- Научная статья
Понимание богослужения мирянами
Опубликовано: 12 апреля 2016
Автор
Комментарий к статье декана богословского факультета ПСТГУ, доктора богословия, прот. Павла Хондзинского
Действительно, реферат на тему «Понимание богослужения мирянами» был в 2013
году защищен студенткой заочного отделения богословского факультета О. Ю.
Шкариной. При этом надо учитывать, что семинар по практическому богословию для
заочников ставит своей целью дать
студентам первичные элементарныенавыки социологической работы,
которые могли бы им пригодится в будущей приходской деятельности. Естественно, что
никакой строгой (и даже нестрогой) профессиональной критики
результаты их исследований по определению не выдерживают, да и не предназначены
для этого. Необходимо также отметить, что защита реферата подразумевает
обсуждение его на семинаре группой студентов вместе с преподавателем. По итогам
этого обсуждения и качеству работы реферат О. Ю. Шкариной был оценен на
«удовлетворительно», причем особо была отмечена неспособность автора слышать
аргументы оппонентов. Наконец, следует подчеркнуть, что предваряющее нынешнюю
публикацию обширное «Введение» в тексте защищенного О. Шкариной реферата
отсутствовало.
Таким образом, позиция О. Ю. Шкариной и релевантность сделанных ею выводов
находятся всецело на ее ответственности, ни в коей мере не выражают точку
зрения богословского факультета и никак не связаны с его научной деятельностью.
Никто, зажегши
свечу, не покрывает ее сосудом, или
не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы
входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного,
что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что
не сделалось бы известным и не обнаружилось бы
(Лк.8.16)
Церковь не музей и богослужение не экспонат.
Патр. Кирилл
Введение
Работа была написана как отчетная по курсу практического богословия в рамках учебы на заочном отделении богословского факультета ПСТГУ. Это позволило мне осуществить уникальное социологическое исследование в виде опроса по составленным мною анкетам, посвященного полноте понимания и участия в богослужении мирян. Данный опрос проводился в самых разных храмах Москвы с благословения их настоятелей в течение примерно 3-х недель (хотя указание срока в этом исследовании не имеет существенного значения, поскольку исследуется явление, не подверженное случайным легким колебаниям). Анализ анкет содержится в социологической части работы, в которой сделан естественный акцент на практическую сторону проблемы. Было также проведено интервью со священником, который занимается переводами богослужебных текстов на русский язык с церковнославянского и греческого; оно помещено в конце работы. Теоретическую часть работы я посвятила апологии литургической реформы, обоснованию ее острой востребованности сегодня. Проблему я рассматриваю с исторической, богословской и практической точек зрения в виде моего личного вклада в дискуссию сторонников и противников богослужебных перемен. В работе сделан акцент на 2-х аспектах литургической реформы, которая была поставлена на повестку дня с конца синодального периода, но в силу исторических обстоятельств и других причин эта повестка до сих пор соборно не решена, хотя актуальность ее с тех пор многократно возросла. Это аспекты богослужебного языка и воссоединения разрывов литургического чина (т.е. гласного – слышного всем – чтения т.н. «тайных» молитв), которые мне представляются наиболее важными для полноты понимания и участия в богослужении мирян.
Эта проблема с момента ее актуализации предреволюционным священством всегда была остро дискутируема в Церкви, но предреволюционное поколение смогло решить ее конструктивным компромиссом в духе любви и на благо Церкви. К сожалению, этот компромисс не был реализован по известным историческим обстоятельствам; а в постперестроечное время, когда проблема естественным образом актуализировалась вновь, церковное сознание, в течение длительного времени бывшее пережатым на любые живые проявления, оказалось неспособным к конструктивному диалогу: дискуссия стала просто зажиматься жестким консерватизмом, часто при агрессивности клира по отношению к любым «новшествам». Такими «новшествами» в данном случае и были гласное чтение т.н. «тайных» молитв и русские переводы богослужебных текстов. Но как раз эти «новшества» – совместная соборная молитва (литургия как общее дело) и живые богослужебные языки – являлись подлинной нормой раннехристианской Церкви до прорастания в ней имперских плевелов. А то, что сегодня считается у нас нормой и незыблемой традицией, возникло как раз как сорняк, заполонивший благородную грядку и сделавший изначальное благородное растение другого семени и корня (Божиего, в противовес имперскому) невидимым.
Результат этих имперских плевелов, проявившийся, в частности, в моем исследовании, оказался очень печальным и симптоматичным и был бы шокирующим, если бы не был и без того ясен и полностью предсказуем. А именно: подавляющее большинство наших прихожан-мирян (значительно более 90%) не воспринимает и не понимает словесного содержания богослужения, и этим не обеспокоены ни они сами, ни священство. Наиболее активные и постоянные прихожане знают отдельные главные постоянные богослужебные молитвословия, но, как показал опрос, это совершенно не значит, что все они глубоко проникают в их смысл, и что смысл глубоко проникает в них. Вне полноты восприятия оказываются все переменные молитвословия, но самое непростительное – слово Священного Писания. Если при чтении Евангелия многие стоящие в храме миряне (хотя полагаю, что не большинство) еще понимают общий смысл отрывка, то Апостол и паримии практически полностью оказываются вне богослужебного восприятия – это лишь время для главопреклонного стояния и наслаждения распевным речитативом и финальным взыгранием голоса протодьякона или чтеца. Хотя когда Евангелие читается лицом к престолу в алтаре, то и оно оказывается лишь тем же музыкальным звуком, прослушиваемым главопреклонно, в котором с огромным трудом можно уловить отдельные слова. Также и каноны с сопровождающими их молитвословиями, также и стихиры – лишь благочестивый фон для помазания, прикладывания к иконам и каких-то индивидуальных молитв.
Очень символично и симптоматично сегодняшнее положение Священного Писания в нашем богослужении: оно почтено драгоценностями, торжественностью ритуала и звука возглашения, но смысл его остается не воспринятым либо совсем, либо воспринимается в какой-то своей малой части малой частью молящихся, при этом лишь краем их сознания, не проходя в его интимные глубины. И это проявляет уже наличествующее обрядоверие и провоцирует его дальнейшее разрастание.
Проблему можно было бы решить богослужебным употреблением русских переводов хотя бы текстов Писания (даже при плохом чтении и слышании родной язык всегда полнее воспринимается и понимается, нежели отделенный и отстраненный от жизни), работой над осмысленностью чтения (смысловые препинания важнее распевного ритма речитатива и взыграний голоса, которые осмысленное чтение не устраняет, а лишь умеряет и размеряет их), а также современными микрофонами и акустическими системами, позволяющими свободно слышать каждое богослужебное слово в любом месте храма. Эта последняя мера, как чисто внешняя, распространяется более всего, но все равно несопоставимо с нуждой медленно и ограничено.
Однако проблему понимания и участия в богослужении предстоящих в храме мирян невозможно решить только этой внешней мерой, без присоединения к ней внутренних собственно богослужебных мер, и не только 2-х указанных, но и воссоединения богослужебного чина, разделенного на тайные, для священства, и явные, для народа, молитвы. Характерно, что тайно, отделенно от народа – про себя – священник произносит молитвы, аккумулирующие в себе всю суть нашей веры и упования, выраженные в виде прямого обращения к Богу. О существовании таких молитв, заканчивающих каждую ектенью, сопровождающих каждый вход в алтарь Царскими вратами, предваряющих утреню, подавляющее большинство даже не догадывается, а те, кто знает о них, все равно богослужебно остаются полностью вне этих молитв. Большее количество людей знает сегодня о существовании евхаристических «тайных» молитв, но знание о них не означает участия в них; полная невозможность их услышать на богослужении заставляет людей довольствоваться в этот момент индивидуальными молитвами о своем или участием в пении нарочито удлиненных обрывков этих важных и содержательных молитвословий. Почему народ отстранен от участия в этих важнейших молитвах, составляющих культовый центр Нового Завета – вечную актуализацию Сионской горницы, и допущен только до их обрывков, теряющих в своей разорванности полноту смысла? Это подобно своевольному человеческому соштопыванию разодранной в момент смерти Христа завесы, а также кастовой и гностической выделенности посвященных.
Поразительно, что если для установки микрофонов и акустических систем нужны материальные вложения, то для собственно богослужебных мер решения проблемы полноты осознанного участия мирян в богослужении не нужно никаких затрат – только небольшие усилия обновленной организации богослужения с минимальными исправлениями привычного строя. Но при этом микрофоны устанавливаются, а на пути внутренних мер (употребления русских переводов, воссоединения разорванного на части чина, коррекции чтения) постоянно возводятся какие-то непонятные непреодолимые препятствия – какое-то невысказанное табу, иррациональное глухое сопротивление.
Сегодня центр литургии слова – само Слово Божие, Писание – оказывается богослужебно не воспринятым мирянами, а центр литургии верных – Евхаристия – остается для мирян и вовсе недоступной, они исключены из нее и допущены только до периферических обрывков ее содержательных молитв. В обоих случаях Слово Божие удалено от народа: в первом – в Писании – архаичным, мертвым, не воспринимаемым непосредственно языком; во втором – в непосредственном присутствии Слова посреди совершающих Евхаристию – разрывом единства богослужения, отделенностью народа от совершающего Евхаристию собрания «посвященных» в закрытом алтаре. И это глубочайшее выхолащивание христианского богослужения для мирян абсолютно пассивно принимается самими мирянами и упорно отстаивается клиром. Безусловно, все это: и искажение богослужения (его разобщение и выхолащивание), и пассивное принятие этого одними и упорная защита другими – обусловлено масштабными искажениями жизни Церкви, произошедшими в ней в имперскую эпоху ее истории. Эпоха завершена, конфессиональных империй уже нет, но имперские плевелы, глубоко укоренившиеся в Церкви, продолжают питаться от собственно церковной почвы, истощая, ослабляя и искажая внутреннюю церковную жизнь.
