквизитор Соликамского Вознесенского монастыря иеромонах Кирилл (Протопопов) родом был из жителей г. Соли Камской, в миру тоже был священником, жил в Пыскорском монастыре, возможно, там же и принял постриг в 1705 г., в Соликамский монастырь был переведен по архиерейскому указу , инквизитором назначен в возрасте 63 лет^[64].

Инквизиторы Чердынского Богословского монастыря и Плесинской Троицкой Варламовой пустыни были монахами. В Чердынской обители это был Герман (Попов), сын священника погоста Уролки Чердынского уезда. Постриг он принял в 1715 г., инквизитором назначен в возрасте 44 лет^[65]. Инквизитор Плесинской пустыни Лазарь (Редкин) родом был из крестьян д. Ульянова Ракурской волости Емецкого стана у г. Холмогоры, монашество принял в Сретенском монастыре Кайгородского уезда в 1714 г., а в Плесинскую пустынь был переведен указом вятского архиерея в 1724 г. именно «ради присмотру инквизитором» в возрасте 40 лет^[66].

По Александро-Невскому монастырю Петербурга известно, что до 23 августа 1722 г. инквизитором был иеродиакон Матфей, инструкцию которому давал еще протоинквизитор Макарий, а с этой даты — иеродиакон Иосиф (Жданов), специально для этого вызванный из Вологодской епархии. Должность инквизитора он исполнял до 15 октября 1725 г., когда был уволен от должности по собственному желанию, поскольку «восприял труд немалой и желает быть от инквизиторского послушания свободен», определением Синода^[67].

Провинциал-инквизиторы назначались в основном из иеродиаконов и иеромонахов. Так, в иеромонашеском сане были провинциал-инквизитор в Смоленской епархии Флавиан (Павловский), в Вологодской епархии Корнилий (Переверин), в Вятской епархии Виталий^[68]. Иеродиаконами были провинциал-инквизиторы Холмогорской епархии Александр (Тихонов), Нижегородской епархии Софроний (Смагин), Новгородской епархии Венедикт (Коптев), Белгородской епархии Игнатий (Курапов), Тобольской епархии Арсений (Иевлев)^[69].

Но было и исключение, весьма скандальное — провинциал-инквизитор Устюжской епархии лжемонах Иоасаф (Тюменев). Он был прислан в епархию в 1723 г. с указом Синода о назначении провинциал-инквизитором. Как он сам утверждал, выбрал его кандидатуру в Москве в Приказе протоинквизиторских дел инквизитор синодального дома Александр (Шокуров), «усмотря» его в то время, когда он подавал челобитную на слуг Корнилиева монастыря Вологодской епархии в краже его келейных вещей. Иоасаф произвел такое впечатление, что Александр велел ему подписаться в том, чтобы ему «без указу с Москвы не съехать», и добился синодального назначения. Впоследствии, когда Иоасаф в новой должности отличился целым рядом вопиющих злоупотреблений, его персона вызвала особый интерес у епархиальных властей, которые выяснили, что монашеского пострига он не принимал, о чем и сообщили в Синод. В ходе начавшегося следствия Тюменев оказался на допросе в Преображенском приказе, на котором показал, что в миру его звали Иваном Макаровым, он был холопом князя Андрея Ивановича Голицына, после смерти которого, около 1695 г., отпущен на волю. Тюменев утверждал: в монашество он был пострижен во Флорищевой пустыни (Нижегородской епархии) строителем Иерофеем, прожил там около десяти лет, а потом перешел в Корнилиев монастырь Вологодской епархии, в котором по просьбе братии и определению епархиального архиерея Павла был назначен келарем и состоял в этом послушании около пяти лет, после чего и оказался в Москве, где получил должность провинциал-инквизитора.

Однако находившийся в это время в Москве монах Флорищевой пустыни Дорофей, вызванный в Преображенский приказ, «смотря оного Тюменева», сказал, что тот в пустыни пострижен не был. После этого Тюменев признался, что жил в пустыни бельцом-послушником при больничной церкви в трапезе и постриг не принял, «усмотря-де монашеское жестокое житье», из монастыря ушел, а монашеское одеяние купил у прохожего «незнаемо какого, монаха». Явившись в Вологду, он сказал епископу Павлу, что является монахом и попросил определить его в монастырь, и архиерей, не проверив подлинность его слов, отправил его в Корнилиев монастырь, где лжемонах прожил года три. Относительно предыдущего вранья Тюменев сказал, что «сперва-де в Преображенском приказе не показал о том своем непострижении стыда ради, и хотел было восприять себе впредь монашество, понеже-де такой себе улики не чаял»^[70].

Для назначения инквизиторов епархиального и местного уровней и дальнейшей организации их деятельности постепенно выстраивались дополнительные структуры на всех уровнях. По инструкции протоинквизитору Пафнутию 1721 г. предусматривалось выделение в синодальном доме в Москве «пристойной палаты», где протоинквизитор Пафнутий и пятеро инквизиторов (двое — из монашествующих, трое — из белого духовенства) должны были «оного дела правление иметь». Кроме них предусматривалось выделение протоинквизитору десяти подьячих (двух старых и восьми молодых) и четырех отставных солдат для караула. Это учреждение при протоинквизиторе стали называть Приказом протоинквизиторских дел^[71]. В штате синодальных учреждений, поданном в Сенат 12 ноября 1722 г., это учреждение названо Канцелярией инквизиторских дел, в ее составе указано 12 человек: протоинквизитор, два инквизитора, три канцеляриста, шесть копиистов и два сторожа^[72].

В епархиях провинциал-инквизиторам должны были выделять одного подьячего и одного рассыльного из архиерейских домов и монастырей. Некоторые провинциал-инквизиторы называли этот состав служителей Приказами инквизиторских дел. Инквизиторам в монастырях и духовных заказах отдельный штат канцелярских служителей не полагался, предполагалось, что по мере надобности они смогут использовать имеющихся в монастырях и заказах служителей, которых им должны были предоставлять на некоторое время^[73]. Инструкция предупреждала о несбыточности карьерного роста инквизиторов по линии церковной иерархии: «Надлежит каждому провинциал-инквизитору и инквизитору ведать, что он в той диспозиции, где по званию своему действо иметь будет, ни в какое духовное начальство не произведется, что ведая, ни на кого бы, в духовном начальстве обретающегося, напрасно, с надеждою получения места его, ничем не нападал, но ожидал бы указного по правдивым своим доношениям из штрафов награждения и лучшего за верность и усердие в других местах начальства»^[74].

Институт инквизиторов имел автономную организацию: протоинквизитор рапортовал о состоянии дел в Синод по третям года, провинциал-инквизиторы с такой же периодичностью должны были рапортовать протоинквизитору, причем инструкция особо подчеркивала соблюдение иерархии: «…а мимо протоинквизитора провинциал-инквизиторам в Святейший Правительствующий Синод (кроме ежели что за протоинквизитором усмотрено будет противное) не репортовать». О рапортах инквизиторов на местах не упоминалось, но для составления отчетов провинциал-инквизиторам требовалось получать информацию от них с такой же периодичностью. При вступлении в должность инквизиторы всех уровней должны были объявлять в своей «диспозиции» данную им инструкцию, «дабы известно было, как ему по инструкции действовать определено»^[75].

В синодальном указе 19 июля 1721 г. определялось, что если «во многих монастырях един инквизитор будет», то ему должны выделять двух служителей из архиерейских домов и монастырей. Этим же указом протоинквизитору Пафнутию разрешалось назначать инквизиторов в монастыри бывшей патриаршей, а теперь Синодальной области, которые должны были рапортовать непосредственно в Приказ протоинквизиторских дел^[76].

В недолгий период существования второго протоинквизитора — иеромонаха Макария в Петербурге — подобная московскому Приказу протоинквизиторских дел структура создана не была, хотя Макарий и просил об этом. Синод 17 октября 1721 г. приказал Макарию «определенные ему протоинквизитерские дела управлять при своей квартире, где он пребывание свое имеет, а особливой конторы не определять, понеже и при Сенате учрежденному в светских делах обер-фискалу такой особливой конторы не определено; а подьячим старому одному и молодым двум человеком при нем протоинквизитере у оных дел быть прежним, которые ему от Святейшего Правительствующего Синода даны»^[77].

22 июня 1722 г. указом Синода был установлен более четкий порядок подачи доношений в Синод. Было предписано по делам, подлежащим ведению различных духовных приказов, напрямую в Синод прошения не подавать. В частности, к ведению Московского духовного приказа были отнесены дела по инквизиторским доношениям, касающиеся Москвы и всей Синодальной области, «кроме таких важных, которые синодального рассуждения требуют». К ведению Приказа протоинквизиторских дел были отнесены все дела по доношениям провинциал-инквизиторов и инквизиторов. Челобитные на протоинквизиторов подлежали рассмотрению только в Синоде^[78].

После создания 16 февраля 1722 г. Московской духовной дикастерии, ведению которой подлежала теперь Синодальная область^[79], Синод сделал 22 марта 1723 г. разъяснение о подлежащих ее ведению делах. В частности, дикастерия должна была проводить следствия по доношениям инквизиторов, если свидетельства, приведенные в них, будут недостаточны. Жалобы на действия самих инквизиторов тоже расследовались в дикастерии, но следствие и решение по нему могло происходить только в присутствии протоинквизитора, «которому быть токмо для смотрения, суще ль оное следование правдиво производиться будет и решение указное ли учинить»^[80].

28 февраля 1722 г., Синод, продолжая приводить структуру своих учреждений в соответствие с требованиями Генерального регламента, учредил три новых конторы при Синоде, одна из которых — инквизиторских дел — была поручена ведению синодального советника архимандрита Новоспасского монастыря Иерофея и синодального асессора игумена Угрешского монастыря Варлаама. Суть создания этой конторы, как и других при Синоде, состояла в том, чтобы «тем синодальным членам комуждо в своей Конторе определенные им дела, которые не зело важны и рассмотрением их решены быть могут, решить и без предложения всему Святейшему Синоду по Святым правилам, и Его Императорского Величества указом, и прочим государственным правам и по содержанию присяжной верности правдиво и беспристрастно, токмо в тех решениях писать приказание Святейшего Синода, которое закреплять самим тем членом и обер-секретарю; а важных и синодальной резолюции требующих дел партикулярно им не решить, но предлагать оные, подписав свое мнение, к рассуждению всего Святейшего Правительствующего Синода и решение по ним чинить согласными Святейшего Синода приговоры, которые подписывать всем синодалам»^[81]. Контора ощущала недостаток канцелярских служителей (что, впрочем, было характерно и для других синодальных контор): так, например, в 1722 г. в ней было четыре копииста, и потому было в них «немалое оскудение и во отправлении дел происходила остановка»^[82].

22 мая 1724 г. обер-прокурор Синода полковник Болтин предложил Синоду организовать Контору инквизиторских дел по примеру «светской команды», определив в нее секретаря и канцеляристов. Синод согласился с этим предложением и 1 июня того же года предписал ранее поставленному во главе конторы синодальному советнику архимандриту Иерофею выбрать «для вспоможения и отправления тех дел» из архимандритов московских или других каких-либо «знатных» монастырей в асессоры человека «доброго и к приказным делам заобыкновенного» и подобрать в секретари из подчиненных Синоду приказов «удобного» человека и колико «пристойно» канцелярских служителей. Иерофей выбрал в асессоры архимандрита Московского Андрониева монастыря Иосифа, прежде управлявшего Переяславль-Залесским Никитским монастырем. Синод уточнил, что асессору в периоды отсутствия архимандрита Иерофея в Москве следует вести инквизиторские дела «обще с оставшимся в Москве синодальным членом и удоборешимые вершить правдиво и беспристрастно по Его Императорского Величества указам; а которых дел решить будет им невозможно, и из тех сочиняя обстоятельные и перечневые выписки, с подлинным о всем изъяснением, и со мнениями присылать для конечной резолюции в Санктпитербурх в Святейший Правительствующий Синод при обычайных доношениях, и о посылке оных, также каковые дела ими будут вершены, к вышеозначенному советнику присылать ему, асессору, месячные репорты без всякого укоснения»^[83]. Архимандрит Иерофей, следуя предписанию Синода, составил для своего заместителя архимандрита Иосифа особую инструкцию и представил ее на утверждение Синода. Поправив в тексте один пункт, касающийся содержания под арестом обвиняемых лиц во время следствия, Синод утвердил инструкцию 1 марта 1725 г.^[84]

В инструкции описывался порядок рапортования Иосифа советнику Иерофею в период его отсутствия, содержались требования к ведению следственных дел по доносам инквизиторов. На Иосифа возлагался контроль за службой канцеляристов в Конторе, сбором штрафных денег по решенным делам, сбор подробных сведений об уже назначенных провинциал-инквизиторах и инквизиторах, как и «свидетельство и усмотрение» представляемых протоинквизитором для утверждения кандидатур провинциал-инквизиторов и инквизиторов, «рассматривая опасно, дабы оная персона к тому делу была заобыкновенная и воздержателная и не сурового нрава, и потому рассмотрению будет кто оного звания явится достоин, то представлять таковых для определения вышеупомяненному ж синодальному советнику Иерофею архимандриту Новоспасскому, а в небытность ево в Москве оставшемуся синодальному члену, а недостойных ко оному делу для определения отнюдь не представлять, опасаясь за то по рассмотрению штрафования»^[85].

В том же 1725 г. Синод разослал во все подведомственные места присланную из Сената инструкцию светским генерал-фискалу и обер-фискалу, хотя со своей стороны не сделал дополнительных указаний о форме ее использования в деятельности инквизиторов всех уровней^[86].