В результате, с одной стороны, народ Божий – «царственное священство, люди, взятые в удел» – богослужебно не допущен вполне до своего удела, оставлен снаружи вновь соштопанной епископатом и клиром завесы храма; с другой – огромное словесное богатство богослужения оказывается туне – свечой, поставленной под кроватью, накрытой спудом. Люди не питаются богослужебным словом, а значит, смыслом, либо питаются только крохами, падающими со стола господ (в данном случае клира, который оказывается отделенным господским сословием храма), доходящими до них обрывками фраз, доступными им молитвами и обрывками самых важных молитвословий. Народ довольствуется этими малыми крохами, общей благочестивой благодатной атмосферой храма, исповедальным общением со священником и моментами вещественного восприятия святыни. Это не так мало, но все это в том или ином виде есть во многих религиозных традициях, начиная с язычества. Кардинальное отличие христианства состоит как раз в полноте смысла данного ему Откровения, в том, что животворящее Слово Божие стало посреди него. И поэтому степень приобщения Слову-Христу связана с осмысленной полнотой восприятия Слова Божия в другом более человечески опосредованном виде Писания и богослужения и с осмысленной полнотой соборного священнического человеческого предстояния-благодарения Богу-Отцу, завещанного и возглавляемого Христом.
Богослужебные тексты рождались как молитва, обращенная к Богу из интимных глубин души, и как катехизическое, миссионерское слово научения вере, обращенное к интимным глубинам души другой. Приобщиться к молитвенному опыту и воспринять слово научения в этих интимных глубинах, где слово начинает строить и преображать жизнь, а не остается лишь проходящим эстетическим и этическим впечатлением, возможно только на родном языке и при полноте участия в Литургии. Каждый, имеющий опыт богослужебной полноты, знает, насколько несопоставимо полнее и глубже бывает просвещающее ум и сердце вхождение в богослужение, если человек слышит, понимает и артикулирует каждое слово и полностью включен в литургическое благодарение; тогда он без больших усилий, но с огромной помогающей ему силой восхищается всем своим духовно-плотским составом в молитвенное предстояние Богу. Совсем другим бывает богослужебный опыт, если человек может участвовать только в периферических по отношению к таинству молитвах, если он внешними знаками измеряет богослужебное время, если с огромным напряжением пытается услышать и различить слова и все равно львиную долю не понимает, если он с тем же напряжением, и всегда проигрывая борьбу, пытается собирать неизбежно и неудержимо рассыпающиеся в таком случае мысли, также как если он в неизбежно дерганом режиме пытается воспроизводить про себя читаемые тайно в алтаре молитвы. Духовный плод подобного богослужения, каким оно является практически для всех наших мирян, минимален: оно не дает ни подлинной глубины молитвы, ни подлинного просвещения и научения ума; такой опыт не дает погрузиться и напитаться богослужением, но зато обязательно дает чувство фарисейского удовлетворения от выполненного религиозного долга.
Надо сказать, что современные светски образованные миряне, безусловно, стремятся осознанно участвовать в богослужении. Об этом неоспоримо свидетельствует тот факт, что когда издаются брошюры с текстами отдельных праздничных служб, то они пользуются огромным спросом, и люди стоят на богослужении с этими книжками. Но стремление понимать с лихвой перекрывается началопослушностью нашего народа, и я бы даже сказала любоначалием, все равно, как его понимать: верхи любят начальствовать, низы любят начальство, т.е. слушаться его. В богослужебной области без всякой инициативы от себя всего ждут от священноначалия: дали текст – спасибо, не дали – не надо. Не понимаешь, не участвуешь, богослужение непонятно и разобщено – значит, так надо, сверху виднее; значит, недостоин, кайся, молись и радуйся, что вообще можно в храм свободно прийти. Это и подобное предлагает клир, а за ним повторяют миряне в качестве оправдания статус-кво привычного богослужения. Но Бог не делает за человека, и бесперспективно прикрывать собственную пассивность отсутствием Божией воли. Пассивность перед насущной необходимостью исправления и оздоровления литургической жизни, проявляемая даже теми, кто понимает проблему, просто поразительна, также как очень печальна охранительная позиция защитников статус-кво. Тем более все это печально, что пришло время вырывать имперские плевелы, уже лишившиеся своей природной почвы и только паразитирующие на теле церковном, время исправлять имперские искажения, и есть все возможности их исправить. Эту пассивность я могу объяснить только глубоким клерикальным разобщением единства Церкви – епископата и церковного народа, клира и мирян, которое является плевелом того же чуждого – имперского – корня, расторгающего изнутри церковную жизнь. Каждая группа пребывает в своей сословной замкнутости с предписанными ей функциями; и в этом в Церкви продолжается средневековье, но время уже давно и принципиально другое. При таком разобщении инициатива снизу и взаимное слышание, а не одностороннее послушание-подчинение, оказываются просто непонятными и невозможными, а инициатива с советских времен еще и подозрительной и наказуемой.
Все поднятые здесь вопросы литургической реформы: ее исторически созревшей необходимости, языка богослужения, разобщенности богослужения, а также пассивности клира и мирян я разбираю с доступной мне полнотой аргументации в основной части работы, в ее теоретической и практической (социологической) главах со своими акцентами.
Теоретическая часть
Приходится признать, что русскому языку и литургическим реформам сильно «не повезло» в истории Русской Церкви, поскольку всякий раз, когда они самой жизнью выводились на передний план церковной повестки, они были компрометированы чуждыми вторжениями, догматическими и каноническими искажениями. Так было и в XIX в., когда остро востребованный жизнью, в связи с развитием литературного русского языка, русский перевод Библии был скомпрометирован безудержным агрессивным экуменизмом выполнявшего переводы Российского Библейского Общества, и, не умея различить и разделить доброе от злого, запретили и РБО, и русскую Библию, сжегши уже подготовленный тираж. И если бы не упорная борьба единственного человека – свт. Филарета Дроздова – наша Церковь могла бы до самой революции так и не получить русского перевода Библии. Так было и в послереволюционное время, когда выросшая и осознанная изнутри жизни Церкви потребность литургических реформ была скомпрометирована обновленческим расколом, представлявшим собой грамотно проведенную богоборческой властью диверсию ради разложения Церкви изнутри. Но совершенно то же было и во время перестройки, когда также поднявшиеся изнутри живой потребности Церкви, обретшей уже нечаемую свободу, ростки литургического возрождения были скомпрометированы, я бы образно сказала, неловким размашистым богословием о. Г. Кочеткова, содержавшим теологумены, граничившие с ересью, и его навязчивым противопоставлением своей общины всей другой Церкви, полных членов Церкви неполным, что имело потенцию внутрицерковного разделения.
Очевидно, что эта постоянная компрометация насущнейшего – оживления, обновления, исцеления самой внутренней артерии Церкви, углубления восприятия двух главных источников ее Предания – Библии и Евхаристии, не случайна и имеет свои причины. И мне кажется, что для ситуации XIX века и конца XX века причина одна: глубочайшая, не просто внешняя, но внутренняя плененность Церкви в империи, не важно какого знака (для синодального периода это христианская империя, для советского – атеистическая), и как результат, отсутствие внутренней свободы мысли и действия. Эта внутренняя зажатость с неизбежностью объективного психологического закона, с одной стороны, делает любое изнутри идущее движение искаженным, с другой, не дает различать и разделять смыслы и бороться не с явлением как таковым, а с его искажениями. Так в XIX веке русская Библия стала жертвой борьбы с РБО[1], а в конце XX века жертвой борьбы с догматическими и каноническими ошибками о. Г. Кочеткова[2] стало открыто начатое им литургическое и крещальное возрождение.
Компрометация литургических реформ обновленцами имела, на мой взгляд, несколько иную природу. В конце синодального периода происходило оживление, возрождение Церкви, в процессе которого она обрела достаточно большую степень внутренней свободы, и одним из проявлений этого было всецерковное стремление к Собору. В этой обретенной свободе в затянувшийся период подготовки к Собору Церковь в лице своих епископов, приходских священников и мирян – в отзывах епархиальных архиереев, на епархиальных собраниях, в дискуссиях в печати – изнутри своей жизни, а не по обычному для русской имперскости государственному указу сверху, поставила на повестку дня вопрос литургических реформ, среди которых были вопросы языка богослужения и чтения вслух всех «тайных» молитв. Более того, в работе подотделов Собора эти вопросы были, фактически, разрешены конструктивным компромиссом между либеральными сторонниками реформ и консервативными почитателями старины. Этот компромисс для языка богослужения заключался в принципиальном признании богослужебных прав русского языка, возможности богослужения на русском по желанию прихода, желательности частичного употребления (библейские чтения, отдельные песнопения, молитвы) русского языка на богослужении, необходимости издания богослужебных книг на двух параллельных языках, необходимости срочного создания комиссии при ВЦУ по русификации церковнославянского языка и переводов на русский[3]. В отношении воссоединения литургического чина на предсоборных и соборных дискуссиях было много аргументированных выступлений в защиту гласного чтения «тайных» молитв, но при голосовании в богослужебном отделе Собора это пожелание было отклонено большинством голосов[4]. Однако точка поставлена не была: завершение дискуссий и соборные решения относительно всех литургических реформ предполагалось провести на следующей сессии Собора, которая не состоялась. Незавершенные материалы Собора были переданы в ВЦУ с рекомендацией «вводить выработанные отделами предначертания в жизнь по мере надобности полностью или частично, повсеместно или в некоторых епархиях»[5]; т.о. предоставлялась свобода местной инициативе. И, на мой взгляд, эта директивная незавершенность при полноте высказанной аргументации была промыслительной для Церкви – именно для возрастания и полноты проявления в ней местной инициативы, связанной с активностью приходского клира и мирян. Это, с одной стороны, помогло Церкви выжить в накрывшем ее 9-м вале гонений и смуте расколов, сделав ее более пластичной; с другой стороны, это отвечало подлинной потребности и задаче Церкви в открывавшейся новой – постконстантиновской – эпохе ее земной истории[6].
Однако, как известно, после Собора произошла революционная радикализация части либерального священства, которое пошло на союз с богоборческой властью, в т.ч. в преследованиях «тихоновской» Церкви, ради того, чтобы заместить ее новой революционной Церковью – так возник обновленческий раскол, инспирированный властью и проведенный под прямым, хотя и прикрытым, руководством ГПУ. Именно это сотрудничество с гонителями скомпрометировало обновленцев в глазах церковного народа, а не их стремление к реформам, которое и не являлось их отличительным признаком, потому что перед революцией оно было характерно для всей Церкви. Это и обмануло многих искренних приходских священников, примкнувших к расколу, не зная в той информационной смуте об истинных целях его вождей, из-за чего раскол смог стать явлением достаточно массовым, особенно среди приходских священников, многие из которых сохраняли ему верность и тогда, когда народ за обновленцами не пошел, их храмы стояли пустыми, а обложены они были всеми теми же, что и «тихоновцы», несовместимыми с жизнью налогами[7]. Т.о. не литургические реформы скомпрометировали обновленцев и были причиной их неуспеха, а, напротив, обновленцы скомпрометировали реформы. В условиях поднимающейся обновленческой смуты и начавшихся масштабных репрессий, особенно против епископата, делавших проблематичными информационную ориентацию в пространстве и руководство Церковью, а также учитывая чрезмерные вольности в богослужебных нововведениях некоторых радикализированных священников, Патриарх Тихон вынужден был в известных указе от 2 декабря 1919 г. и обращении от 17 ноября 1921 г. запретить богослужебные нововведения[8], и этот запрет был диаметрально противоположным его прежнему отношению к литургическим реформам, которое он неоднократно высказывал, будучи еще епископом Алеутским и Северо-Американским, а в частном порядке и после Собора 1917–1918гг.[9]
Однако этот запрет вызван был отнюдь не принципиальной переменой позиции, а историческими обстоятельствами, делавшими немыслимыми никакие реформы, и он был не абсолютным, а до соборного решения этих вопросов новым Поместным Собором, о чем конкретно сказано в обращении 1921 г.[10] По тем же причинам и обстоятельствам этот запрет повторил в послании от 18 июня 1922 г.[11] и патриарший местоблюститель митр. Агафангел, который также был давним принципиальным сторонником литургических реформ[12]. Но хотя обновленцы и скомпрометировали глубоко востребованную Церковью литургическую реформу, что с горечью осознавали многие священники[13], однако на протяжении всего мученического периода советского времени литургическое обновление и историческое обновленчество все же не связывались в церковном сознании в однозначную закономерную связь; более того, литургическое обновление естественным образом совершалось и подспудно укоренялось в Церкви: в камерных условиях тюрем, лагерей, подполья литургический чин совершался без всякого разделения и русский язык чтений употреблялся, без всякого сомнения. И только в период «застоя», когда коммунистическая власть, не преуспев в уничтожении Церкви ни через троцкистско-ленинский обновленческий раскол, ни через сталинское физическое истребление, ни через хрущевское жесткое выдавливание из жизни, применила новую, последнюю свою тактику «замораживания» Церкви, превращения ее в архаичную музейную древность для хранения в тщательном отделении от жизни, притом применила ее вместе с другой, уже к тому времени успешно и всесторонне отработанной тактикой осуществления всех запретов и стеснений руками самой Московской Патриархии, – вот тогда-то, под этим последним прессом на уже измотанный церковный организм, произошла болезненная метаморфоза церковного сознания, ложное соединение в нем в единое целое литургического обновления и раскола обновленчества, когда всякая живая мысль, живое слово и дело оказались под полным запретом и жестким подозрением внутри самой Церкви.
Церковное отношение к литургической реформе и поднявшимся из подполья росткам богослужебного обновления в перестройку резко контрастировало с таковым перед революцией и на Поместном Соборе 1917–1918 гг. Тогда Церковь изнутри своей возрождающейся жизни и внутренне обретаемой свободы поставила вопрос литургического обновления, родила содержательную заинтересованную дискуссию на эту тему с исчерпывающей полнотой аргументации с обеих сторон, очень хорошо документально представленную и проанализированную прот. Н.Балашовым в книге «На пути к литургическому возрождению», и достигла конструктивного компромисса – во имя любви и согласия – сторонников и противников реформы в виде начала преодоления имперской унификации и благословения на проявление различий осуществления литургической традиции в соответствии с местной инициативой. В отличие от этого, в перестройку литургическое обновление, поднявшееся из подполья и заявившее о свей насущнейшей необходимости, многократно возросшей и созревшей в сравнении с предреволюционным временем, встретилось с многократно же возросшим жестким охранительным консерватизмом, «почище» победоносцевского, и было, фактически, вынуждено утверждаться явочным порядком, опираясь на осторожную неофициальную поддержку высоких лиц Церкви, прежде всего Патриарха Алексия (Ридигера), а также митрополита Кирилла (нынешнего Патриарха) и архиепископа Михаила (Мудьюгина); но возможности и способности к конструктивной дискуссии и соборному решению не оказалось. Вместо дискуссии были зажатые агрессией нападение и защита.
К сожалению, этот тон, эти напряжение и подозрительность, не совместимые с духом любви и донельзя снижающие уровень аргументации, так и не были преодолены, просто тема была искусственно прикрыта, придавлена снова в полуподполье этим охранительным консерватизмом. Однако мне представляется, что сегодня, когда позади уже и исторические условия, вызвавшие запрет Патриарха Тихона на литургические нововведения, и пережитый Церковью стресс освобождения; когда Церковь уже вполне утвердилась в своем новом положении, когда уже издано огромное количество хорошей церковной литературы, возросло и распространилось богословское и историческое знание, у клира есть все возможности и ресурсы просвещать паству, – сегодня пришло время вновь осознанно выстраивать дискуссию в духе любви, свободы высказывания и слушания другого, чтобы завершить, наконец, начатое Собором Российских новомучеников и исповедников[14], новым соборным решением утвердив достигнутый ими компромисс.
* * *
Далее я хочу в качестве моего скромнейшего вклада в эту дискуссию привести ряд аргументов в пользу литургического обновления, с современными акцентами и осмыслением, полемизируя с аргументами противников. И прежде всего повторю, что то, что называют литургическими нововведениями (в частности, разрешение использования русского – как любого другого – языка и воссоединение разрывов литургического чина), на самом деле является возвращением к исконному смыслу, исправлением искажений, возникших в имперскую эпоху Церкви вследствие главной ее особенности – того, что Церковь была государственной и потому исключительно господствующей, переплетшей свою структуру с имперской, более того, она становилась инструментом имперского господства. Какие-то искажения проступили сразу же с началом эпохи; но пока она несла в себе цель христианизации народов, проявления христианского учения и свидетельства в мире, в т.ч. богослужебного, эти искажения удерживались в определенных пределах, нарастая постепенно. Однако когда промыслительная задача эпохи была выполнена и связь с империей иссякла, а Церковь, не различив этого, не смогла с империей расстаться[15], то имперские искажения стали стремительно разрастаться и в количестве и в качестве, как сорняк, совершенно забивающий благородную грядку, приобрели тотальный масштаб, пока не заполонили Церковь так глубоко, что она уже стала забывать свой род и племя.
Эти постепенно нараставшие искажения, сказавшиеся в том числе в богослужении, следующие: 1) охлаждение интереса к стержневому, сущностному смыслу христианства и богослужения и смещение его в периферическую область внешнего пышного украшения и красочных символических толкований – эстетизация христианства; 2) смещение интереса от сущностного смысла веры также к относительной периферии ее морально-нравственных ценностей, своего рода морализация христианства[16]; 3) смещение указанного интереса к еще большей периферии имперских интересов – политизация христианства; а также 4) естественное для империи стремление к унификации, выхолащивающее местную инициативу; 5) выгодное для империи ограничение свободы и активности паствы с поощрением ее послушной пассивности, ожидающей освящения от обладающих его полнотой, и в жизни Церкви ожидающей на все циркулярных предписаний сверху; 6) прочное забвение новозаветного смысла христианства как царственного священства народа Божия, как полноты личной ответственности. Именно здесь коренятся ответы воцерковленных респондентов на вопросы анкеты о личном отношении каждого относительно литургических разрывов, что «это не нами установлено, не нам и менять», «от нас ничего не зависит», «как решит священноначалие»; а также, что «это установлено отцами, которые знали, что делали», тогда как никакими отцами это не устанавливалось, а возникло само собой вследствие охлаждения духа и имперского влияния, и есть времена, когда насущно необходимо исправлять прежде искаженное, и это исправление может быть только общим делом, а не одного священноначалия.