Содержание инквизиторов

Одновременно с разработкой правил назначения инквизиторов определялся и порядок материального обеспечения их деятельности.

Как уже упоминалось выше, при назначении протоинквизиторов в 1721 г. жалование им назначено не было, несколько месяцев спустя они получили разовые выплаты по 100 руб. с формулировкой «на подъем… в зачет ныне из Синода от предбудущего его из штрафных денег определенного получения»^[87]. После переезда в Москву Пафнутий имел возможность довольствоваться за счет доходов Данилова монастыря, но не как протоинквизитор, а как настоятель-строитель этой обители. Для двух инквизиторов, определяемых в помощь Пафнутию в Приказ инквизиторских дел, отводились для жительства помещения в патриаршем доме и довольствие из его доходов «против тамошних иеромонахов»^[88].

Инструкция протоинквизиторам 1721 г. воспроизводила источник довольствования фискалов из Воинского устава: «Из штрафных денег, которые по фискальским делам взяты будут, половину имать в казну, а другую разделить на двое, и одну часть из того отдать тому фискалу, чрез чье изыскание штрафные деньги взяты будут, а другую оставить на раздел обер и прочим всем фискалам той диспозиции»^[89]. Далее в инструкции уточнялось, что по завершенным делам, начатым по доношениям инквизиторов всех уровней, штрафные деньги должны быть записаны особой статьей дохода^[90].

Штатный табель Канцелярии (Приказа) инквизиторских дел, поданный Синодом в Сенат 12 ноября 1722 г., указывал, что протоинквизитору и двум инквизиторам денежного жалованья не положено, вместо него определена им «часть по указу из штрафных денег», хотя прочие служащие в канцелярии денежное жалованье получали: три канцеляриста по 108 руб. в год, шесть копиистов — по 32 руб., двое сторожей — по 15 руб.^[91]

Определением Синода от 23 января 1723 г. было предписано протоинквизитору и инквизиторам Приказа быть «на коште» Синодального Дворцового приказа по аналогии с довольствованием провинциал-инквизиторов из архиерейских домов, а инквизиторов в монастырях — от монастырей. Речь шла о натуральном довольствовании — отпуске пива и кваса и выделении дров для отопления^[92]. Ведомость 1727 г. содержит упоминание о том, что из штрафных денег, собранных с раскольников и неисповедавшихся, в Инквизиторский приказ «и другим персонам в награждение» в том году отдано 2 869 руб. 50 коп.^[93]

Отдельным пунктом в инструкции 1721 г. было прописано содержание провинциал-инквизиторов и инквизиторов в монастырях. Провинциал-инквизиторы должны были получать пропитание по третям года из архиерейских домов в размере двукратной штатной суммы, положенной монахам в штатных монастырях, — 10 руб. и 10 четвертей хлеба в год. Это «пропитание» полагалось выдавать под расписку с записью в приходо-расходную книгу. Инквизиторов в монастырях предписано было «довольствовать обыкновенною братскою пищею»^[94]. Синодальным указом 19 июля 1721 г. содержание провинциал-инквизиторам и инквизиторам в монастырях было увеличено: «Пищею оных довольствовать в архиерейских домах против трех братов, в монастырях, где кто определен будет, против дву братов, аще же един инквизитор ко многим монастырем определен будет, и такой трактамент, а именно против двух братов, расположа по числу дворовому, со всех тех монастырей собрав, и ему во урочное время отдавать»^[95]. Некоторые сохранившиеся свидетельства о реальном размере довольствования инквизиторов показывают, что они брали и больше положенного. Так, например, в 1727 г. игумен Нило-Столбенской пустыни Илларион сообщал в Синод, что инквизитор монастыря монах Пахомий (Никитин) получает «трактамент» из братской пищи, положенный двум монахам, да еще «на свое довольство берет из казенной кельи, что похочет» и содержит на монастырские средства приехавшего с ним монаха Вениамина. Игумен жаловался, что такое содержание накладно для пустыни, которая вотчин не имеет, да и по инквизиторской должности «следствия никакого не обретается»^[96].

Относительно источников довольствия инквизиторов, назначаемых из числа приходского духовенства, Синод никаких предписаний не сделал. Т. В. Барсов придерживался мнения, что их вознаграждение производилось из штрафных денег по делам, расследованным по их доношениям^[97].

Инструкция 1721 г. определяла и источники получения необходимого на приказные расходы Приказа инквизиторских дел. На бумагу, чернила, свечи и прочее протоинквизитор в Москве должен был получать деньги из Синодального Казенного приказа под расписку. Сумма определена не была, но сделана оговорка «без излишества»^[98]. В октябре того же года Синодальный Казенный приказ попросил Синод дать разъяснения, должен ли он выдать в Приказ инквизиторских дел 30 руб. на приказные расходы после того, как в сентябре уже выдал 30 руб. «на пристроение» в присутственной палате Инквизиторского приказа и на покупку для него различных «указных книг» и приказных принадлежностей. Казенный приказ считал такие расходы обременительными для себя^[99]. Были ли сделаны Синодом соответствующие предписания, неизвестно, но по штатной табели за 1722 г. значится, что на приказные расходы Приказу инквизиторских дел положено 100 руб. в год (на бумагу, свечи, чернила, дрова и прочее)^[100]. 28 ноября 1726 г. Приказ протоинквизиторских дел по запросу Сената сообщил, что со времени создания Приказа «приказный расход» получался в натуральной форме из Синодального Казенного приказа^[101].

Провинциал-инквизиторы, согласно инструкции 1721 г., должны были получать деньги на приказные расходы в архиерейских домах, тоже «без излишества». Собственных «палат» в архиерейских приказах им не полагалось, но «для письма всяких по должности их доношений» полагалось выделять им по одному человеку из числа архиерейских подьячих, а «для надлежащих посылок» — по одному рассыльному. Жалованье подьячему и рассыльному при провинциал-инквизиторе должен был платить архиерейский дом «против равночинных им». Аналогично из монастырских ресурсов — как денежных, так и кадровых — должны были обеспечиваться приказные потребности монастырских инквизиторов, но особые рассыльные и подьячие им были не положены, поскольку «у них не всегда много письменной отправы случаться может». Эти инквизиторы могли обращаться к монастырским подьячим, чтобы «всякие по званию их случающиеся письма исправлять». Не положено было монастырским инквизиторам и собственных мест в монастырских канцеляриях^[102]. Как должны были решать свои приказные дела инквизиторы из приходского духовенства, синодальными определениями не указывалось, однако они, вероятно, на таких же основах пользовались ресурсами заказных правлений.

Определялось синодальными решениями, и сколько подвод должны были получать инквизиторы разных уровней в своих служебных поездках. Так, инструкция апреля 1721 г. устанавливала норму в две подводы для провинциал-инквизиторов, которые должны были предоставлять архиерейские дома, и одну подводу, предоставляемую от монастыря, для местных инквизиторов^[103]. По приговору Синода от 19 июля 1721 г., протоинквизитору, «ежели он для усмотрения данного ему дела в которой монастырь или в епархию поедет», полагалось давать от архиерейских домов по три подводы, инквизиторам в монастырях по две подводы, в том числе определенным к нескольким монастырям сразу, но тогда монастыри должны предоставлять эти две подводы поочередно^[104]. Подводы для поездок инквизиторов из белого духовенства синодальными решениями не были определены.

Функции инквизиторов

Хотя в качестве основных функций инквизиторов в инструкции 1721 г. указывались те же, что и для светских фискалов в именном указе 1714 г. о фискалах и касающихся их статьях в Воинском уставе, уточнения в сфере церковной деятельности тоже давались. Так, формулировка Воинского устава «фискал есть смотритель за каждым чином, так ли всякой должностью истинною служит и в прочих делах, врученных ему, поступает» детализировалась в инструкции наиболее подробно относительно архиереев. Инквизиторам всех уровней предписано было следить, соблюдают ли архиереи даваемую при поставлении в епископский сан присягу («обещание»), причем к инструкции прилагалась для сведения форма такого обещания. Предписано было следить, следуют ли архиереи церковным правилам, Духовному регламенту и указам Синода, «отдают ли архиереи достойную Святейшему Правительствующему Синоду честь, и всегда ль по подобающему именование того возносят, и в епархиях своих возносить приказывают ли». Инквизиторы должны были следить за поставлением в различные «церковные чины» (в священников, диаконов, архимандритов, игуменов и др.): «…не на мзде ль кто рукополагает и выше потребы», достойных ли поставляют, «не емлет ли кто, сверх определенного числа, излишних пошлин и других, вымышленных под каким-либо видом, взятков» при таких поставлениях и с венечных памятей. Инквизиторам вменялось почтительное обращение с архиереями: «…ежели подозрение за которыми явится, тем со учтивостию то для исправления их представлять», и только в тех случаях, когда те «исправляться не будут», доносить вышестоящим инквизиторам^[105].

В качестве «наивящщего» пункта инструкции, относящегося к обязанностям всех инквизиторов, о котором не только фискалы, но и «всяк, какого бы звания ни был, кто истинный христианин и верный слуга своему Государю и отечеству, преискренне предостерегать и доносить долженствует», указывалось доносительство «о каком злом умысле против персоны Его Величества или измене», а равно о возмущениях и бунтах^[106].

Обязанности инквизиторов включали выявление раскольников, особенно раскольнических «явных или потаенных» учителей. Их, а также людей, рассказывающих «видения или слышания чувственные или сонные», следовало по доносам инквизиторов через «управителей» (местных властей, в ведении которых обнаружатся такие лица) присылать в Синод под караулом незамедлительно. С «прилежно-тщательным радением» инквизиторы всех уровней должны были смотреть, чтобы церковные и светские власти, ведающие раскольническими делами и сборами штрафов с раскольников, поступали по именным и синодальным указам, не давая старообрядцам «послабления и поноровки»^[107].

«Прилежно смотреть» инквизиторам следовало и за церковными доходами и расходами. Духовные персоны, «как вышние, так и нижние», должны были заниматься только разрешенными церковными правилами видами хозяйственной деятельности, не чинить «истощение» доходам монастырей и архиерейских домов, не тратить такие доходы «на собственные свои персоны». Однако инквизиторам не следовало и мешать позволенные промыслы, подряды и продажи употреблять на пользу Церкви, «никакого во оном действе препятия и помешательства не чинить, и тщетными доношениями напрасно их не утруждать, и домовым и монастырским прибылям утраты не чинить». Инквизиторы должны были смотреть, чтобы крестьянам синодальных, архиерейских, монастырских и церковных вотчин «лишнего изделья и работ» не назначали, а управители всех этих вотчин никаких сборов, сверх предписанных указами, не налагали и взяток при сборах не брали. В архиерейских домах, монастырях и церквях, на которые распространялись штаты 1710 г., инквизиторы должны были смотреть за использованием отпускаемых средств по назначению, особенно за выплатой жалования архиерейским и монастырским служителям, «и сполна ль по их окладам, или то духовные власти несытством своим у себя удерживают»^[108].

Обязанностью инквизиторов было и наблюдение за соблюдением всеми церковными властями предписанных Генеральным регламентом сроков «вершения» дел^[109]. Как и светские фискалы, инквизиторы должны были «смотрение иметь» за «безгласными делами», под которыми подразумевались дела, в которых нет челобитчика. В качестве примеров приводились (из указа 17 марта 1714 г.) убийства приезжих и смерть во младенчестве последнего представителя рода «без завета духовной предков его»^[110].

Инструкция 1721 г. предписывала инквизиторам всех уровней ознакомиться с указами, касающимися круга порученных их смотрению дел, Кормчей книгой, Соборным Уложением, церковными уставами. Инквизиторам разрешалось делать выписки из этих источников в тех приказах, съезжих избах, архиерейских домах и монастырях, где они имеются, а местные власти обязаны были предоставить им доступ к нужным документам. Синод полагал, что при этом инквизиторы со временем «к должности своей действительны покажутся, а неудовольствованием извиняться уже не возмогут»^[111]. По решению Синода в ноябре 1721 г. протоинквизиторам был разослан печатный Духовный регламент, дабы «инквизитерство известно б было, что в должности оных архиереев и прочих персон заключается, и чего за кем имеют они надзирать и в чем преступления смотреть»^[112].

Хотя при введении института и светских фискалов, и инквизиторов высказывалась надежда, что на эти должности попадут люди доброй христианской совести^[113], в инструкциях подробно описывались порядок их взаимоотношений с различными властными инстанциями, права и ответственность.

Еще в указе 17 марта 1714 г. о светских инквизиторах было указано (и в инструкции инквизиторам 1721 г. воспроизведено), что «фискалам надлежит только проведывать и доносить и при суде обличать, а самим ничем ни до кого, также и в делах, глас о себе имеющих, отнюдь ни тайно, ни явно не касаться; также как в письмах, так и на словах в позыве всякого чина людям бесчестных и укорительных слов отнюдь не чинить»^[114]. Инструкция запрещала всем инквизиторам вступаться в гражданские дела, провинциал-инквизиторам запрещено было вмешиваться и в дела других епархий^[115]. Только о делах государственной важности все инквизиторы могли доносить напрямую в Сенат, коллегии и другие инстанции. Обо всех остальных делах в обход Синода писать запрещалось, «под жестоким истязанием, ибо сие весьма противно есть респекту Святейшего Правительствующего Синода»^[116].

Инструкция 1721 г. определяла границы действий инквизиторов аналогично светским фискалам: «…производить смотрение, доносы и доказательства… А допросов у себя никому ни в чем не чинить и никого к тому не привлекать, и не принуждать и ничем не озлоблять, а именно: ни ковать, ни арестовать, ни бить; также и архиереям и прочим духовным властям их инквизиторов в неопределенные им дела вступать не попущать». Инквизиторы не могли никому давать ни паспортов, ни отпусков («абшидов»), даже если была потребность поехать по инквизиторским делам. В таком случае они должны были просить паспорта у церковного начальства^[117].

При учреждении в 1721 г. инквизиторов на них распространилась и норма Воинского устава относительно светских фискалов, гласящая: «Буде же фискал на кого и не докажет всего, о чем доносит, того ему в вину не ставить; ибо невозможно оному о всем аккуратно ведать». Даже если фискал не мог доказать свое обвинение, то и это ему прощалось, если он обвиняет «не для какой корысти или злобы, но неусмотрением». Тогда ему полагался «легкий» штраф, чтобы впредь был осмотрителен. Если же ложный донос будет затеян «какой ради страсти или злобы», то фискалу полагалось такое же наказание, к какому приговорили бы оговоренного им человека, если бы обвинение подтвердилось. Такое же наказание полагалось фискалу, знавшему о преступлении, но не сделавшему донос, если он не сможет в том оправдаться^[118].

О правонарушениях в монастырях инквизиторы должны были доносить архимандритам, о происходивших в епархии провинциал-инквизитор доносил архиерею (в его отсутствие — управителю архиерейского дома), если нарушения происходили от назначенных от Синода лиц, доношения посылались через протоинквизитора в назначившие их инстанции. Если в дальнейшем ходе дел инквизиторы усматривали умышленную задержку со стороны тех или иных властей, они также должны были доносить об этом более высокому начальству, вплоть до Синода^[119].

Если инквизиторы обнаружили бы в приходо-расходных книгах «и по прочему вероятному во имении, или в каких вещах и письмах» подозрительное, духовная власть по их доношению должна была прислать свою доверенную персону, которая в присутствии инквизитора проводила бы осмотр и опись имущества^[120].

Инструкция 1721 г. предупреждала, что если же какой-либо представитель власти, получивший донос инквизитора, «ради какого злохитрства, или от природного своего упрямства, или от простоты, неразумения силы инквизиторской должности, учинит в смотрении дел и прочего вышепоказанного какое препятие, то на такового с истинным обстоятельством доносить в Святейший Правительствующий Синод, как скоро возможно, на что и резолюция учинена будет, без закоснения, и препятствующие жестоко штрафованы будут»^[121].

Инквизиторов на местах мог судить только архиерей в присутствии провинциал-инквизитора, провинциал-инквизиторов мог судить только Синод^[122]. Судов над протоинквизиторами за недолгую историю существования этого института не было.

Установить круг дел, которыми занимались инквизиторы на практике, в полной мере невозможно из-за особенностей сохранившейся источниковой базы: архив Приказа инквизиторских дел, в котором аккумулировались отчеты инквизиторов, не сохранился. Имеются отдельные дела по доношениям инквизиторов, рассматривавшиеся в Синоде, в том числе сводный список дел по доношениям инквизиторов в Смоленской епархии за 1722–1724 гг. и в Новгородской епархии за 1721–1724 гг., и еще более редкие документы, встречающиеся в региональных архивных фондах монастырей и архиерейских домов. Сохранившиеся документы говорят, что приоритеты в практической деятельности инквизиторов были расставлены иначе, чем в инструкции 1721 г. Нет информации о контроле инквизиторов за сроками вершения дел в церковных учреждениях, о выявлении ими безгласных дел. Если инструкция на первый план выводила «смотрение» инквизиторов над деятельностью архиереев и доносительство об умыслах против персоны государя, измене, возмущениях и бунтах, то на практике такие дела были единичными.

Известно, что в Конторе инквизиторских дел находилось следственное дело на митрополита Пахомия (Шпаковского), заведенное в 1723 г. и прекращенное в связи с его кончиной^[123]; белгородский провинциал-инквизитор иеродиакон Игнатий (Курапов) обвинил своего епархиального архиерея Епифания в измене, но в ходе следствия был признан клеветником и за оскорбление архиерея лишен должности и сана, выпорот плетьми и сослан на каторгу^[124].

К злоумышлению против особы государя приравнивались и нарушения предписанного порядка богослужения в дни, связанные с рождением, венчанием, коронацией, кончиной особ царского дома. Так, в 1722 г. смоленский провинциал-инквизитор иеромонах Флавиан (Павловский) донес на строителя Троицкого Болдина монастыря «с братией» в том, что в обители не служили молебного пения в день тезоименитства царицы Параскевы Феодоровны (жены царя Ивана V), следствие по этому доношению было поручено провести поповскому старосте города Дорогобужа (результаты следствия неизвестны)^[125]. В 1722 г. в Приказ инквизиторских дел были поданы доношения на игуменов Владимирского Боголюбовского монастыря Иоанникия и Клинского Успенского монастыря Иону «в непристойных словах о чести Императорского Величества». Дело было передано в Синод, а потом в Сенат^[126]. В ноябре 1723 г. новгородский провинциал-инквизитор иеродиакон Венедикт (Коптев) вместе с пономарем Лютинского погоста Городецкого уезда Алексеем Сидоровым донесли, что в этом погосте в день коронации священники Тимофей и Лукиан Дементиевы не служили праздничного богослужения. В архиерейском доме было проведено следствие и вынесен приговор «по жестоком смирении взять штрафа по пяти рублей с человека», что и было исполнено^[127].

К злоумышлению против особы государя приравнивалось и недонесение о таком умысле. Так, в 1726–1727 гг. в Синоде допрашивали инквизитора Торопецкого Небина монастыря монаха Иосифа (Раздеришина), на которого из Преображенской канцелярии поступило доношение, что он присутствовал при разговоре в доме торопецкого помещика Тимофея Шамшева, где упоминалось о присутствии в доме изменника, но не донес о нем. В ходе допросов Преображенская канцелярия признала, что вины Иосифа нет, и он был освобожден из-под ареста^[128].

Единичны были и доношения инквизиторов относительно лиц девиантного поведения или распространяющих различные суеверия. Так, в 1723 г. в Синоде рассматривалось дело по доношению, поданному в Приказ инквизиторских дел коломенским провинциал-инквизитором иеродиаконом Савватием, о выдающем себя за юродивого человеке, который «ходил по улицам в зимнее время в одной рубахе босой, претворял себя яко бы благоюродивый, а на слова и в ответах не яко бы полуумен». Савватий подал несколько доношений о нем Коломенскому митрополиту Иоанникию, но тот не предпринял никаких действий, после чего инквизитор обратился в Приказ инквизиторских дел. Юродствующего доставили в Синод и допросили. На допросе Василий Воитинов признался, что от роду ему около 25 лет, юродствует он ради получения средств к существованию, совершил убийство двух или трех человек, совратил около 20 девиц, «прельщал» креститься двоеперстным сложением, знает различное колдовство, знаком с сотней воздушных бесов и водяных чертей, бесовскими князьями и сатаной Михой. Василий утверждал, что он уже раскаялся, крестится троеперстно, не еретичествует и не колдует, однако Синод 18 марта 1723 г. постановил: «…за великие волшебные действа босого над людьми и над скотом, от которого волшебства и несколько демонов в послушании у себя имел, отослать его в Юстиц-Коллегию к розыску»^[129].

В 1723 г. Синод рассматривал доношение из Приказа инквизиторских дел с обвинением архимандрита Антония, который в Давыдовой пустыни заставил крестьянина косить рожь в поле «неведомо для какого лукавого шмышления». Антоний на допросе утверждал, что сделал это «для пробы, ибо от некоторых искусных земледельцев слышал, ежели всходом редкая рожь случится, то ее надлежит скосить, тогда от корени будет сильная». Однако Приказ инквизиторских дел заподозрил в действиях архимандрита некий умысел и настоял на дополнительных допросах. Исход следствия неизвестен^[130].

При проведении первой переписи монашествующих по всем монастырям в 1722–1724 гг. предписано было присутствовать инквизиторам: «А дабы во оных реестрах не написано было какой во изъявлении лет фальшивости, того ради в тех реестрах лета оным написать при инквизиторах, которые тогда и самолично б тех монахов и монахинь видеть и объявляемые ими лета по персонам признавать могли»^[131].

Инквизиторы доносили и о нарушениях при поставлении в духовные чины. В 1721–1722 гг., например, Приказ инквизиторских дел подавал несколько доношений в Синод с обвинениями архимандрита Севского Спасского монастыря Пафнутия в многочисленных злоупотреблениях, в частности в том, что он сам, будучи еще иеродиаконом, служил в разных местах без ставленной грамоты, в архимандриты произведен «по проискам и ходатайству светских персон», а будучи настоятелем монастыря постриг своего тестя в монашество без обычного искуса и «от живой жены», да и свою жену велел постричь «неволею». Пафнутий на допросе в Синоде во всем признался, был лишен настоятельской должности и архимандритского сана, запрещен в священнодействии, оштрафован и сослан рядовым монахом в Угрешский Николаевский монастырь^[132].

В Новгородской епархии по доносам провинциал-инквизитора Венедикта (Коптева) в 1723–1724 гг. было заведено три дела о взятках при поставлении в духовные чины и одно — о пострижении в монашество крестьянина без трехлетнего искуса. Все доносы были признаны при расследовании в архиерейском доме правдивыми и по ним вынесены и исполнены судебные решения^[133].

«Смотрением» за выявлением неисповедавшихся и непринявших причастие (что было одним из признаков тайной принадлежности к расколу) и за сбором штрафов с раскольников инквизиторы тоже занимались, но с разной активностью. Так, например, в Новгородской епархии в 1721–1724 гг. было заведено 16 таких дел по доносам инквизиторов, а в Смоленской — ни одного^[134]. Большинство дел по Новгородской епархии касались «приписки» не принявших исповедь и причастие в «великопостных сказках», были обвинения в погребении без исповеди и причастия за взятки (например за такое погребение раскольника Ивана Тетера священник Иродион Петров взял 800 руб. и еще на 300 руб. «кабал»). По 11 из 16 дел были проведены следствия, вынесены и исполнены судебные решения, взяты штрафы со священников.

О том, что «утайка» старообрядцев и невзимание с них штрафов в 20-е гг. XVIII в. была распространена во многих епархиях, свидетельствуют доношения и других инквизиторов. Так, в 1721 г. в Приказе инквизиторских дел имелось дело по Калужской епархии «о противности тамошних жителей, являемой от них ко Святой Церкви»^[135]. В 1723–1724 гг. Приказ инквизиторских дел доносил Синоду, что из Суздальской епархии почти не поступают штрафы с раскольников и неисповедавшихся^[136]. В 1724 г. провинциал-инквизитор Казанской епархии иеромонах Моисей (Макарьевский) сообщил в Приказ инквизиторских дел, что в сказках священников Казанской епархии о исповедающихся и неисповедающихся «явилась многая утайка и укрывательство, так что никоим образом признать не можно, кто в Казанской епархии православный и кто раскольник, и как кто изображает на себе крестное знамение». Расследование выявило виновных в утайке 271 священника в 220 приходах в 15 заказах^[137].

Значительное число доношений инквизиторов касалось злоупотреблений с церковными доходами и расходами. Но и в этих вопросах инквизиторы проявляли разное усердие. Так, смоленский провинциал-инквизитор иеромонах Флавиан (Павловский) в 1722–1723 гг. подал семь доношений о злоупотреблениях с имуществом Смоленских Троицкого и Авраамиева монастырей, обвиняя настоятелей, наместников, казначеев и стряпчего в присвоении денег монастырских крестьян, продаже монастырского провианта и вина, торговле табаком, неполной выдаче содержания братии, продаже монастырского места, во взятии денег за поминовение, потере документа на монастырскую мельницу, присвоении монастырских денег. Еще один, восьмой донос был подан им на двух священников г. Смоленска о передаче церковных денег мещанам «в торговлю» и на двух смоленских дьяконов о торговле в лавках «серебреным мастерством»^[138].

Новгородский провинциал-инквизитор Венедикт (Коптев) с 1721 по 1724 г. подал только два доноса относительно церковных доходов, оба в 1723 г.: первый — на заказчика Черноозерского монастыря строителя Иосифа и подьячего заказа Ивана Сахарова о взятках со священников и причетников и сборе излишних денег за копии манифестов, второй — о держании посадским человеком Иваном Филимоновым в Старорусском Спасском монастыре 23 кулей соли без уплаты оброчных денег^[139].

Инквизиторы доносили о кражах и растратах церковных средств. Так, в 1725 г. протоинквизитор игумен Аввакум сообщал о вещах, похищенных из ризницы Крутицкого архиерейского дома^[140], в 1728–1729 гг. в Синоде расследовалась растрата монастырских доходов в Пафнутиевом Боровском монастыре, о которой сообщил провинциал-инквизитор Иосиф (Боровский)^[141]. Согласно инструкции 1721 г., инквизиторы присутствовали при опечатывании и распечатывании казны в архиерейских домах (провинциал-инквизиторы) и в монастырях (по распоряжению архиереев; для этого могли отправляться как инквизиторы, так и провинциал-инквизиторы)^[142]. Сообщали инквизиторы и о взятках в различных церковных учреждениях^[143].