Разрыв литургического чина на «тайные» для клира и «явные» для мирян молитвы ничем не может быть оправдан по сути, он может быть только объяснен историческими причинами, в основе которых лежит охлаждение духа в связи с тем, что христианство стало государственным, массовым и обязательным. Появление больших храмов с многолюдными собраниями делало молитвы, читаемые священником, просто неслышными[17], и чтобы народ не скучал и меньше рассеивался, появились перекрывающие их длинные песнопения, прерываемые только особо громко произносимыми возгласами. К тому же чтение «про себя» сокращало службу, которая с государственным статусом Церкви стала обязанностью; поэтому уже Иоанну Златоусту приходилось возгревать церковное собрание, чтобы оно совместно приносило Богу евхаристическую молитву[18]. Дальнейшему разделению богослужения и отделенности иерархического священства способствовала параллелизация священства и земного царства, для которого такая отделенность от народа была естественной, а далее и запрет язычества в VI в., когда последние языческие массы, влившись в храмы, принесли туда и свое понимание сакральности, отделенности от профанного народа Божественной святыни. Далее богослужебному разобщению способствовало постепенное отмирание с началом массового крещения младенцев и широким распространением бытовых христианских традиций института оглашения, который в древней Церкви серьезно обучал и инициировал ее новых членов. Разобщению способствовало и разделение молитв для священства и клироса по разным богослужебным книгам, так что ни в одной из них богослужение не представало в своей целости. Конечно, это было сделано для удобства богослужебного использования, однако не могло не оставить отпечатка в сознании; недаром сегодня именно клирошане более всего защищают разорванность богослужения. В служебниках для священства появилось определение «тайные» в отношении содержательных молитв евхаристического канона, которое означало лишь то, что молитвы эти окружают и вмещают главное Таинство Церкви – претворение Духом Святым принесенных Даров – хлеба и вина – в Плоть и Кровь Христовы, а отнюдь не то, чтобы эти молитвы были тайной для церковного народа. Но в результате всего этого в Православной Церкви, которая в соответствии со своим названием должна право славить Бога, возникло прочное поверье, крепкое и среди мирян, и даже среди клира, что «тайные» молитвы – тайна от мирян, их нельзя слышать, сохраняющееся и доныне; что богослужение должно скрывать, а не являть свет Христов, главное Таинство Церкви; все это проявилось в анкетах. Но оттого, что традиция тайного чтения главных молитв богослужения очень древняя, она не становится менее искаженной и искажающей суть христианства и Литургии.
Именно ссылка на сакральность и церковнославянского языка, и богослужебного чина, понимаемую не просто как святость, а как то, что отчасти скрыто, утаено, является распространенным аргументом противников литургических «нововведений». Это почитание тайны распространяется и на непонятность богослужения и на неучастие мирян в самой святой его части, поскольку, согласно этому пониманию, недостойным, непосвященным нет входа во Святая святых, для которого необходима особая, отделяющая от профанности степень посвящения, и от которого охраняет неполная открытость богослужения. Нетрудно видеть, что это понимание противоположно новозаветному откровению, обессоливая его, возвращая снова в ветхозаветное состояние, для которого богослужебное разделение и сокрытие Святого святых были действительными. Однако основной смысл христианства в том и состоит, что «от века утаенное и ангелам несведомое» (воскресный Богородичен 4 гласа) открывается миру и воспринимается верными, церковная завеса раздирается в момент смерти Христа (Мф. 27.51), призывая верных входить во Святая святых, Бог является во плоти, открывает Себя миру, предает Себя за его жизнь, и новое соштопывание завесы только прикрывает это явление Бога и обесценивает жертву Христа. Времена сокрытия недоступного этому миру прошли именно потому, что Бог Сам открыл Себя, и «нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» (Мф.10.26) – и это относится в первую очередь к богослужению.
В первохристианской Церкви служили тайно, предохраняясь от гонений, а не желая скрыть богослужение от внешних, тем более, от внутренних; и сама закрытость евхаристических собраний была обусловлена не принципиальным желанием что-то скрыть от мира, но тем, что участвовать в них могут только верные, поскольку это внутреннее Таинство Церкви, и поскольку венцом этого собрания должно быть причащение всех без исключения верных пасхальным Агнцем. Об этом же говорит прообраз новозаветной Евхаристии – ветхозаветная пасха. Для вкушения пасхального агнца перед исходом, а потом в воспоминание исхода из египетского плена, по повелению Божию, данному через Моисея, весь еврейский народ и обрезанные прозелиты собирались по группам на основе семей, которые могли полностью съесть закалываемого агнца, разделявшегося обязательно между всеми без исключения участниками собрания, включая младенцев; на этих трапезах не должно было быть просто присутствующих (Исх.12.1-11;43-49; Числ.9.9-14). Об этом же нам до сих пор напоминает возглас «Двери, двери…», который в древней Церкви призывал всех, кто по тем или иным причинам не мог причащаться (а это обязательно были конкретные, серьезные причины – не психологического, а онтологического свойства: не крещен еще, отлучен за совершенно конкретные тяжкие грехи), покинуть собрание, чтобы Евхаристия не обращалась в благочестивую «пустышку». К сожалению, двери, упоминаемые в литургическом возгласе, уже давно широко раскрыты, и на Литургии, искажая ее смысл, присутствуют, не будучи участниками Тайной Вечери, огромное количество людей, даже не отходя в притвор, не отдаляясь от трапезы, чтобы хотя бы таким удалением покаянно обозначить свое неучастие. Замещение подлинного смысла закрытости Таинства, как полноты участия всех в пасхальной трапезе Евхаристии, смыслом утаивания самой святой части от профанного народа, узаконив разрыв литургического чина, привело к колоссальным искажениям в восприятии и совершении Литургии.
Прежде всего, выхолащивается соборность Церкви на самом главном ее уровне – евхаристического собрания, происходит индивидуализация, разобщение его. Из принципиально общего дела всей Церкви, т.е. собранной вместе общины (евхаристического собрания), дела полностью осознанного соборного (одной молитвой, одними устами, одним сердцем) благодарения Бога и согласия с Его волей в творении и спасении мира, увенчивающегося исполнением этой воли в соборном причащении, из которого не может быть произвольных исключений, Литургия превращается в индивидуальное дело каждого в Церкви, дело индивидуального освящения, вещество которого готовится тайно в алтаре, за закрытыми вратами группой (кастой) отделенных и посвященных, тогда как стоящие в храме, индивидуально готовящиеся к этому освящению (кто-то готовится, кто-то нет) молятся во время этого приготовления каждый о своем (так обычно заполняются паузы длинного пения коротких обрывков молитв). Соборное Таинство Церкви, которым она являет и строит себя, обращается индивидуальным Таинством в церкви, наряду с другими Таинствами, предназначенным для индивидуального освящения. Причастие из акта соборного явления веры, строящего жизнь, каким оно является в полноте евхаристической молитвы, превращается в акт проявления индивидуального благочестия, эту жизнь оформляющего. Евхаристия, как соборное таинство спасения, редуцируется в индивидуальное таинство духовно-нравственного совершенствования. Отсюда и смещение акцента в сторону исповеди: обязательность исповеди перед каждым причастием (это только для мирян – и на этом уровне тоже отделение клира), отчего исповедь без всякого смущения совершается на Литургии, и даже на Евхаристии, так что люди добрую часть службы проводят в длинных исповедных очередях, не только не участвуя в ней, но пребывая в духовном состоянии, естественно ориентированном на себя, т.е. противоположном духовному устроению Литургии.
Сегодняшняя Литургия лишена для мирян центрального явления соборности перед началом Евхаристического канона – утверждением, что Христос – центр соборности – посреди нас – и есть и будет! – сопровождающимся братским целованием, т.н. «целованием мира», распространяющим среди собрания мир, даваемый Христом. У мирян отнято и это «целование мира», и все молитвы, в которых заключен смысл соборного служения; сегодняшним разорванным служением Литургии миряне просто «выдавливаются» в индивидуальное пространство, собираясь только в ектениях и отдельных, периферических по отношению к Таинству молитвах, и по завершении службы остаются только собранием индивидуальностей, освятившихся, или не освятившихся, каждый отдельно по собственной потребности. Но не в собрании индивидуальностей, каковым является любая земная организация, а в личностной соборности, которая есть Церковь – Завет Христов. Второе коренным образом отличается от первого своей нерасторжимостью и всецелостью: все вместе во главе со Христом, в Нем преодолевая все разделения, от первого до последнего слова одними устами и одним сердцем, увенчиваясь всецелым единением во Христе в причастии всей общины. Именно в этом всецелом единстве Евхаристия есть Царство Божие (которое является вершиной соборности), открывающееся уже здесь и сейчас, а евхаристическое собрание – собрание народа, возглавляемого епископом и совершающего Евхаристию, по определению доконстантиновских отцов (Киприана Карфагенского, Иринея Лионского), и есть Церковь.
Разрыв соборности, индивидуализация Литургии, выхолащивание смысла евхаристической молитвы мирян неминуемо выхолащивает и силу Таинства, смещает акценты: от духовного предстояния-благодарения Богу к почитанию вещественной святыни; от сущностной веры к обрядоверию, – что мы и видим сегодня в Церкви. Причастие воспринимается как своего рода ложечка божественного лекарства, приготовляемого выделенным посвященным клиром для профанного народа, который на богослужении принимает или не принимает это лекарство в соответствии с индивидуальной потребностью, по индивидуальному графику, ради индивидуального освящения. Т.о. Евхаристия, вопреки повелению Божию и своему назначению собирать всю общину, возводя ее к причастию Христу и через это творя из множества разрозненных людей единого Человека, преодолевая все человеческие разделения, – становится для очень многих той самой благочестивой «пустышкой», не достигающей цели единения – насыщения невечерней вечерей Пресвятой Троицы, сотворившей обитель в принявшем Ее человечестве. А в периоды массового угасания духа, как, например, в России с XVII в. отстоять, отслушать обедню (службу перед обедом, не Литургию!) становится общим местом; а с XVIII в. причастие становится исключительно редко исполняемой государственной обязанностью, подтверждением лояльности, своего рода жертвой императору, не Богу.
Пассивность мирян, участие которых в Евхаристии сводится, фактически, только к благоговейному ожиданию скрыто готовящейся для них святыни, кроме того, что это ложь сама в себе – ложь разделения и лишения главного смысла народа Божия – еще и воспитывает полную пассивность мирян в жизни Церкви, очень проявившуюся в анкетах в виде нерассуждающей приверженности традиции, пассивного принятия того, что есть сейчас, убежденности, что все только в воле священноначалия, и от нас ничего не зависит. И с этой стороны иерархическая соборность Церкви – личностно инициированное сослужащее друг другу собрание, возглавляемое первым среди равных – замещается иерархическим клерикализмом, вертикально выстроенной по государственному имперскому образцу иерархической структурой соподчинения: низших чинов высшим и высших над низшими. И я думаю, что эта пассивность, особенно характерная для русской Церкви, исторически была и остается прежде всего волей империи, которая использует Церковь как инструмент своего господства и которой всегда выгоднее спокойствие безгласно послушного тяглового населения, чем беспокойство личностно инициированного гражданского общества.
Разрыв соборности, «узурпация» основного смысла Литургии отделенным от народа священством и пассивность мирян глубоко искажают и природу христианского богослужения, и само бытие Церкви, для которого богослужение является основой и индикатором в еще одном очень важном аспекте – полного забвения смысла царственного священства народа Божия, всех членов Церкви; нового усвоения священства только отделенному от народа особой ступенью посвящения[19] клиру. Эта «кастовая» выделенность священства проявляется в особых «правах» по отношению к главной святыне Церкви, т.е. в особом «режиме» причастия и исповеди; то, что должно принадлежать всем, позволено только священству, а именно: причастие за каждой Литургией, которую человек совершает без обязательной связи с исповедью непосредственно к этой службе. Она проявляется в том, что священству усвояется активное совершение богослужения, на котором миряне только пассивно, принимающе присутствуют; священник совершает службу для народа, по мнению многих респондентов, а там, где отвечали «вместе с народом», то одновременное полное согласие с отделенным, тайным от народа чтением главных молитв говорит о том, что это «вместе» означает, что каждый параллельно делает свое – один готовит причастие, другой готовится к причастию. Священник, таким образом, понимается как посредник между Богом и народом – и это есть возвращение ко временам ветхозаветным, когда священство действительно было таковым: качественно, ступенью отделенным от народа (у избранного народа – особо отделенным и освященным на то родом, у языческих народов – особенным исключительным посвящением жречества), чтобы исполнять посредническое служение.
Но не так в Новом Завете, когда «завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу» (Мф.27.51), открывая людям доступ в святилище[20], Дух излился на всякую плоть (Иоил. 2.28), пришел и стал среди нас единственный действительный посредник – небесный человек Иисус Христос (1 Кор.15.47; 1 Тим. 2.5), возносящий нашу бескровную жертву «во святой и пренебесный, и мысленный Свой Жертвенник» (просительная ектения после ходатайственных молитв Евхаристии). Ветхозаветное священство воспринималось через рождение в избранном и отделенном для этого Богом роду Аарона (Исх.28.1-4;29.9); новозаветное священство также воспринимается через рождение – новое рождение от воды и Духа в новом избранном и отделенном для этого роду Христовом, т.е. через крещение; граница избрания и отделения проходит именно по крещению. Миропомазание и семидневное участие в Евхаристии при полноте осуществления крещения (которое сегодня необходимо возрождать, не отметая, а используя опыт о. Г. Кочеткова) является именно этим поставлением в царственное священство каждого крещеного человека, отличающимся от рукоположения и сорокадневного совершения Евхаристии только степенью, но не ступенью, не качеством. Из книг Деяний и Посланий апостольских мы знаем об особом поставлении через рукоположение на особые служения, в том числе руководителей возникающих христианских общин (Деян. 6.6; 13.3; 14.23; 1 Тим. 4.14; 5.22; 2 Тим. 1.6), однако они в этих книгах нигде не названы священниками, но епископами (блюстителями) и пресвитерами (старейшинами), т.е. именно руководителями, пастырями, наставниками[21]. Священство же в Новом Завете усвоено всем христианам, и не индивидуально, а в силу принадлежности к Новому Израилю, участия в новом избранном роду первосвященника Христа (Евр. 7.15-17; Откр. 1.6). Все христиане, по слову ап. Петра, – это «род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенство Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет» (1 Петр. 2.9).
Это священничество христиан проявляется именно в полноте служения Литургии. Возглавляющий евхаристическое собрание епископ (пресвитер) совершает приносимую всеми жертву своими руками и озвучивает общую молитву своими устами; и на это, а также на специально порученное ему Христом разрешение грехов, он имеет особое посвящение, передаваемое рукоположением, но оно не отделяет его от народа Божия – он остается первым среди равных[22], среди царственного священства всех членов Церкви. Сионская горница была зарождением не клира, а всей Церкви. «Сие творите в Мое воспоминание» (Лк.22.19) заповедано всем; и «творить сие» означает, конечно, не только причащение, а именно общую молитву, которую тогда возглавлял и вечно возглавляет присутствующий среди нас, особенно на этой службе, Христос, что мы и утверждаем верою перед началом Евхаристического канона. Христос возглавляет богослужение Отцу, приводя к Нему Своих, все возрастающих числом учеников – в этом смысл Литургии; и священник (епископ) в этом сослужении не посредничает между Христом и народом, не замещает и не представляет Христа, а только являет Его невидимое присутствие; он не посредник, а чистый проводник, предоставляющий свои руки и уста одновременно собранию, осуществляя общее действие и озвучивая общую молитву, и Христу, Который это действие производит и эту молитву возглашает, как первый среди равных, среди Своих земных братьев и сестер. К сожалению, это торжество возвещения, что – Христос посреди нас! И есть и будет! – сопровождающееся радостным целованием, разливающим среди собрания мир Христов, эта радость утверждения, что именно Он возглавляет Евхаристию, которая оказывается продолжением и расширением сионской Тайной Вечери Христа со Своими учениками, в число которых теперь входят все, участвующие в Литургии, – этот держащий момент Литургии верных даже не был упомянут в изданном в 90-е гг. (последний раз в 2000 г.) для всеобщего пользования полном тексте Всенощного бдения и Литургии, так что подавляющее большинство христиан, даже десятилетиями ходящих в Церковь, даже выросших в Церкви и уже ставших взрослыми, про этот момент в лучшем случае имеют смутное представление, а по большей части даже не догадываются.
Как не знают и того, в чем, собственно, состоит это благодарение – Евхаристия, потому что актуализация в благодарении всего дела Божия, от творения (приведения из небытия в бытие) до возведения на небо и дарования Царства, с центром в крестной жертве Христа, предваряющая священническое возношение бескровной жертвы, совершается тайно в алтаре. Но смысл Евхаристии не только в благодарном воспоминании смерти и воскресения Христа; он также в священническом благодарении и предстательстве за весь род человеческий и за весь мир, в предстоянии человека Богу от лица всего творения, как царя и священника мироздания, которое ему поручено, чтобы хранить, возделывать и возводить его к Богу; в принесении не только от своего лица, но от лица всего бессловесного творения, не имеющего собственного голоса, но аккумулированного в телесной природе человека, благодарения Богу, приведшему все от небытия в бытие, и согласия на Его волю в творении и спасении мира. Евхаристия – это произносимое человеком торжественное «да» мира Богу, которое является непременным условием спасения-обожения, осуществляемого в причастии человека. Так в Евхаристии в синергии Бога и человека завершается творение, обретает плоть дарованное Христом спасение-обожение. В этой подлинной перспективе Евхаристии особенно ложным видится произвольное индивидуальное уклонение от причастия и понимается смысл определения Церкви как евхаристического собрания. Однако это подлинное космическое звучание Литургии, инициирующее человеческую ответственность за мир, миряне никак не могут услышать в сегодняшнем ее рядовом совершении, разорванном на кастово выделенную полноту среди «посвященных» в закрытом алтаре, и для мирян целиком эгоистически замкнутом на индивидуальное освящение, когда человек пассивно ожидает причастия, благоговейно ловя обрывки молитвословий, тайно совершаемых в алтаре, о содержании которых он не смеет даже думать. Все содержание Евхаристии оказывается для мирянина только в благоговении перед святыней причастия. Но этого мало – благоговение перед святыней было и в жреческие времена. Задача же Церкви возводить своих чад к полноте осознанного и осмысленного предстояния и служения Богу, осуществления священнического призвания христиан, которое составляет суть христианства, выделяющую его среди всех прочих религий, делающую его солью мира, как свидетельства о подлинной цели Бога. Это необходимый этап приближения мира к Богу – к попаляющей огнем невещественным человеческие грехи полноте горнего сопребывания с Ним, к которому призван человек перед следующим, еще предстоящим, последним этапом, когда мы увидим Бога во славе лицом к Лицу, и это откроет вечность.