В доношениях Приказа инквизиторских дел в Синод в 1721–1722 гг. указывался целый спектр злоупотреблений с монастырскими доходами, совершенных архимандритом Севского Спасо-Преображенского монастыря архимандритом Пафнутием: разорение и разграбление приписной Радогожской пустыни, винокурение с привлечением казаков с последующей продажей монастырского вина, выдача займов под большие проценты, взяточничество, причем взятки он вымогал побоями и содержанием «в чепях»^[144].

Инквизиторы не только сами доносили о злоупотреблениях с церковными доходами, но и помогали другим лицам подать доношения. Так, например, в 1723 г. Приказ инквизиторских дел сообщил Синоду о заведенном в Канцелярии Рязанской провинции по доношению стряпчего вотчин Рязанского Богословского монастыря Боголепова на настоятеля архимандрита Аарона в неуплате государственных налогов с монастырских вотчин^[145].

Упоминаемое в инструкции 1721 г. отдельным пунктом «смотрение» за венчаниями только с венечными памятями и сборами с них предписанных пошлин исполнялось и на практике. Смоленским провинциал-инквизитором Флавианом, например, в 1722 г. было подано два доношения на трех священников г. Смоленска о венчаниях без венечных памятей, хотя один случай нарушения в ходе расследования не подтвердился. Еще один донос был сделан им на протопопа г. Дорогобужа о взимании тем венечных пошлин выше положенного и оформлении венечных памятей на простой бумаге^[146]. Во вступлении в брак с нарушением степеней родства был замечен даже один из диаконов^[147]. Три доношения о венчании без памятей и взимании завышенных венечных пошлин в 1723 г. подал и новгородский провинциал-инквизитор Венедикт, все они подтвердились во время следствия, и виновные были оштрафованы^[148].

Большинство доношений инквизиторов касалось различных аспектов соблюдения церковного благочиния.

Одним из первых доношений Приказа инквизиторских дел в Синод было сообщение о массовых нарушениях в московских храмах порядка продажи свеч. Согласно синодальному указу от 1 марта 1721 г., продавать свечи в церквях разрешалось только специальным приставникам, а свечи должны производиться по единому образцу. Однако инквизитор священник московской Вознесенской церкви Иван Феоктистов в октябре сообщил, что в монастырях и приходских храмах Москвы особых приставников нет, свечи продаются светскими торговцами при церквях и «в рядах» разных образцов, а новые образцы «в народе нигде не объявлены»^[149].

Были в Москве и примеры законопослушного отношения к синодальным нововведениям. 19 января 1722 г. Синодом был издан указ о снятии в монастырских и приходских храмах привесов к иконам — «златых и серебряных монет, и копеек, и всякой кузни и прочего приносимого не привешивать», а снятые описать в присутствии инквизиторов и убрать в церковную казну. В августе 1722 г. Синод по доношению игумении Московского Ивановского монастыря, просившей разрешения использовать средства от продажи снятых привесов на исправление монастырской церкви, предписал привесы продать «в самую сущую правду» при инквизиторе и вырученные деньги потратить на исправление церкви — тоже под контролем инквизитора^[150].

Обширное дело велось в Синоде в 1722–1725 гг. по доношению из Приказа инквизиторских дел о том, что в Новоиерусалимском Воскресенском монастыре вечерню, утреню и литургию проводят по рукописному Чиновнику, а не по церковному уставу^[151].

Смоленский провинциал-инквизитор Флавиан подал в 1722 г. восемь доносов на различные нарушения и еще один — в 1724 г. Только два из них касались нарушения церковного порядка в монастыре: иеромонах Смоленского Троицкого монастыря Ефрем во время служения литургии уронил с дискоса Святой Агнец^[152], а архимандрит Смоленского Авраамиева монастыря Константин не снимал привески к иконам и не разломал «каплицы» над гробами, в противность синодальным указам^[153]. Остальные дела касались нарушений, допущенных приходским духовенством и десятоначальниками: пролитие в алтаре при служении литургии Крови Христовой, обнаружение в запасных Дарах червей на овсяных зернах, использование при служении литургии смеси калины с медом, использование свеч весом по пуду, венчание вопреки разрешенным степеням родства, хождение священника с образами по приходским дворам, отказ разобрать часовню согласно указу Синода от 28 марта 1722 г.^[154]

Новгородский провинциал-инквизитор Венедикт нашел еще больше нарушений церковного порядка, подав 13 доношений об этом в 1722–1724 гг.; из них три касались монастырей, а десять — приходского духовенства. Четыре доношения касались нарушений при венчании: венчание третьим браком при живой жене, венчание состоящих в запрещенных степенях родства, венчание не своих прихожан, венчание в часовне^[155]. Два доношения касались «блудных падений», причем одно из них было совершено священником Ефимиевского девичьего монастыря Максимом Васильевым со своей племянницей, а покрывал этот грех за взятку инквизитор новгородского Ивановского собора священник Константин^[156]. Одно дело касалось «неисправления» церковного служения священником^[157], еще одно доношение было о произошедшем в Рождественской церкви селения Бежецкий Верх «церковном бесчинстве» и нанесении священнику от прихожанина «ругательства»^[158]. Имелись и доношения о нарушении указа о разобрании часовен и выравнивании погостов в Пусторжевском уезде^[159], о нарушении положения Духовного регламента о запрете хождения священников с иконами по домам и совершения молебнов в домах^[160]. Одно доношение провинциал-инквизитора, поданное им совместно с инквизитором Тихвинского монастыря иеромонахом Иоакимом, на архимандрита Павла «о разглаголствии в церкви и лобзании икон и о пении молебнов во время церковные службы» в ходе расследования в архиерейском доме было признано ложным, а на доносителя наложен штраф 15 руб.^[161] О злоупотреблениях, происходивших в церквях при исполнении синодального указа от 19 января 1722 г. о снятии привесов к иконам говорилось в доношении провинциал-инквизитора Венедикта и инквизитора Бежецкого Верха Ветлицкого, обвинивших протопопа бежецкого собора Михаила Антонова, что привесы были сняты без описи и освидетельствования, а его сын протопоп Илия похитил жестяные лепестки от херувимских образов. После расследования на протопопа Михаила был наложен штраф, а привесы возвращены в собор^[162]. Во исполнение синодальных указов 1722 г. об удалении из храмов «неискусно писанных» и резных икон провинциал-инквизитор с инквизитором Кесовского погоста Городецкого уезда священником Власом Романовым подали доношение о выявленных ими в 17 приходских церквях иконах, на священников 14 церквей были наложены штрафы, а в трех приходах иконы признаны «искусными» и оставлены в храмах^[163].

Выявлял «неискусные» иконы и коломенский провинциал-инквизитор иеродиакон Савватий. В 1723 г. он подал доношение в Приказ инквизиторских дел, что нашел в коломенской посадской церкви Алексия, человека Божия, в правой стороне храма большой резной местный образ Николая чудотворца: «…на главе у оного образа шапка деревянная опушена горностаем белым, а на оной шапке вырезанный образ Спасителев, а по сторонам Пресвятыя Богородицы и по другую Иоанна Предотечи, да два ангела. Венцы, ризы и Ангелы и вокруг шапка низаны жемчугом средним и мелким». Священник Прохор не хотел убирать из храма этот образ, поскольку «сей образ Николая Чудотворца многим приходящим немощным подавал исцеление… и не токмо что сему резному образу подобает поклоняться, но и восколейным образам весьма подобает покланяться, понеже де и писание о том повествует». Икона была изъята и отослана в Синод, где передана по описи на хранение в Казенный приказ. Обнаружил инквизитор и другие нарушения в этой церкви: «…во св. олтаре великое небрежение: на антиминсе и на жертвеннике множество крупных крошиц, а паче около потира на краях и на лжице насохло крупиц немалое число и весьма смотреть гнусно, також де и блюдцы весьма грязны… а оную лжицу и блюдца я, нижеименованный, при своем письменном ведении, предъявил преосвященному Иоанникию, митрополиту Коломенскому и Каширскому»^[164].

Злоупотребления инквизиторов

Вологодский провинциал-инквизитор иеромонах Корнилий (Переверин) при изъятии икон из храмов использовал самые варварские способы. Эти и другие его «продерзости» переполнили чашу терпения епископа Вологодского и Белоезерского Павла, и он отправил в 1725 г. строителя Заоникиевского монастыря иеромонаха Сергия по всем монастырям и приходам епархии для сбора «сказок» о его злоупотреблениях. Сергий объехал только часть епархии и привез архиерею сказки, семь «поруганных» икон и осеняльный крест. Судя по документам Синода, Сергий объехал 4 монастыря и 31 приход в Кубенской, Семиволостной, Сянжемской и Пинковской третях Вологодского уезда. Только в одной церкви — Николаевской в Пустораменье Сянжемской трети провинциал-инквизитор не побывал. И только в одной церкви — Николаевской на Возиме Кубенской трети — священник сказал, что Корнилий никаких дерзостей не чинил (хотя там поживился из церковных запасов четырьмя овчинами и полосминой овса инквизитор Владимирской церкви из г. Вологды Гавриил Бавыкин). Духовенство остальных 29 приходов и четырех монастырей подтвердило в своих сказках злоупотребления откровенно зарвавшегося в своей безнаказанности Корнилия^[165].

В 16 приходах он избивал духовенство или членов их семей, в 29 приходах и монастырях забирал церковные деньги, в 17 приходах и монастырях выносил иконы. Чаще всего сочетал сразу все — надругательство над иконами, избиение священников, вымогательство денег. Приведем лишь небольшой выразительный фрагмент: «…церкви Воскресения Христова, что под Кубенским, попы Иаков Кириллов и Василий Михайлов сказали, что инквизитор велел вынести из церкви два резных образа „и за почесть велию их и старосты церковного над оными святыми образами продерзостей никаковых не чинил“; Кубенской трети церкви Живоначальной Троицы, что в селе Ильинском, поп Семен Иванов сказал, что инквизитор, приехавши к нему, попу, на двор, „учал бить попа тростью и бивши тростью, ухватя за волосы, волочил по двору, и приволок в избу, где взял из киота крест осеняльный да образ Знамения Пресвятой Богородицы и бросил прежде на стол, а с стола под лавку, и велел купить себе вина на 16 алтын церковных денег“; того же Ильинского села поп Иаков Петров сказал, что инквизитор взял из церкви Служебник новопечатный и не отдал, а в доме его, попа, увидев кресты Аникиты, устроенные из меди, бросил их под лавку; Кубенской трети церкви Покрова Богородицы, что на Пучке, поп Иван Марков сказал, что инквизитор бросал на лавку кресты, а его, попа, „ухватя за волосы, стал драть и бить головою в лавку и по щекам, и его, инквизитора, сын Козьма и зять Андрей Васильев, услышавши, что он бьет попа, пришедши со двора, отняли от рук и просили вина, а когда вина взять было негде, тогда взяли поповых денег 14 алтын“; Кубенской трети Сямской волости церкви Николая Чудотворца, что в Никулинском, поп Максим сказал, что когда инквизитор приезжал, тогда не было дома ни его, попа, ни церковного старосты, и он, инквизитор, говорил в доме попа: „мне-де и архиерей ваш — в копейку“, потом взял 4 подводы и в проводники — работника и велел „проводника посадить верхом на лошадь и скакать ему, что есть мочи, а конюху велел стегать по лошади и по работнику“; Кубенской трети Сямской волости церкви Архангела Михаила, что на Большой Ельме, поп Иван Тимофеев сказал, что инквизитор приезжал, когда его, попа, дома не было, и избил сына его, попа, Ивана плетью и поленом, а в церкви нашел рубль и взял себе; Кубенской трети Сямской волости церкви Покрова Богородицы, что на Сяме, попы Афанасий Максимов и Иван Прохоров сказали, что инквизитор бросал на пол и в окно в церкви святые образа и медные кресты, а в алтаре изломал запрестольный образ Знамения Пресв. Богородицы, „и пришел в святые ворота Подольного монастыря с игуменом Аврамием и ударил копьем во образ Спасителев и, воткнув в образ копье, принес образ на копье пред избу попа, и подавая образ в окно, говорил: покрывайте-де им кринки, — а игумен Аврамий в той продерзости ему потакал, а его, попа, инквизитор в алтаре бил и драл за волосы, говоря: потом-де будете знать нас, — а в доме жене попа говорил он, инквизитор, всякие непристойные слова, а взятки взял рублев с пять“»^[166].

Узнав о собранных Сергием показаниях против него, провинциал-инквизитор скрылся, однако впоследствии был найден и допрошен в ходе следствия, проводимого по определению Синода епископом Вологодским Павлом. Провинциал-инквизитор вину не признал, ссылаясь на указы о запрете иметь резные и ветхие иконы и нечищенные медные кресты. По итогам следствия Синод 27 сентября 1727 г. признал Корнилия виновным «в ругательстве святых икон и крестов и в протчих непотребных продерзостях и неумеренных поступках и во многих взятках» и приговорил к лишению иеромонашеского и монашеского сана, отсылке в Вологодскую провинциальную канцелярию. Три месяца спустя, 27 декабря преосвященный Афанасий сообщил Синоду, что приговор исполнен и расстрига отослан в провинциальную канцелярию к розыску^[167].