Конечно, трудно нести избранничество, трудно быть царями и священниками, в смирении удерживаться на высоте этого призвания; не по достоинству – падший человек в пределах этого мира всегда остается немощным и грешным, связавшимся «плотскими сластьми и похотьми», и мы это покаянно осознаем, – а потому что так захотел Бог, Который Сам очищает и подает силы, о чем мы многообразно молимся на протяжении Литургии, и этот момент очень хорошо выражен в евхаристических молитвах. Трудно быть под Божиим водительством – легче под человеческим. И как Ветхий Израиль когда-то, отказавшись от прямого Божьего водительства, запросил себе царя, как у всех (1Цар. 8.5, 19), так и Новый Израиль – христианская Церковь, отказываясь от прямого возглавления евхаристического собрания Первосвященником Христом и от всеобщего царственного священства своих членов, захотела себе выделенного и посредничающего священства, как у всех, потому что мы не достойны, – так отвечали многие на вопрос о слышании «тайных» молитв, т.е. о полноте участия в Литургии. Но Божие избранничество осуществляется не по достоинству, а по особому промыслу Божию, и цель его в том, чтобы избранный народ, не считая себя лучше окружающих и не будучи таковым, тем не менее, свидетельствовал всему миру о многообразно явленных именно в нем откровении Божием и воле Божией, исполняя ее. В имперскую эпоху, эпоху государственного «оземленного» христианства, христианское священство снова стало, как у всех – отделенным и посредничающим, чему соответствовал разрыв литургического чина – так понятнее и спокойнее, дальше от Бога, что соответствует нашему недостоинству; но не в этом призвание христиан, и это ложное смирение оказывается основоположной гордыней противления Божией воле.
* * *
Малая понятность языка, которую обозначило подавляющее число респондентов, конечно, меньше вредит богослужению, чем разорванность литургического чина, т.к. она не искажает его, а только затемняет смысл. Однако сама сакрализация и абсолютизация для Русской Православной Церкви церковнославянского языка, на мой взгляд, граничит с экклесиологической ересью, поскольку противоречит рождению Церкви в событии Пятидесятницы, когда апостолы заговорили не просто на разных языках, но на разных наречиях (Деян.2.7-9), а наречие – это более дробная языковая форма: один язык включает разные наречия. При этом прямой нужды в таком многоязычии на тот момент не было, потому что подавляющее большинство собиравшихся в Иерусалим на праздник понимало арамейский – язык международного общения того времени. Значит, этим чудом Господь явил некий особый смысл на все времена; и смысл этот в том, что некогда разделенное и переставшее понимать друг друга человечество вновь собирается и объединяется, но не в языке, а в Духе, в новой вере[23], содержание и смысл которой должны быть максимально полно и адекватно поняты, и именно поэтому язык должен быть родным. Только на родном наречии, окружающем человека от материнской утробы, он может по-настоящему глубоко воспринять непростые истины веры и из глубины своего существа взывать к Богу. Невозможно не вспомнить о том, что Сам Иисус Христос разговаривал с людьми и поучал их на одном и том же, всем понятном, мирском языке – арамейском, тогда как в то время существовал специальный еврейский, сакральный в подлинном древнем смысле слова, т.е. не общедоступный, а скрытый язык Священного Писания, на котором не говорили, а только переписывали и читали Слово Божие, и только посвященные раввины. Но не этот святой язык выбрал Господь для возвещения новой веры, а самый что ни на есть разговорный язык своего времени, потому что истины этой новой веры не утаивались в закрытых книгах, а возвещались всем; и одна из первых бесед Спасителя, называемых теперь в богословии догматическими, в которой Он открыл глубочайшие истины веры, была с простой самарянской женщиной отнюдь не святого поведения, и она была одной из первых уверовавших.
Это десакрализованное отношение к языку, неизбежное при широком обращении ко всем, в том числе к малым, немудрым и грешным мира сего, как Божий завет Пятидесятницы, Православная Церковь восприняла и пронесла на протяжении всей своей истории: книги Нового Завета с самой древности переводились на все культурные языки и даже диалекты народов Римской империи; богослужение создавалось на разных языках и далее на разные языки переводилось; все народы, принявшие христианство от Византийской империи, получили Писание и богослужение на родных языках, и активная переводческая деятельность развивалась в каждом новом христианском государстве. Все народы разраставшейся России, начиная с зырян, просвещенных Стефаном Пермским, и особенно в переводчески активном XIX в., получили Писание и богослужение на родных языках; на своих языках получили Писание и богослужение нарождающиеся православные Церкви в Китае, Японии, других странах мира, – и все это были живые разговорные языки. Очень характерен эпизод с переводом богослужения на татарский язык, вызванным неуспехом христианской миссии, проигрывавшей мусульманам, и постоянным отпадением крещеных татар в ислам: отпадение не уменьшилось и тогда, когда Писание и богослужение были переведены на старый книжный татарский язык, плохо понятный простым людям; и только когда они были переведены на разговорный татарский, произошло христианское оживление среди татар, и отпадения прекратились[24].
К началу XX в. только русский и украинский народы не имели богослужения на родном языке (теперь остался только русский!), и это было осознано как огромная проблема предреволюционным священством. В отделе по богослужебному языку Предсоборного совета против богослужения на русском языке выступал только один епископ, и на Поместном Соборе ревнители церковнославянского были в меньшинстве. Однако «представители большинства пошли, думается, по единственно верному пути, стремясь не к использованию численного перевеса, а к максимальному сближению позиций»[25]. Результатом был уже описанный выше компромисс, одним из пунктов которого была необходимость срочного создания постоянно действующей комиссии по русификации церковнославянского языка богослужения и переводам на русский, и который по известным историческим обстоятельствам не успели соборно утвердить и, тем более, выполнить. Так что сегодняшний жесткий охранительный консерватизм в этом вопросе следует не Божиему призыву Пятидесятницы, не исторической позиции Православной Церкви и не позиции Собора российских новомучеников и исповедников, а запиравшему жизнь победоносцевскому консерватизму, который так непоправимо задержал Поместный Собор, и еще раньше – шишковскому, который задержал русский перевод Библии, а позже – советскому консервированию, замораживанию Церкви, проводившемуся как целенаправленная политика ее умерщвления.
На всех языках мира, кроме одного русского (!), славят в православных храмах Бога. Это поразительный факт! И тем более поразительный, что русский – это язык одной из величайших в мире христианских культур. Трудно поверить, чтобы народ так негативно относился к собственному языку, ведь это духовное и культурное самоубийство. И это, безусловно, препятствие для миссии в собственном русском народе, так сегодня необходимой и среди воцерковленных людей, что со всей очевидностью показал опрос, и среди огромной массы статистических христиан, которые освящают куличи, купаются в прорубях и ставят в храмах свечи, и среди тех внешних, которые глубоко и заинтересованно ищут смысла и Бога. А история однозначно показала, что успех миссии всегда связан с родным языком богослужения.
Конечно, в любви к вере предков и даже в выборе веры огромное значение имеет и эстетический фактор, и опрос убедительно показал, что русские люди именно эстетично относятся к церковнославянскому языку. Однако слово – это не просто красивый звук, но прежде всего проявляемый им смысл, который – особенно в отношении христианства – должен быть полностью воспринят и адекватно понят; недаром православное богослужение целиком словесно, т.е. прежде всего обращено к осмысленному восприятию. Не забудем, что сам этот смысл имеет величайшую эстетику в себе самом, которая строит сходные формы в любом языке: богослужение, поразившее некогда св. Владимира, было на греческом языке, и человек, входящий в православные храмы мира, узнает знакомое во время богослужения на любом языке. Не забудем и того, что несомненные достоинства богослужебного славянского языка, заключающиеся в его поэтическом богатстве, музыкальной лаконичности лучших переводов, прекрасной гласовой гармонизации, есть плод творческих трудов и доступны, при усвоении творческого подхода, любому великому культурному языку. Можно вспомнить и то, что привычная сегодня гармонизация по гласам есть явление очень позднее (она была проведена во второй пол. XIX в. по немецкому протестантскому хоралу[26]), а прежде были совсем другие музыкальные стили и исторически сменявшиеся гармонизации, самая древняя – знаменное пение, которое теперь возрождается в современной обработке, но далеко не всеми воспринимается. В этом ряду, естественно, возможна и гармонизация с русским языком, очень музыкальным и певучим; и такие опыты уже есть, и при всех сложностях нового творческого дела они, тем не менее, показывают, что молитвенная и эстетическая атмосфера богослужения с употреблением русификации и русских переводов нисколько не уступает таковой церковнославянского богослужения, зато само оно выигрывает в глубине непосредственного восприятия смысла, а значит, внутреннего обращения к Богу.
И оно бесконечно выигрывает в полноте христианского просвещения, воспитания от слова. Человек – существо словесное, и это значит, что мера его просвещения, воспитания глубинно связана с восприятием им слова; конечно, здесь, в первую очередь, имеется в виду Слово, с большой буквы, таинственное воспитание «от злака Божественных Таин», от общения с Сыном, но и несущее смысл слово, с маленькой буквы, существенно и неотделимо от первого, важно. Но чтобы питать, слово должно быть услышано и понято; не услышанное – не питает, и полупонятое питает ущербно: удивительное смысловое словесное богатство православного богослужения оказывается сегодня туне, сокрытое под спудом, особенно в гимнографии, но и в псалмах, и в учительных текстах Писания. В храме человека питает пастырское окормление, произносимые по-русски поучения и проповеди, благодатная атмосфера храма, но не само словесное содержание богослужения, доступное вполне только клирошанам и священству, т.е. клиру, который, как уже говорилось, более всех охраняет и тайну молитв, и богослужебную исключительность церковнославянского языка. Почему-то именно богослужение клир счел тем сокровищем, которое он, найдя, должен утаить (Мф.13.44) от других, затруднить доступ к нему, тогда как эта притча – о сокрытии тайны внутреннего духовного пути человека, действительно являющегося областью сокрытого молчаливого делания, а не вести Христовой, не богослужения, к которому может быть отнесена притча противоположного смысла – о свече, которую, зажегши, нельзя закрывать спудом, но ставить «на подсвечник, чтобы входящие видели свет» (Лк.8.16).
Богослужение является самым большим миссионерским резервом Церкви, сегодня практически не задействованным, ведь оно в полноте его словесного содержания и смысла является постоянной актуализацией полноты нашей веры и могло бы быть лучшей, широчайшей, постоянно действующей катехизацией членов Церкви и самым сильным апостольским миссионерским призывом к внешним, большинство из которых в современном образованном обществе ищет веру глубоко и осмысленно. Богослужебное употребление русских переводов и полное воссоединение литургического чина очень многим помогли бы по-настоящему воцерковиться через одно только богослужение, просто потому, что стал бы доступен его смысл, и многие нашли бы в нем все то глубинное, чего не видя в Церкви, ищут на стороне, к примеру, в индийском Востоке или ригористическом сектантстве; и еще больше нашли бы, только в очищенном и проясненном виде, углубленном молитвенным обращением к Богу. И для того, чтобы задействовать этот резерв, не нужно никаких дополнительных средств, нужна только ясная определенная церковная воля, и в условиях нашей Церкви это прежде всего воля священноначалия.
Далее я хочу опровергнуть некоторые наиболее широко распространенные сегодня и наиболее, с моей точки зрения, ложные аргументы противников богослужебного использования русского языка в каком бы то ни было виде, в частности, найденные мною в различных материалах на сайте «Благогон»[27], которые, несмотря на свою очевидную ложность, почему-то были очень многими приняты. Первый аргумент состоит в том, что русский язык не хорош для богослужения, потому что он разговорный и бытовой, этот аргумент был обозначен и в анкетах. Но выше, мне кажется, я достаточно убедительно показала, что живость, разговорность языка является аргументом как раз к его богослужебному использованию, а не наоборот; аргументом, божественно утвержденным чудом Пятидесятницы и жизнью Христа[28]. Попробую и далее расширить эту аргументацию.
Язык, в соответствии с сознанием и всей природой человека – явление одновременно принципиально единое и многоуровневое: на одном и том же языке, с естественными особенностями словарного состава (терминологии), не изменяющими его живой основы, говорят и дома, и на базаре, и в научной лаборатории, где угодно еще, и должны бы иметь возможность петь Богу в храме. Эта многоуровневость использования является признаком живости языка и, значит, неразделимого с ним сознания. Именно эти неслитные и неразделимые единство и многоуровневость языка позволяют существу человека, его внутреннему миру иерархически выстраиваться от низшего к высшему; при этом высшие уровни не принижаются соприкосновением с низшим – по апостольскому образу имеющего единую жизнь тела, в котором жизненно важны все члены. Святыня также не заболевает и не оскверняется от соприкосновения с больным, напротив, исцеляет и преображает его, и для этого исцеления и преображения необходимо именно соприкосновение, единство. Если же высшая область жестко отделяется особым, омертвелым в силу своего естественного возраста языком, то это неминуемо влечет за собой два следствия. Одно состоит в том, что сама эта область неизбежно становится архаичной и омертвелой, припудренной нафталином, потому что жизнь не отделима от языка; а второе в том, что она теряет естественную полноту взаимопроницаемости, связи с остальным духовно-душевно-плотским миром человека и оказывается обособленной от прочей жизни, никак ее не исцеляя и не выстраивая. Человек не вводит свою неотделимую от языка жизнь в храм, чтобы она там преображалась, а оставляет ее за его стенами, чтобы, выйдя, воспринять такой же, какой оставил. Храм – одно: для кого-то религиозная обязанность, для кого-то благочестивая традиция, для кого-то возвышенная, отдельная жизнь, а реальная жизнь – другое. Проблема фарисейства очень остра в Церкви, и широко проявляется в виде чувства отделенности с некоторой брезгливостью по отношению к внешним (не так одетым, не так себя ведущим, не то смотрящим в интернете, и т.д., список этих «не так» может быть бесконечен), от которых надо скрывать богослужение, искусственно затрудняя к нему доступ. Внешние неоправданно ассоциируются со свиньями из известной притчи, забывая, что бисер вести Христовой необходимо являть именно им, а богослужение в результате оказывается сокрытым именно от внутренних.
Богослужение должно не отделяться от прочей жизни, а воссоединять ее с собой, посвящать всю ее Богу, но для этого оно должно быть на одном с ней языке; когда же язык жизни (еще и еще раз скажу – неразделимый с ней) оставляется за стенами храма, то это способствует не воцерковлению жизни, а напротив, ее секуляризации. В этом отношении церковнославянский язык больше способствует возрастанию обрядного благочестия, чем внутренней христианской просвещенности жизни, потому что очень легко в уютной эстетичной атмосфере храма, превыспренне молясь о благорастворении воздухов, предавать Богу живот, но бесконечно трудно подлинно, внутренне предать Ему всю свою жизнь; и богослужение в том виде, как оно сегодня обычно совершается в храмах, этому не способствует. Богослужебное слово, которое призвано проникать в интимные глубины человека, будить, взрывать его, чтобы в эту взрыхленную почву пало Божие семя, вместо этого привычным, красивым звуком комфортно ложится по периферии сознания, наслаждая, но не преображая его – и это объективное свойство полупонятного отстраненного языка. Сегодня невозможно представить себе в Церкви ситуацию, подобную обращению прп. Антония Великого, когда услышанное им в храме слово перевернуло всю его жизнь; и это не потому, что люди другие (хуже, чем были – стариковское сетование), люди как раз похожи, и даже время внутренне похожее, но для того, чтобы слово было так услышано и могло так подействовать, оно должно быть на родном и живом языке.
Тем не менее, противореча этому, приводятся духовные оправдания полупонимания, состоящие в том, что человеку и не надо всего понимать, непонимание смиряет и рождает благоговение перед непостижимой тайной. Однако опыт показывает, что непонимание смиряет не более, чем надмевает, и рождает чаще скуку, чем особое благоговение, а благоговение, напротив, многократно возрастает от полноты понимания и участия в великой драме спасения. Кроме того, есть, безусловно, апофатический духовный опыт, невыразимый словами, прикосновение к Божеству, превосходящее рациональное понимание; но это опыт сугубо индивидуально-личный, выходящий за рамки общественного богослужения, которое потому и общественное, что осуществляется всеми вместе – это общая молитва и общее исповедание веры, которые должны быть максимально полно поняты и принесены от себя. Именно для этого наше богослужение полностью словесно, а значит, назначено к полноте понимания, полному соединению разума и чувства в общей молитве. При этом апофатический опыт таинственного общения с Богом присутствует в каждом общественном богослужении, однако он не исключает, а предполагает полноту общего участия в богослужении, и даже зависит от этой полноты непосредственного восприятия богослужебного слова, настраивающего дух человека.
Когда человек, к примеру, дома по-русски читает библейские отрывки, которые он затем услышит на богослужении, это ему, конечно, помогает понимать их в храме, но опыт показывает (и в опросе это проявилось), что, несмотря на это предварительное чтение, славянский текст никогда полностью и непосредственно не воспринимается на богослужении; человек просто воспроизводит узнанный им раньше смысл по отдельным уловленным словам. Однако, при таком искусственно усложненном способе, смысл богослужебного чтения никогда не проникнет в сердце человека так глубоко, как при непосредственной полноте слышания и восприятия, и домашнее индивидуальное изучение богослужебного текста по глубине воздействия никогда не сравнится с непосредственным слышанием слова на богослужении, при особом содействии Духа Святого. Богослужение – это то, что требует осознанного участия здесь и сейчас, непосредственно, а не путем долгого предварительного изучения в индивидуальном ключе и сложных ассоциаций с улавливаемыми отдельными словами и общим смыслом. Проповедь на тему содержания дневного Евангелия и Апостола также не решает проблемы их богослужебного восприятия; она может быть хороша только вместе с полнотой непосредственного восприятия текста, а не вместо нее, поскольку никакая проповедь не заменит глубины, энергии и точности самого апостольского слова и не бывает ему равноценной, напротив, очень часто своим морализаторством и пространными рассуждениями около темы гасит его и нравственную, и сущностную энергию, и не приближает к подлинному восприятию, не побуждает к изучению.
Следующий аргумент защитников богослужебной исключительности церковнославянского языка, связанный с первым, заключается в том, что этот язык был специально создан для богослужения и только для него всегда употреблялся, поэтому освящен и намолен. То, что освящен и намолен, – это правда, но Сам Господь избрал для Своей вести языки разговорные и потому понятные всем, а не освященные и намоленные, о чем говорилось выше. А то, что он создан был специально для богослужения и имел только богослужебное употребление – это абсолютный миф. Создать язык вообще невозможно, поскольку язык – явление органическое; он рождается таинственно, развивается долго и исподволь, как начинает говорить младенец, как развивается все живое, и так же, как все живое, он неизбежно изменяется со временем в соответствии с расширением человеческого опыта и сознания. А создать можно только мертвый язык, типа эсперанто, который может иметь узкое и недолгое техническое применение, но не творческую и духовную потенцию. Славянские первоучители создали не язык, но азбуку, т.е. язык письменный, на котором, кроме святых книг, писалось все, что писалось в то время: законодательные сборники, различные государственные акты, какие-то деловые бумаги и даже обыденная личная переписка там, где была грамотность, например, в Новгороде. Кирилл и Мефодий создали также некоторое количество новых слов, обозначавших понятия, каких не было в языческом лексиконе, но это тоже не особый язык, а особая лексика (терминология). Подобная особая лексика есть в каждой специальной области живого разговорного языка, но именно потому специальная область, если она всем предназначена, а не узко профессиональна (не терминологична, в узком смысле слова) может быть понята всеми, что основа ее – словесная, грамматическая, историческая – тот же живой язык. Христианская вера была воспринята славянами с такой творческой глубиной только потому, что язык, на котором они ее приняли, был родным и живым; на нем говорили от колыбели – дома, на улице, на базаре и, в отличие от сегодняшнего дня, на нем же служили Богу и узнавали Священное Писание в храме. А сегодня церковнославянский употребляется действительно только для богослужения, но только потому, что это мертвый язык, естественно ставший таковым за 1000 лет. Мертвый же язык прекрасно хранит запечатленные в нем ценности, но плохо передает их в силу того, что на нем уже никто не думает, не пишет и не говорит, а значит, эти ценности не воспринимаются полно и адекватно.