Это было не единственное синодальное расследование о злоупотреблениях провинциал-инквизиторов. Уже упоминавшийся выше устюжский провинциал-инквизитор Иоасаф (Тюменев), в действительности не имевший даже монашеского сана, тоже оказался под следствием по инициативе епископа Устюжского Боголепа. 10 января 1726 г. архиерей послал в Синод доношение, в котором описал поведение Тюменева: «В прошлом 723 году, по указу блаженной и вечнодостойной памяти Его Императорского Величества и по данной от Вашего Святейшества инструкции прислан в Устюжскую епархию провинциал-инквизитором монах Иоасаф Тюменев. А во оной данной инструкции написано: во оном инквизиторском звании надлежит быть людям доброй совести пред Богом, дабы никому не манил и никого напрасно не оскорбил, а особливо беспорочно служащих, и архиереям и прочим духовным властям их инквизиторов в неопределенные им дела вступать не попущать. А вышеозначенной провинциал-инквизитор, по приезде своем, в Устюжской епархии чинит непорядочные предерзостные поступки, а именно: держит при себе женку и девок, и живет с ними блудно, и в мясоядные дни ест мясо, и чинит плясание, и со оною женкою прижил младенца, которого, за пристрастием оного инквизитора, в небытность мою крестил устюжской Варваринской церкви священник Дмитрей; також и в монастырях, без позволения нашего, монахов на чепь сажает и вкладчиков монастырских бьет своеручно, и в Устюжскую епархию ездил со оною женкою, и девками и прочими, и брал не по инструкции своей с монастырей и с церквей подвод по семи и по восьми, и денег многое число; и в святую церковь к молебствованию на тезоименитство о здравии Ея Императорского Величества, к коим молебствам съезжаются военачальники и градоначальники и народ, також и на Господские праздники он, инквизитор, не бывает, и прочие чинит продерзости зазрительные, которые не токмо монахам, но и светским чинить весьма подозрительно»^[168].

Еще раньше, 29 ноября 1725 г., епископ Боголеп тоже подавал доношение в Синод, воспроизведенное и в доношении от 10 января 1726 г., о конфликте между провинциал-инквизитором и судьей архиерейского судного приказа архимандритом Троице-Гледенского монастыря Иосифом. Судья 22 ноября 1725 г. подал доношение архиерею, в котором показал, что «он, провинциал-инквизитор, в безобразном пьянстве, пришед в Канцелярию к судейскому столу нахально, имея у себя нож болшей востроконечный, и его, архимандрита, всячески пьяной бранил, а признавается де, что тем ножем хотел он, провинциал-инквизитор, его, архимандрита, потребить, которой нож содержится под арестом в канцелярии». Доносил архиерею об угрозах Тюменева в адрес судьи и священник Спасской церкви Андрей Дмитриев: «…призову де к себе судью Троицкого архимандрита Иосифа и убью до смерти из фузеи или чем ни есть». Епископ Боголеп просил Синод «о перемене оного бесчинного провинциал-инквизитора монаха Иосифа, что повелено будет, дабы и вящего монашескому и мирскому чину соблазна не было, и от продерзости его какого и дурна не учинилось»^[169].

Синод назначил следствие и на время его проведения отстранил от дел и Тюменева, и судью Иосифа. 26 марта оба они были привезены в Преображенскую канцелярию в оковах по подозрению «в деле Ея Императорского Величества» и допрошены. Основанием подозрения были два доноса, которые Тюменев подал в Приказ инквизиторских дел в феврале 1726 г., в которых утверждал, что конфликт с судьей имел свою предысторию. 21 ноября 1725 г. провинциал-инквизитор, судья, епископ Боголеп были «по приглашению» у наместника Архангельского монастыря Льва, и там судья велел посадить Тюменева на цепь, а тот ответил: «…не меня де ты сажаешь, противен де чинишся против данных ему, провинциалу, Ея Императорского Величества указов и инструкции Святейшего Синода», на что судья заявил: «…вот де тебе Императрица чепь и Святейший Правительствующий Синод». Эта стычка была не единственной. В другой раз, после такой же встречи в монастыре, архиерей позвал Тюменева в свою келью, куда пришел и судья, который Тюменева «бранил и ругал всячески неподобными словами» и заявлял, что тот приехал в епархию «воровски и с воровскою инструкциею». Судья вызвал караул, и пока Тюменева вели под арест, его толкали и били, а потом посадили на цепь. Тюменев спросил, по какому указу его сажают, на что судья, якобы, ответил: «…у меня де указ в зубах свой, то де тебе и указ, что сиди в чепи». Сняв оковы через два с лишним часа, судья пригрозил Тюменеву «смертными побоями» и предупредил: «…не доноси на нас и живи заедино». Провинциал-инквизитор назвал поименно свидетелей этого инцидента^[170].

Судья заявил, что показания Тюменева о его словах лживы, девять из десяти свидетелей подтвердили, что они таких слов от судьи не слышали. По завершении следствия глава Преображенского приказа князь Иван Федорович Ромодановский приговорил Тюменева бить кнутом, после чего отослать в Канцелярию Духовной дикастерии, а судью и свидетелей освободить, что и было исполнено. 15 марта 1727 г. Синод, выслушав материалы дела, определил: «…оного Ивана Тюменева за его продерзости, что он дерзнул собою, без надлежащего пострижения, монашеские на себя вздеть одежды, и воровски называяся монахом, знатно по происку, получил и инквизитерство и, будучи в том звании, непорядочные творил поступки, наказав плетьми и остригши, для определения куды надлежит в подушной оклад и в подданство, отослать в Московскую губернскую канцелярию, или к подушной переписи, без отлагательства; и о том в Московскую синодальную канцелярию послать указ, по которому что учинено будет, и репортовать велеть неотложно». 14 июня Московская синодальная канцелярия донесла Синоду, что предписание исполнено^[171]. Уже с 1722 г. конфликтно складывались отношения и между холмогорским провинциал-инквизитором иеродиаконом Александром (Тихоновым) и Соловецким монастырем. Иеродиакон и сам ранее состоял в числе братии этой обители, но, как утверждал настоятель монастыря Варсонофий, был «за невежество выслан», оказался по какому-то делу в Преображенском приказе под арестом, где содержался несколько недель, а после освобождения «во инквизиторство позвался». Настоятель считал, что Александр мстит ему, пользуясь своей должностью. Так, ревизуя в 1722 г. монастырские приходо-расходные книги, иеродиакон Александр написал на них «сим книгам не верю», а напротив статьи расхода на провизию — «много ешь, много пьешь». Правда, позднее провинциал-инквизитор попросил переписать эти книги, а старые настоятель «в поругание его, Александра, безумия — изодрал». Впоследствии настоятель утверждал, что это были только путевые записи в двух тетрадках о его расходах в двух поездках в Архангельск, а не приходо-расходные книги. Другими свидетельствами мести провинциал-инквизитора архимандрит считал назначение им монастырскими инквизиторами лиц, заведомо непригодных к такой должности. В качестве примера он указывал на назначение иеродиакона Гавриила, «зарезавшегося» в пьяном виде, и иеромонаха Мирона, прежде бывшего игуменом в Пензе, а потом оказавшегося в числе братии Соловецкого монастыря, где и был замечен в «плутовстве, буйстве и взяточничестве». Инквизитору Мирону Александр дал при назначении инструкцию, отличающуюся от инструкции Синода, ограничивающую сферу деятельности настоятеля: монастырскому инквизитору предписывалось строго смотреть за распоряжениями настоятеля, аргументируя это тем, что настоятель поручает «беспутные» и невыгодные работы, ведущие к отягощению братии. Архимандрит просил Синод защитить его от провинциал-инквизитора, внушающего монастырской братии непокорство и непослушание к настоятелю^[172]. Как свидетельство неблагонадежности провинциал-инквизитора Александра архимандрит приложил к своему доношению в Синод найденную у Александра записку, в которой значилось, что в 1721 г., будучи в Анзерском скиту, тот слышал от строителя скита Спиридона фразу: «…эх-де, о. Александр, ежели-б де Иисуса (бывшего строителя Распятского скита) смерть не пресекла, быть бы де ему, якоже и Ростовскому архиерею, на коле, — у меня с ним было великое дело»^[173]. Это высказывание отсылало к судьбе епископа Ростовского Досифея (Глебова), обвиненного в 1718 г. в заговоре в пользу первой жены Петра I царицы Евдокии и царевича Алексея, лишенного епископского чина и «изверженного» из духовного сана, подвергнутого пыткам и казненного через колесование на Красной площади в Москве 17 марта того же года. Его труп был сожжен, а голова нанизана на пику и выставлена на Кремлевской стене^[174].

В 1725 г. на провинциал-инквизитора Александра подал доношение в Синод и служитель Соловецкого монастыря Иродион Кирилов, утверждавший, что тот «беспричинно» забрал у его работника прибыль от улова в 1722 г. и рыболовные суда со всеми принадлежностями и хлебными запасами, которые продал за 60 руб., хотя они стоили, по мнению Кирилова, 190 руб. Всего Кирилов надеялся взыскать с провинциал-инквизитора 344 руб. 50 коп., включая выгоду от улова в 1723 г., которой он был лишен из-за незаконных действий Александра. К сожалению, результат этого дела не установлен^[175].

Холмогорский провинциал-инквизитор и сам в 1724 г. подал доношение, что архимандрит Варсонофий без согласия братии взял из монастырской казны и у посельских монахов 1310 руб., а также «лисиц, куниц, сахару, слюды, фонарей и прочего». Кроме того, он обвинял настоятеля в том, что тот посылает «на приказы» ссыльных монахов^[176].

В ходе расследования, начатого в 1725 г. по определению Синода архиепископом Холмогорским Варнавой, провинциал-инквизитор, инквизитор и настоятель Соловецкого монастыря, строитель Анзерского скита были отстранены от дел. Иеродиакон Александр (Тихонов) и анзерский строитель Спиридон содержались под арестом в Холмогорском архиерейском доме. Оттуда Александр отправил повинную на имя императрицы через генерал-прокурора П. И. Ягужинского, в которой признавался в прелюбодеяниях, в отраве «ко умерщвлению человеческому», в краже разных вещей, крупных взятках с разных лиц и других важных делах, в числе которых указывал и ведущееся в Московской синодальной канцелярии дело с архимандритом Варсонофием. Генерал-прокурор счел излишним «утруждать» императрицу повинной Александра, поскольку «никакой важности в нем не имеется». В январе 1726 г. Александр, находясь под арестом в архиерейском доме, выстрелил в окно, сказал за собою «слово и дело» и был отправлен в Преображенский приказ. После допросов он был отослан 7 октября 1726 г. в Московскую синодальную канцелярию. Синод требовал привезти его для рассмотрения дела в Синоде, но тот «заскорбел тяжко — в костях и в жилах у него великая ломота и колотье» и был прислан только 15 февраля 1727 г. 19 мая по определению Синода он был приговорен к лишению иеродиаконства и монашества и к отсылке в Юстиц-коллегию. 21 сентября 1730 г. Синод постановил, в связи с коронацией императрицы Анны Иоанновны, учитывая покаяние расстриги Андрея Ильина Тихонова, определить его в какой-нибудь монастырь до конца жизни, возвратив ему монашеский сан. В июле 1731 г. монах Александр (Тихонов) был отправлен к Нижегородскому архиепископу Питириму для определения во Флорищеву пустынь, в которой он когда-то уже жил^[177].

Крупные злоупотребления обнаружились и за сибирским провинциал-инквизитором иеродиаконом Арсением (Иевлевым). Иеродиакон Арсений, в миру Андрей Иевлев, происходил из дворян и служил в войске; монашество он принял в 1720 г. в Солотчинском монастыре Рязанской епархии; в том же году был рукоположен в иеродиакона; в 1722 г. был инквизитором этого монастыря и соседних Николаевского и Радовицкого. В январе 1723 г. упоминалось о его отставке по словесному приказанию обер-прокурора и о желании Арсения уехать во Флорищеву пустынь в число братства^[178]. 1 ноября 1723 г. он уже находился в Тобольской епархии в качестве провинциал-инквизитора и занимался выбором и назначением инквизиторов^[179]. 14 июля 1725 г. архимандрит Иркутского Вознесенского монастыря Антоний после обнаружения посланной Арсением из Иркутска в Тобольск посылки с дорогими китайскими тканями, в своем доношении в Синод обвинил его, что он взял их «нападками» в Енисейском Спасском, Туруханском Троицком и Иркутском Вознесенском монастырях. Синод поручил провести расследование совместно митрополиту Тобольскому Антонию и сибирскому губернатору князю М. В. Долгорукому. Синод распорядился, что если «по тому следованию явится, что оной провинциал-инквизитор как камки, так и прочее брал нападками своими во взяток, и об отдаче тех взятков, с кого что он взял, те люди будут бить челом, и то, по свидетельству, им отдавать с расписками; а о чем челобитчиков не будет, то из Губернской Тобольской канцелярии, при безопасном конвое, для употребления по указам в казенные расходы, прислать в Санкт-Питербурх в Святейший Правительствующий Синод»^[180].

Следствие в Тобольском архиерейском доме началось с октября 1725 г. и длилось почти год^[181], с июня 1726 г. в расследовании участвовала и губернская канцелярия. 19 августа в губернскую канцелярию архимандрит Иркутского Вознесенского монастыря Антоний (Платковский) прислал доношение, в котором содержались обвинения и провинциал-инквизитора Иевлева. Так, в Иркутском Вознесенском монастыре и Кашиношиверской Спасской пустыни Енисейской провинции Иевлев брал себе в разное время деньги и товары из монастырской казны, в Посольском Преображенском монастыре забрал «отморные деньги» (оставленные после смерти по завещанию монастырю) москвича Данила Камаева 261 руб. и 59 руб. келейных денег игумена Иова, китайскую шелковую ткань. Реестр взятого Иевлевым прислал архимандрит Туруханского Троицкого монастыря. Несколько доношений подал служивший при провинциал-инквизиторе подьячий Иван Карташев, писавший, что Иевлев ездит по городам, монастырям и заказам Сибирской губернии «не ради правления по указу, но токмо несытого ради себе обогащения и бездельных своих корыстей, и показует монастырям, и настоятелям, и монахам, и монастырским духовным персонам и вкладчикам монастырским нападкою обиды и разорения»^[182].

Игумения Енисейского Рождественского монастыря Анастасия с сестрами подали жалобу в Енисейский Надворный суд, обвиняя провинциал-инквизитора Иевлева и подчиненного ему инквизитора Енисейского Спасского монастыря монаха Антония, что они приезжали в тот девичий монастырь к прежней игумении Мариамии «по ночам неведомо для чего и просиживали чрез ночи», а 4 июня 1726 г. пришли к игумении Анастасии в третьем часу ночи, вломились в келью, Арсений бил игуменью тростью «насмерть», а Антоний ее келейницу Марью Иванову «окосматил, таскал за волосы и бил насмерть»^[183].

Сибирский губернатор распорядился «допросить и исследовать о всем всесовершенно самою сущею правдою, не норовя никому и не посягая ни на кого» совместно с местным духовенством. 12 декабря 1726 г. он сообщил в Синод о предпринятых им мерах: «А о тех взятках провинциал-инквизитором Иевлевым как в Енисейской и Иркуцкой провинциях, так в монастырях, и по городам и по селам публиковать указами, чтоб те люди, буде с кого он, Иевлев, чинил какие лихоимственные нападкою, или торгом, или запросами и другими вынесли взятки, и ежели они того пожелают отыскивать, подавали б к следствию прошения, по которым следовать в тех провинциях воеводам при духовных персонах и допрашивать, и буде по совершенному исследованию в тех взятках явитца виновен, то тем челобитчикам, по силе вышеявленного Вашего Императорского Величества указу, обидимое от него и возвращать с расписками. А прежде бывшую Енисейского Рождественского девичья монастыря игумению монахиню Мариамию и прочих ее келейных обывательниц, разлуча порознь, расспросить: чего ради он, провинциал-инквизитор, с подчиненным своим инквизитором монахом Антонием по ночам в келью к ней Мариамии приезжали и ночи просиживали, и к игумении Анастасии приходили и, в келию к ней насильством вшед, оной Иевлев ее игумению тростию, а Антоний келейницу ее Марью, вытащив из кельи во ограду, на смерть били, за что и по какому указу, допросить же и исследовать подлинно. А в Тобольску публиковано, что ежели кто из купецких людей и прочие имеют оного провинциал-инквизитора собственные пожитки, или какие товары в провоз, и те б люди те его пожитки или товары объявили в Тобольскую Губернскую канцелярию немедленно; а ежели таких товаров или пожитков не объявит, а по следственному делу явится на кого что в отдаче в провоз, и у тех людей все их движимое и недвижимое имение взято будет в казну Вашего Императорского Величества бесповоротно, а им учинено будет наказание и сосланы будут в галерную работу вечно. А в таможню послан указ, в котором написано: кто купецкие люди прибыли из низовых городов и впредь прибудут и объявят выписи на товары, и у тех при отдаче тех выписей брать сказки под вышеписанным подкреплением, что у них его, провинциал-инквизитора, пожитков или товаров никаких нет. И о том же о всем в Енисейскую и Иркутскую провинции к воеводам указы посланы»^[184].

15 марта 1727 г. Синод приговорил: «…оного провинциал-инквизитора иеродиакона Арсения Иевлева, взяв в Тобольской архиерейской дом, содержать под арестом скована накрепко, чтоб до подлинного исследования никуды не ушел. А по исследовании, ежели совершенно явится он во всем винен, тогда, обнажа его иеродиаконства и монашества, отдать в светский суд в Губернскую канцелярию, в которой решение учинить, как указы о таковых повелевают, без упущения»^[185].

Дальнейшие доношения показали, сколь развратило провинциал-инквизитора ощущение собственной власти. Еще в 1724 г., вскоре после назначения на эту должность, он уже говорил насельникам Туруханского монастыря, что имеет от Синода «власть над всеми в его диспозиции духовными вышними и нижними чинами судить и решать всякие дела, а архимандрита их может сковать и послать в Святейший Синод, мимо архиерея»^[186]. Помимо рукоприкладства в женском монастыре Иевлев отметился и избиением священников: показания об этом дали иркутский заказчик протопоп Петр Григорьев и священник Уруглинской слободы Нерчинского уезда Сила Никифоров, которого Иевлев бил плетьми «неведомо за что, с такою жестокостию, что едва жива оставил». Провинциал-инквизитор занимался вымогательством как в монастырях, так и в приходских церквях, брал деньгами, рясами, тканями, иконами, постельными принадлежностями, серебряной посудой и разными «сибирскими товарами»^[187]. В Рафайловском Троицком монастыре забрал у настоятеля настенные часы и «книгу Барония, в двойном переплете»^[188].

Глубина нравственного падения провинциал-инквизитора Иевлева была невероятной. В Туруханском монастыре он подговаривал братию написать донос на своего настоятеля Лаврентия. В Енисейском Рождественском женском монастыре не только избил настоятельницу Анастасию, но и захаживал к ее предшественнице Мариамне, отставленной от настоятельства, у которой жила послушницей ее «вскормленица», девочка 12 лет, родившая «любодейное чадо». Когда Иевлеву на допросе показали написанные им некоей Фекле Ивановне «зело гнусные письма», он ответил, что писал их «в тот образ, чтоб то позорное лицо от греховного жития с другими отвесть, понеже как другие те письма его увидят — возревнуют и тем за неверствие от нея отстанут». Во время своих визитов в Томск без стеснения принимал в Алексеевском монастыре «сбежавшую от мужа жену посадского человека из Енисейска Ирину Свиньину»^[189].

Иевлев не признал своей вины, но понимая, что наказания не избежать, попробовал затянуть следствие, потребовав отправить его в Синод по «слову и делу». Следователи решили сначала уточнить, что за важное государственное преступление знает провинциал-инквизитор, и тот сообщил, «что нигде в окрестных государствах такового к чести самодержавного Величества нехранения не имеется, как здесь, в Российской империи, чести Императорского Величества в одном случае имеется весьма нехранение, а именно: обычай есть во всех канцеляриях и в прочих судебных местах, как по указам, так и по челобитчиковым и доносителевым делам, везде имеются прежде быть написаны, вчерне и набело, выписки, приговоры и указы, в которых бывает написана чести Императорского Величества титло; також де, где надлежит, пишется из преданий св. Апостол и св. Отец и Слово Божие, ради изыскания истины. А за каким-либо противным случаем бывают, по усмотрению или рассуждению судей, оставлены и, вместо тех, пишутся другие, а оные уже станут быть не надобны, и тогда, по обычаю, приказные люди и подьячие оные оставленные, ненадобные письма, показанные выписки, приговоры и указы, невзирая на то, что в них написаны Слово Божие и Императорского Величества честь, вменяя то, по простоте, ни во что, безопасно дерут и бросают под ноги, а иные малорассудные бросают и в непристойные места. А в псалме 104, стихе 15, о чести Императорского Величества сказано: не прикасайтеся помазанным Моим, и ангел глаголет Товии в его книге в главе 12: цареву тайну хранити добро есть. Того ради повелено бы было Императорского Величества указом, в охранение Императорской чести от такового бесчинного непотребства, оных ненадобных писем не рвать, а класть в ящики и во время топления судебных мест сожигать»^[190].

Следователи не сочли нужным давать ход такому делу и отправили все следственное производство в Синод, который 31 августа 1730 г. постановил: «…провинциал-инквизитора Иевлева, за учиненные им немалые продерзости, обнажа иеродиаконства и монашества, отдать к гражданскому наказанию в Тобольскую губернскую канцелярию, и, по наказании, сослать в сибирские горные заводы в вечную работу». В декабре это было исполнено. Расстрига Андрей дважды (в 1736 и 1742 гг.) бежал с каторги, которую отбывал на Екатеринбургских горных заводах и в Оренбурге^[191]. Дальнейшую его судьбу установить не удалось.

Отмена реформы

Масштабные злоупотребления провинциал-инквизиторов, расследуемые в епархиях по определениям Синода, привели к сомнениям в целесообразности сохранения института инквизиторства в целом. 25 января 1727 г. Синод, рассуждая «о обретающихся в синодальной области и по епархиям провинциал-инквизиторах и инквизиторах, от которых многие непорядочные происходят поступки, духовным и мирским людям чинятся обиды и озлобления, понеже то весьма духовному чину неприлично и святым правилам противно», постановил составить «обстоятельные выписки с подлинным изъяснением», кто, когда, куда, из каких чинов, с каким свидетельством определены в провинциал-инквизиторы и в инквизиторы и «учинена ль от кого-нибудь из них хотя малая какая правильная польза, также от кого из них противные явились поступки»^[192]. Собирать эти сведения из всех инстанций поручено было Московской синодальной канцелярии.

Дожидаться сбора сведений Синод не стал. Уже 15 марта, при обсуждении описанных выше следственных дел об устюжском провинциал-инквизиторе Иоасафе (Тюменеве) и сибирском провинциал-инквизиторе Арсении (Иевлеве), Синод вынес вердикт: «…а от инквизиторов не токмо пользы Церкве Святей доныне не явилось, но уже и ясно многие указам и их такому званию весьма противные и общему народу гнусные дела, а именно о бывшем новгородском, о сибирском, о белогородском, о великоустюжском и холмогорском провинциал-инквизиторах, ныне стали известны; о прочих же по епархиям может быть что под страхом их и доносить на них не смеют, потому что они суду архиерейскому были неповинны, того ради как в синодальной области, так и во всех епархиях всех провинциал-инквизиторов и инквизиторов от дел их, до указу, отрешить, и содержать где пристойно под присмотром в братстве; а дела их все, описав, также и по архиерейским домам и по монастырям, где оные инквизиторы были, справяся подлинно, по силе вышепомянутого ж синодального определения, везде учинить обстоятельные и перечневые выписки с подлинным изъяснением и с достоверным свидетельством; к тому ж и в городах и в уездах всем духовного чина людям объявить указами, что оные инквизиторы отрешены, и дабы ежели кто, где от них суть обидимые, доносили о том в епархиях архиереям немедленно; а им архиереям, исследовав, чинить о всем выписки же, с приложением на каждое дело мнений с резонами, присылать к решению в Святейший Синод без продолжения». Это определение было разослано указами Синода от 21 мая по всем инстанциям синодального ведомства^[193].

Обсуждая вопрос об отмене инквизиторов, Синод снова обратился к Духовному регламенту, в котором упоминалось о «духовных фискалах», но прочел его уже иначе. В пункте 8 там было указано, что ближайшее наблюдение за причтом и церквями епископ вверяет заказчикам или нарочно определенным к тому благочинным, которые, «аки духовные фискалы, над всем надсматривают и своему епископу о всем доносят». Относительно «смотрения» за монастырями Синод счел нужным вспомнить именной указ Петра I от 5 февраля 1724 г. об управлении монастырями игуменам, а над несколькими такими монастырями — архимандритам (настоятелям наиболее крупных монастырей). Теперь, в марте 1727 г., Синод счел, что архимандриты в монастырях, а заказчики и поповские старосты в приходах вполне могут заменить инквизиторов, дискредитировавших себя многочисленными злоупотреблениями^[194].

7 июня Синод решил поручить расследование и решение дел о злоупотреблениях инквизиторов, если таковые станут известны, епархиальным архиереям, не утруждая Синода, «понеже Святейшему Синоду и без таких дел в нужнейших церковных исправлениях происходят немалые трудности»^[195].

Бывших инквизиторов по указу Синода от 15 марта 1727 г. следовало определять в братство тех монастырей, в которых они жили до получения этой должности. На практике, если инквизитор просил определить его в другой монастырь, при согласии на это настоятеля монастыря и архиерея такие разрешения давались. Например инквизитор Нило-Столбенской пустыни монах Пахомий (Никитин) пожелал остаться в этой пустыни, где он принимал постриг, и Синод разрешил это по представлению настоятеля Иллариона: «…обретающемуся в Ниловой пустыне инквизитору монаху Пахомию Никитину, буде он тоя пустыни постриженик, быть отныне в той же пустыне в братстве, и пищею его довольствовать обще с прочими монахи, и содержать в монастырских трудах, по обыкновению, а собственно ничего ему перед другими монахи излишнего не давать, и ему отныне инквизитором не именоваться, и без позволения настоятеля никуда из монастыря не ездить, но жить с прочими в той пустыне братиями неисходно»^[196]. Поскольку Пахомий просил об отставке еще до издания указа 15 марта, Синод сделал отдельное постановление об этом. Впоследствии синодальные решения по аналогичным ситуациям уже не требовались. Вятский провинциал-инквизитор иеромонах Виталий пожелал остаться в крупнейшем монастыре этой епархии — Хлыновском Успенском, а не возвращаться в Соловецкий монастырь, постриженником которого был. Синод сообщил Вятскому архиерею Алексию, что решить этот вопрос архиерей может сам, без обращения в Синод. Виталий был принят в братство Хлыновского монастыря^[197].

В 1745 г. обер-прокурор Синода князь Яков Петрович Шаховской обратился в Синод за разъяснением пункта данной ему инструкции, в котором ему поручалось смотрение над всеми протоинквизиторами и инквизиторами. Напомнив, что инквизиторы решением Синода отменены в 1727 г., обер-прокурор отметил, что определения Синода о том, кому будут поручены функции по данной им инструкции, нет, и просил сделать таковое. Однако Синод не счел нужным вынести решение по этому обращению. В 1747 г. Я. П. Шаховской снова поставил перед Синодом вопрос, кому должно быть поручено исполнение одной из функций, прежде возлагавшихся на инквизиторов (контроля сроков рапортования по предписаниям из Синода и от обер-прокурора), но Синод тоже не принял решения по этому вопросу^[198].

Последний раз в Синоде вспомнили об инквизиторах в 1754 г., когда следующий обер-прокурор тайный советник Афанасий Иванович Львов ходатайствовал об учреждении должности епархиальных прокуроров. В выписках, подготовленных по этому предложению для Синода, содержалась информация о создании и отмене института инквизиторов. Однако Синод не счел нужным ввести эту должность^[199].

Попытки именно обер-прокуроров Синода поставить вопрос о возрождении института инквизиторов или создании института епархиальных прокуроров логичны, поскольку задача самих обер-прокуроров состояла в контроле за соблюдением в синодальном ведомстве императорских указов. В функциях инквизиторов этот контроль тоже значился, равно как и контроль за соблюдением церковного благочиния. Заказчики, поповские старосты и архимандриты были элементами традиционной церковной структуры, и их функции были ориентированы на контроль за соблюдением церковного порядка.

Стойкое нежелание Синода возрождать в любом виде инквизиторство было вполне логичным: будучи высшим органом управления Русской Православной Церковью, он старался сохранить, насколько это удавалось, традиционную структуру церковной иерархии и дистанцироваться от светского надзора, а прямое подчинение инквизиторов или епархиальных прокуроров обер-прокурору усиливало бы этот надзор. К тому же, институт инквизиторов 1720-х гг. оставил о себе негативную память.

Выводы

Созданный Синодом в первые месяцы его существования институт инквизиторов был прямым исполнением данного Петром I Синоду Духовного регламента как инструкции для еще одного коллегиального учреждения. Синод ни организационно, ни материально не смог обеспечить прямое избрание провинциал-инквизиторов протоинквизиторами на местах: иеромонах Макарий (Хворостин) готов был отправиться в поездки по епархиям, чтобы там найти достойных должности людей, но не получил нужных средств, иеродиакон Пафнутий (Олисов), оставшись единственным протоинквизитором, стал искать кандидатуры среди оказавшихся в Москве иеродиаконов и иеромонахов из различных епархий, не имея достоверной информации о них. Предлагаемый им вариант присылки из епархий от архиереев списков кандидатур не получил в первые годы существования института инквизиторов одобрения Синода, а именно тогда и были назначены все провинциал-инквизиторы и многие инквизиторы. Следует признать, что в такой огромной стране, какой была Россия уже в то время, и при том состоянии дорог и способов передвижения один протоинквизитор, даже если бы он был человеком отменного здоровья, не смог бы объехать в короткие сроки все епархии и убедиться в добрых качествах достойных кандидатов. В итоге среди инквизиторов оказались люди очень разные — и те, кто старался выявить непорядки в церковной жизни, и те, кто увидел в доносительстве источник наживы и злоупотребления своей властью.

Положение инструкции инквизиторам о том, что за не подтвердившиеся доносы, если они сделаны не по злому умыслу, не налагается ответственность, развязывало руки инквизиторам, поскольку умысел мог и не обнаружиться. Принцип содержания инквизиторов от штрафов за решенные по их доносам дела в той ситуации, когда рассмотрение дел могло тянуться долго, стимулировал их не столько на выявление максимального числа реальных нарушений, сколько на вымогательство взяток за недонесение.

Поскольку инквизиторы могли только доносить о нарушениях, но не могли проводить следствия и выносить судебные решения, эффективность их доносительства в значительной степени зависела от того, как складывались взаимоотношения с епархиальными властями: следствие и суд проводились в архиерейских судных приказах. Сохранность источников не позволяет сделать выводы, сколько нарушений инквизиторы выявили в целом и сколько из них закончились исполнением наказаний. Достаточные сведения есть только по двум епархиям — Смоленской и Новгородской, — и картина там была разная. Новгородский провинциал-инквизитор Венедикт (Коптев), назначенный протоинквизитором Макарием, был, как и он, из числа братии Александро-Невского монастыря, настоятелем которого был Новгородский архиепископ Феодосий (Яновский). Почти все из 37 дел, заведенных в 1721–1724 гг. по доношениям Венедикта, получили судебное решение и исполнение. Ни одно из 20 доношений смоленского провинциал-инквизитора Флавиана (Павловского), напротив, не закончилось судебным решением, а по большинству не было проведено и следствие^[200].

Отношение к инквизиторам среди духовенства, насколько можно судить по источникам, было недоброжелательным. Даже если они не занимались рукоприкладством и вымогательством, они выявляли должностные нарушения, за которые полагались штрафы.

При создании института инквизиторов в круг их важнейших функций было включено «смотрение» за соблюдением архиереями их клятвенных обещаний и исполнением императорских и синодальных указов, выявление государственных преступлений. На практике, насколько можно судить по сохранившимся источникам, инквизиторский надзор распространялся на монастыри и приходское духовенство, приказных и канцелярских служителей учреждений синодального ведомства, а выявляемые нарушения касались не вопросов государственной важности, а церковного благочиния и церковного имущества. Поэтому замена инквизиторов заказчиками, поповскими старостами и архимандритами была логичным преобразованием, к тому же соответствовавшим традиционному церковно-иерархическому устройству.

Хотя и создание, и последующая отмена, да и все распоряжения о деятельности инквизиторов исходили исключительно от Синода, сам институт инквизиторства был порождением церковных реформ Петра I, аналогом фискалитета в светских государственных учреждениях. Инквизиторы были введены позже светских фискалов, а ликвидированы раньше них. Церковь, как один из самых традиционных институтов общества, в большей степени отторгала петровские нововведения, проникнутые духом секуляризации.

Источники

Государственный архив Кировской области (ГАКО). Ф. 237. Оп. 81. Д. 6.

Государственный архив г. Тобольска (ГАТ). Ф. 156. Оп. 1. Д. 5.

Государственный архив г. Шадринска (ГАШ). Ф. 224. Оп. 1. Д. 75, 80, 87, 89, 94.

Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода / [сост. Комиссией для разбора и описания архива Святейшего Правительствующего Синода] (ОДД). СПб., 1868. Т. 1: 1542–1721; СПб., 1879. Т. 2, ч. 1: 1722 г.; СПб., 1878. Т. 2, ч. 2: 1722 г.; СПб., 1878. Т. 3: 1723 г.; СПб., 1880. Т. 4: 1724 г.; СПб., 1897. Т. 5: 1725 г.; Прил: II, XV; СПб., 1883. Т. 6: 1726 г.; СПб., 1885. Т. 7: 1727 г.; Прил. VI; СПб., 1891. Т. 8: 1728 г.; СПб., 1906. Т. 16: 1736 г.; СПб., 1914. Т. 22: 1742 г.; СПб., 1912. Т. 34: 1754 г.

Полное собрание законов Российской империи, с 1649 года (ПСЗРИ-1). СПб., 1830. Т. VI, VII.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи (ПСПиР). СПб., 1869. Т. 1: [Царствование государя царя и великого князя Петра Алексеевича], 1721; СПб., 1872. Т. 2: [Царствование государя императора Петра I], 1722; СПб., 1875. Т. 3: [Царствование государя императора Петра I], 1723; СПб., 1876. Т. 4: 1724–1725, января 28; СПб., 1881. Т. 5: [Царствование государыни императрицы Екатерины I], 28 января 1725 — 5 мая 1727; СПб., 1889. Т. 6: с 8 мая 1727 по 16 января 1730.

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 4. Д. 41; Оп. 7. Д. 286.

Литература

Барсов Т. В. О светских фискалах и духовных инквизиторах // Журнал Министерства народного просвещения. 1878. Ч. СХСV (февраль). С. 307–400.

Барсов Т. В. Об управлении русским военным духовенством. СПб., 1879.

Бландов А. А. Обер-иеромонахи в российском военно-морском флоте XVIII века // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. 2013. Вып. 12. С. 7–14. EDN RSWIEP.

Дамиан (Залетов), игум., Колыванов Г. Е. Досифей (Глебов) // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 16. С. 61.

Досифей (Глебов) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1905. Т. 6. С. 606.

Зимаков И. П. К вопросу о существовании в дореволюционной России инквизиционных учреждений // Вопросы студенческой науки. 2020. Вып. 7 (47). С. 99–103. EDN QCOTYJ История российской иерархии / собранная Новгородской семинарии префектом, философии учителем, соборным иеромонахом Амвросием: в 6 ч. М., 1810. Ч. 2.

Олевская В. В. К вопросу о становлении Московского Епархиального управления в начальный синодальный период // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Сер. II: История. История Русской Православной Церкви. 2009. Вып. 3 (32). С. 7–17. EDN KVULLB.

Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003. EDN QTELAT

Срезневский В. И. Пафнутий (Олисов) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1902. Т. 13. С. 408–409.

Титлинов Б. Феодосий (Яновский) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1913. Т. 25. С. 346–357.

• Барсов Т. В. О светских фискалах и духовных инквизиторах // Журнал Министерства народного просвещения. 1878. Ч. СХСV (февраль). С. 307–400.
• Там же. С. 392–393.
• Олевская В. В. К вопросу о становлении Московского Епархиального управления в начальный синодальный период // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Сер. II: История. История Русской Православной Церкви. 2009. Вып. 3 (32). С. 7–17.
• Зимаков И. П. К вопросу о существовании в дореволюционной России инквизиционных учреждений // Вопросы студенческой науки. 2020. Вып. 7 (47). С. 99–103.
• ПСПиР. СПб., 1869. Т. 1: [Царствование государя царя и великого князя Петра Алексеевича], 1721. № 16. С. 38.
• Там же. № 23. С. 42.
• ПСПиР. СПб., 1869. Т. 1. № 253. С. 272; ОДД. СПб., 1868. Т. 1: 1542–1721. № 552. Стб. 612–613.
• ПСПиР. СПб., 1872. Т. 2: [Царствование государя императора Петра I], 1722. № 526. С. 168–169.
• Барсов Т. В. Об управлении русским военным духовенством. СПб., 1879. С. 8; Бландов А. А. Обер-иеромонахи в российском военно-морском флоте XVIII века // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. 2013. Вып. 12. С. 7–14.
• ОДД. Т. 1. № 142. Стб. 127.
• ОДД. Т. 1. № 375. Стб. 421–422.
• Там же. № 454. Стб. 534.
• Там же. № 142. Стб. 127.
• Там же. № 528. Стб. 601-602.
• Там же. № 495. Стб. 563.
• Там же. № 552. Стб. 612–613; Барсов Т. В. О светских фискалах… С. 354–355.
• ОДД. Т. 1. № 655. Стб. 703–704; Барсов Т. В. О светских фискалах… С. 362–364.
• ОДД. СПб., 1879. Т. 2, ч. 1: 1722 г. № 37. Стб. 35–37.
• ОДД. Т. 2, ч. 1: 1722 г. № 318. Стб. 465–466.
• Там же. № 722. Стб. 1103–1104.
• Срезневский В. И. Пафнутий (Олисов) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1902. Т. 13. С. 408–409.
• Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003. С. 315–316.
• ОДД. Т. 2, ч. 1. № 187. Стб. 270–340.
• Титлинов Б. Феодосий (Яновский) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1913. Т. 25. С. 346–357.
• ОДД. Т. 1. № 187. Стб. 187–188.
• Там же. № 456. Стб. 536.
• Там же. № 597. Стб. 652–653.
• ОДД. Т. 2, ч. 1. № 460. Стб. 622–623.
• ОДД. Т. 1. № 305. Стб. 342–346, Прил. Стб. ССХLII–СССII; СПб., 1880. Т. 4: 1724 г. № 394. Стб. 403–404.
• ОДД. Т. 2, ч. 1. № 141. Стб. 213–221; СПб., 1878. Т. 2, ч. 2: 1722 г. № 916. Стб. 156–158.
• ОДД. СПб., 1878. Т. 3: 1723 г. № 80. Стб. 128.
• ПСПиР. СПб., 1876. Т. 4: 1724–1725, января 28. № 1264. С. 114.
• ОДД. Т. 1. № 366. Стб. 402; Т. 2, ч. 1. № 635. Стб. 955–959; Т. 2, ч. 2. № 1283. Стб. 634; Т. 3. № 81. Стб. 129; ПСПиР. Т. 4. № 1264. С. 114.
• ПСПиР. Т. 1. № 16. С. 38.
• Там же. № 23. С. 42.
• Ведение сибирского провинциал-инквизитора Арсения Иевлева архимандриту Далматовского Успенского монастыря Исааку с братией от 10 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 2.
• ОДД. СПб., 1897. Т. 5: 1725 г. № 325. Стб. 52.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 335–342; ПСЗРИ-1. СПб., 1825. Т. VI. № 3870.
• ПСПиР. Т. 2, ч. 2. № 928. С. 654; ПСЗРИ-1. Т. VI. № 4132.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 335.
• Там же. С. 336.
• Там же. С. 342.
• ПСПиР. Т. 1. № 16. С. 38.
• Там же. № 321. С. 335.
• Там же. № 37. С. 63.
• ПСПиР. Т. 1. № 130. С. 152–153.
• Степени монастырей, точнее, настоятелей монастырей — это список, в какой последовательности настоятели подписывали наиболее важные церковные документы, прежде всего деяния церковных соборов. Эта последовательность со временем менялась. При учреждении Синода «степенные» настоятели подписывали Духовный регламент. Их оказалось 76 человек: 35 архимандритов и 41 игумен (История российской иерархии / собранная Новгородской семинарии префектом, философии учителем, соборным иеромонахом Амвросием, в 6 ч. М., 1810. Ч. 2. Отд. I. С. LXXVI–LXXVIII).
• ПСПиР. Т. 1. № 253. С. 272.
• ОДД. Т. 3. № 80. Стб. 127–129.
• ОДД. СПб., 1897. Т. 5: 1725 г. Прил. № II. Стб. XXXVI.
• Цит. по изд.: Барсов Т. В. О светских фискалах… С. 358.
• ПСПиР. СПб., 1881. Т. 5: [Царствование государыни императрицы Екатерины I], 28 января 1725 — 5 мая 1727. № 1526. С. 63; ОДД. Т. 5. № 100. Стб. 169.
• Ведение сибирского провинциал-инквизитора Арсения Иевлева Далматовского заказа заказчику Далматовского монастыря архимандриту Исааку с братией от 1 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 1.
• История российской иерархии… С. LXXVII.
• Ведение от провинциал-инквизитора Арсения Иевлева Далматовского монастыря архимандриту Исааку от 15 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 12; Рапорт из Далматовского монастыря в Тобольскую консисторию от 13 декабря 1725 г. // Там же. Д. 87. Л. 15; Ведение от инквизитора Невьянского Богоявленского монастыря Никона архимандриту Далматовского монастыря Исааку от 29 ноября 1723 г. // Там же. Д. 80. Л. 27–27 об.; Указ митрополита Тобольского братии Далматовского монастыря от 27 ноября 1725 г. // Там же. Д. 94. Л. 9–10; Дело по доношению Тобольского митрополита Антония о продерзостях провинциал-инквизитора Арсения и инквизитора Антония // РГИА. Ф. 796. Оп. 7. Д. 286. Л. 1–3; ПСПиР. Т. 5. № 1702. С. 251–260.
• Перепись монашествующих монастырей Вятской епархии 1724 г. // ГАКО. Ф. 237. Оп. 81. Д. 6. Л. 9 об., 108, 122 об., 126 об.
• ПСПиР. Т 5. № 1702. С. 256–257.
• Ведение от провинциал-инквизитора Арсения Иевлева Далматовского монастыря архимандриту Исааку от 15 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 12; Ведение от инквизитора Невьянского Богоявленского монастыря Никона архимандриту Далматовского монастыря Исааку от 29 ноября 1723 г. // Там же. Д. 80. Л. 27–27 об.
• Указ митрополита Тобольского братии Далматовского монастыря от 27 ноября 1725 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 94. Л. 9–10; Рапорт из Далматовского монастыря в Тобольскую консисторию от 13 декабря 1725 г. // Там же. Д. 87. Л. 15; Следственное дело 1726 г. по доносу Евсевия Левонова // РГИА. Ф. 796. Оп. 4. Д. 41. Л. 10 об. – 11, 28–28 об., 30–31, 65–66, 67–69, 70, 72 об., 79 об., 81– 82 об., 84–86, 87, 91, 92, 96 об.
• Дело по доношению Тобольского митрополита Антония… // РГИА. Ф. 796. Оп. 7. Д. 286. Л. 1–3; ПСПиР. Т. 5. № 1935. С. 517–520.
• Указ протоинквизитора Арсения Иевлева инквизитору Александру Данилову от 5 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 4–4 об.
• Сказка инквизитора попа Николаевской церкви Николаевского Далматовского села Петра Феодосиева от 31 мая 1725 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 89. Л. 22.
• Перепись монашествующих… // ГАКО. Ф. 237. Оп. 81. Д. 6. Л. 108.
• Там же. Л. 126 об.
• Там же. Л. 122 об.
• Там же. Л. 9 об.
• ОДД. Т. 5. № 325. Стб. 527.
• Там же. № 223. Стб. 376; № 399. Стб. 645–653; СПб., 1885. Т. 7: 1727 г. № 135. Стб. 155.
• ОДД. Т. 3. № 65. Стб. 116; Т. 5. № 18. Стб. 41; № 99. Стб. 164–169; № 223. Стб. 376; Т. 6. № 41. Стб. 77–84; ПСПиР. Т. 5. № 1657. С. 192.
• ОДД. Т. 5. № 407. Стб. 669–671; ПСПиР. Т. 5. № 1936. С. 523–525.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 341.
• Там же. Т. 2. № 901. С. 613.
• Там же. Т. 1. № 321. С. 341.
• ПСПиР. Т. 1. С. 342.
• Там же.
• Там же. № 130. С. 152–153.
• Там же. № 244. С. 262.
• ПСПиР. Т. 2. № 695. С. 370–372; ПСЗРИ-1. Т. VI. № 4081.
• См. подробнее: Олевская В. В. К вопросу о становлении… С. 11–12.
• ПСПиР. СПб., 1875. Т. 3: [Царствование государя императора Петра I], 1723. № 1044. С. 80, 83.
• Там же. Т. 2. № 448. С. 92–93; ОДД. Т. 2, ч. 1. № 283. Стб. 417–419.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 906. Стб. 151.
• ПСПиР. Т. 4. № 1282. С. 122.
• ОДД. Т. 5. № 13. Стб. 32–34.
• Там же. Прил. № II. Стб. XXIX–XXXVII.
• ОДД. Т. 5. № 124. Стб. 210–216.
• ПСПиР. Т. 1. № 130. С. 152.
• Там же.
• Там же. № 321. С. 336. В разосланной по инстанциям, подведомственным Синоду, инструкции генерал-фискалу и обер-фискалу от 20 апреля 1725 г. подтверждался этот же принцип раздела штрафных доходов (ОДД. Т. 5. № 124. Стб. 210–216; ПСЗРИ-1. Т. VII. № 4698. С. 452).
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 338.
• Там же. Т. 2. № 901. С. 613.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 1143. Стб. 454–457.
• Там же. Т. 7. Прил. № VI. Стб. XXXIX.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 335–342.
• Там же. № 130. С. 152–153.
• ОДД. Т. 7. № 16. Стб. 14–15.
• Барсов Т. В. О светских фискалах… С. 365.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 341.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 1090. Стб. 379–380.
• ПСПиР. Т. 2. № 901. С. 613.
• ОДД. Т. 6. № 216. Стб. 372.
• ПСПиР. Т. 1. № 321. С. 341.
• ПСПиР. Т. 1. С. 342.
• Там же. № 130. С. 153.
• Там же. № 321. С. 336–337.
• ПСПиР. Т. 1. С. 339.
• Там же. С. 338.
• Там же. С. 337-338.
• Там же. С. 339.
• ПСПиР. Т. 1. С. 335–336.
• Там же. С. 339–340.
• Там же. № 268. С. 282.
• Там же. № 321. С. 336, 337.
• Там же. С. 335-336.
• Там же. С. 339.
• Там же. С. 339.
• ПСПиР. Т. 1. С. 340.
• Там же. С. 336.
• Там же. С. 337, 339.
• Там же. С. 339.
• ПСПиР. Т. 1. С. 341.
• Там же. С. 335.
• ОДД. Т. 3. № 93. Стб. 135–136; Т. 4. № 129. Стб. 120–121; Т. 7. № 50. Стб. 51–53.
• Там же. Т. 4. № 367. Стб. 360–365, Т. 6. № 324. Стб. 575; Т. 7. № 126. Стб. 149.
• Там же. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCV.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 1174. Стб. 514–516.
• Там же. Т. 5. Прил. № XV. Стб. DXV–DXVI.
• Там же. Т. 6. № 273. Стб. 481–483.
• Там же. Т. 3. № 149. Стб. 175–179.
• ОДД. № 495. Стб. 516–517.
• ПСЗРИ-1. Т. VI. № 4015. С. 693; ПСПиР. Т. 2. № 626. С. 295–296.
• ОДД. Т. 5. № 164. Стб. 292–297.
• Там же. Прил. № XV. Стб. DXI–DXIV, DXIX–DXXII.
• Там же. Стб. CDXCI–CDXCVIII.
• ПСПиР. Т. 1. № 265. С. 280.
• ОДД. Т. 3. № 348. Стб. 345–346.
• ОДД. СПб., 1891. Т. 8: 1728 г. № 428. Стб. 413–414.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCII–CDXCIV, CDXCVI; Т. 6. № 91. Стб. 166–167.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. DX–DXII.
• Там же. Т. 6. № 135. Стб. 212–213.
• Там же. Т. 8. № 161. Стб. 156–157.
• ПСПиР. Т. 3. № 1073. С. 110–111; ОДД. Т. 8. № 451. Стб. 433–439.
• ОДД. Т. 8. № 427. Стб. 412–413.
• Там же. Т. 5. № 164. Стб. 292.
• Там же. Т. 3. № 57. Стб. 113.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCIV–CDXCV.
• Там же. Т. 6. № 308. Стб. 553.
• Там же. Т. 5. Прил. № XV. Стб. DXIV–DXVI.
• Там же. Т. 1. № 619. С. 671.
• ПСПиР. Т. 2. № 786. С. 480–482.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 1283. Стб. 634–641.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCI–CDXCII.
• Там же. Т. 6. № 91. Стб. 166–167.
• Там же. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCIV–CDXCVI.
• Там же. Стб. DIII–DXVI, DXIX–DXX.
• Там же. Стб. DIX–DX, DXXI–DXXII.
• Там же. Стб. DXV–DXVI.
• Там же. Стб. DXI–DXII.
• Там же. Стб. DVII–DVIII.
• Там же. Стб. DXXI–DXXII.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. DXXI–DXXII.
• Там же. Стб. DVII–DVIII.
• Там же. Стб. DV–DVI.
• Там же. Т. 3. № 149. Стб. 175–176.
• ОДД. Т. 5. № 399. Стб. 645–653.
• ОДД. Т. 5. Стб. 647–648.
• Там же. Стб. 645, 651–652.
• ПСПиР. Т. 5. № 1936. С. 520–521; ОДД. Т. 5. № 407. Стб. 666.
• ПСПиР. Т. 5. № 1936. С. 521; ОДД. Т. 5. № 407. Стб. 667.
• ПСПиР. Т. 5. № 1936. С. 522; ОДД. Т. 5. № 407. Стб. 668–669.
• ПСПиР. Т. 5. № 1936. С. 524–525; ОДД. Т. 5. № 407. Стб. 671–672.
• ОДД. Т. 5. № 99. Стб. 164–165.
• Там же. Стб. 165–166.
• Досифей (Глебов) // Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1905. Т. 6. С. 606; Дамиан (Залетов), игум., Колыванов Г. Е. Досифей (Глебов) // Православная энциклопедия. М., 2007. Т. 16. С. 61.
• ОДД. Т. 5. № 18. Стб. 41.
• Там же. № 99. Стб. 167–168.
• Там же. Стб. 166–169.
• ОДД. Т. 2, ч. 2. № 927. Стб. 157–159; Т. 3. № 65. Стб. 116; Т. 16: 1736 г. СПб., 1906. № 376. Стб. 461.
• Ведение сибирского провинциал-инквизитора Арсения Иевлева Далматовского заказа заказчику Далматовского монастыря архимандриту Исааку с братией от 1 ноября 1723 г. // ГАШ. Ф. 224. Оп. 1. Д. 75. Л. 1.
• ПСПиР. Т. 5. № 1702. С. 255–259.
• Дело о непорядочных поступках Иркутского Вознесенского монастыря архимандрита Антония Платковского и провинциал-инквизитора иеродиакона Арсения Иевлева // ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–105 об.
• ПСПиР. Т. 5. № 1935. С. 517–518.
• Дело по доношению Тобольского митрополита Антония о продерзостях провинциал-инквизитора Арсения и инквизитора Антония // РГИА. Ф. 796. Оп. 7. Д. 286. Л. 1–3; ОДД. Т. 6. № 286. Стб. 506.
• ПСПиР. Т. 5. № 1935. С. 517–518.
• Там же. С. 520.
• ОДД. Т. 4. № 422. Стб. 436.
• Там же. Стб. 437.
• Вероятно, имеется в виду издание на русском языке: Бароний Цезарь. Деяния церковная и гражданская от Рождества Г-да нашего Иисуса Христа [до XIII столетия]. М., 1719.
• ОДД. Т. 4. № 422. Стб. 437–438.
• Там же. Стб. 438–439.
• ОДД. Т. 4. Стб. 439; Т. 16. № 376. Стб. 461; СПб., 1914. Т. 22: 1742 г. № 332. Стб. 257.
• ПСПиР. Т. 5. № 1903. С. 483–484; ОДД. Т. 7. № 30. Стб. 27.
• ПСПиР. Т 5. № 1937. С. 526.
• Там же. С. 525–526.
• ПСПиР. СПб., 1889. Т. 6: с 8 мая 1727 по 16 января 1730. № 1975. С. 25.
• ОДД. Т. 7. № 16. Стб. 14–15.
• ОДД. Т. 7. № 135. Стб. 155.
• Барсов Т. В. О светских фискалах… С. 393–395.
• Там же. С. 395–396; ОДД. СПб., 1912. Т. 34: 1754 г. № 222. Стб. 188–191.
• ОДД. Т. 5. Прил. № XV. Стб. CDXCI–DXXIII.