Известно, что Кирилл и Мефодий, переводя Писание и богослужение на славянский язык в славянских странах, еще не определившихся, от кого принять крещение (от Византии или от папы), боролись с католической «трехязычной» ересью[29], утверждавшей богослужебную исключительность трех языков – еврейского, греческого и латыни, – освященных древностью и принадлежностью – первый – Самому Спасителю, а два других – империи, в которой Он воплотился. Это еретическое учение как раз противилось переводу Писания и богослужения на родные разговорные языки народов Европы[30], среди которых были и славяне. При этом Кирилл и Мефодий боролись не за то, чтобы в эту еретическую исключительность ввести еще один язык – славянский, а принципиально против этой ереси языковой исключительности, являя подлинно православное отношение к языку, основанное на чуде Пятидесятницы. И сегодняшняя богослужебная абсолютизация церковнославянского языка в Русской Православной Церкви является, по сути, перемещением внутрь православия латинской языковой ереси, с которой боролись славянские первоучители и от которой сами католики уже отказались.
В связи с еретичностью самой идеи богослужебной исключительности языка, богословская аргументация абсолютизации церковнославянского также полностью еретична. Предлагается догматизирование почитания церковнославянского языка наподобие почитания икон, иными словами – догмат языкопочитания, параллельный догмату иконопочитания. Однако иконопочитание – это почитание образа, а язык – это не образ, образ то, что создается с помощью языка, как икона создается с помощью красок и кистей; языкопочитание можно сравнить только с краскопочитанием – это подлинное идолопоклонство. В какой-то мере почитание конкретных словесных образов можно сравнить с почитанием конкретных художественных образов через их воспроизведение, можно говорить и о явленности тех или иных образов; однако почитание конкретных образов не входит в область догматизирования и, тем более, не связано с материалом образов, для художественных – с красками, для словесных – с языком, образы могут воспроизводиться в разных красках и в разных языках, более того, в творческой явленности могут рождаться новые словесные образы в любых языках. Нелишне было бы помнить о том, что большинство словесных икон, которыми мы любуемся в церковнославянском богослужении (хотя там далеко не всем можно любоваться), являются лишь переводами, и красота их смысла была явлена в другом языке и потом воспроизведена на самых разных языках.
На этом фоне просто неудавшейся шуткой представляется утверждение о неразрывном единстве церковнославянского языка и богослужения, как абсолютной формы для этого содержания, тогда как богослужение рождалось на других и многих языках, и ныне прекрасно соединяется с языковыми формами всех языков мира, одному только русскому отказано в возможности такого единства. И кем? – Русской Церковью! Также анекдотичным это утверждение выглядит и с другой стороны: церковнославянские переводы часто представляют собой простую кальку с греческого, притом что языки имеют разную грамматику; соответственно, форма такого перевода глубоко неорганична, и любому чтецу, если он следит за смыслом читаемого (а далеко не каждый это делает), известно, что в церковнославянских текстах – в паримиях, Псалтири, Апостоле, в поздних подражательных канонах, очень часто встречаются места с настолько искусственной грамматической формой и с таким количеством слов, устаревших до иностранного для нас звучания, что сам чтец не понимает, о чем читает, может быть, улавливая только общий смысл. Кроме того, есть масса неблагозвучий, всегда служивших пищей для отнюдь не благочестивого семинарского юмора; а какие-то из них, типа «епендитом препояшася» или «сосцы, яже еси ссал», поскольку звучат в евангельском чтении посреди храма и нарочито громко, очень смущают неискушенных слушателей, навязчиво вызывая совершенно посторонние ассоциации. И, конечно, безумно утверждать, что церковнославянский язык обладает какой-то особой божественной охранительной энергией (прямо-таки оберег) и исключительной способностью воспринимать божественную энергию (а это прямо-таки языковая разновидность исихазма). На деле же особое «энергетическое» переживание церковнославянского языка связано с элементарной привычкой, человеку свойственно любить привычное.
Богослужебная неполноценность, второсортность русского языка иллюстрируется образом дичка (русского языка), привитого к великому древнему корню (языка славянского). Но даже если принять этот образ, то нельзя не помнить о том, что дичок прививается к корню состарившегося древа, чтобы в этом дичке оно имело обновленную жизнь; и о том, что некогда дичок арамейского языка был привит к древнему ветхому корню еврейского, и именно этот дичок стал языком Христа.
Также глубоко ложным – внецерковным – представляется аргумент современной богослужебной ценности церковнославянского языка как проявления и поддержания единства славянских народов. Это аргумент политического ряда, а Церковь не должна ориентироваться на единство политическое, этническое, какое угодно еще; у нее свое единство – Христос, вера – которые могут объединить разные этносы, разные политические силы, разные социальные группы, самых разных людей. Это единство Церкви как Царства Божия, поднимающееся над духом мира сего – духом разделения, и открытое для всего разнообразия этого мира, которое, входя в него, не теряет своей уникальности, своих характеристических свойств, но эта уникальность перестает быть разделением и оказывается только благословенным различением, которое, не теряя себя, перестает противопоставлять, отделять себя от других, отдается в общее единство – во образ Пресвятой Троицы. Но если Церковь связывает себя, тем более, в своей внутренней жизни, каковой является богослужение, с каким-то отдельным земным – этническим, политическим, государственным – объединением, то она просто смешивается с духом мира сего, включаясь в его разделения, ущемляя и искажая свою природу, теряя вселенскую соборность – способность объединять все тварное во Христе и Духе, преодолевая не разнообразие, а разделения.
* * *
Проблема богослужебного языка была глубоко осознана предреволюционным священством; однако сегодня она неизмеримо острее, потому что до революции, треща уже по своим состарившимся швам, в стране все же оставалась тысячелетняя православная государственность, и люди были значительно больше погружены в атмосферу веры, в т.ч. богослужебного языка, вследствие государственного статуса православия, и потому значительно больше могли воспринимать богослужение. Но эта историческая ситуация уже никогда не повторится, и бессмысленно идущее против очевидности и божественного «рожна» стремление восстанавливать ее, потому что христианская имперскость порушена по промыслу Божию. Теперь во всех отношениях иной мир, иное информационное пространство, иная эпоха, иные задачи, иной Божий призыв, и в этих условиях сохранение богослужебной исключительности церковнославянского языка является во всех отношениях ложной приверженностью к старине и не менее ложной самоидентификацией Церкви.
Относительно первого – приверженности к старине – необходимо помнить, к чему привело провозглашенное на Соборе XVI в., неосмысленное хранение своей старины в иконописи – к ее исторически стремительной глубокой смысловой деградации, проявившейся в утрате понимания стержневого смысла, обрастанию внешними украшающими деталями, утяжелению внешним благочестивым почитанием (ризы, многочисленные драгоценности), потере силы свидетельства, которое заместилось почитанием иконы как вещественной святыни. То, каким пребывает сегодня наше богослужение, в результате неосмысленной приверженности к своей старине, можно выразить теми же словами. Однако и языковая самоидентификация является не менее ложной, потому что подлинное соответствие Церкви себе самой – это живущий посреди нее Христос[31], длящаяся Пятидесятница, освящающая богослужебное употребление любого, но. самое главное, живого языка. И если считать, что устойчивость Церкви держится на закрепленных традицией исторических искажениях богослужения и на омертвелом языке, то это означает признать, что из нее ушел Христос, ее оставил почивавший на ней живой язык Святого Духа, и такая Церковь, как бы тщательно не хранила она внешние традиции, была бы действительно нежизнеспособной.
Старину необходимо любить и хранить в живой памяти, но не для того, чтобы сводить к ней – к прошлому – современность, а чтобы последовательно идти вперед; и если богослужение для нас не просто освященная древностью историческая драгоценность, подлежащая только хранению и реставрации, но живое Слово Божие, обращенное к нам в современности и открытое в будущее, то необходимо открывать его и сегодняшнему живому языку. Именно открывать – речи не идет о циркулярной замене одного на другое. Церковнославянский язык, имеющий колоссальные исторические заслуги, прекрасные богослужебные достоинства, действительно освященный древностью и намоленный, любимый церковным народом, никогда не уйдет из жизни Церкви, этого не стоит опасаться. Но если рядом с ним в каком-либо виде зазвучит русский язык, то это сразу привлечет внимание к слову, к содержанию богослужения, оживит понимание самого церковнославянского, и он станет не мертвящей преградой миссии и глубинному воцерковлению жизни, а облагораживающим и настраивающим камертоном вечности.
Хранить традицию – убежденная позиция всех почитателей церковнославянского языка и вообще неотъемлемая часть богослужения (ничего не трогать, не нашего ума дело), очень проявившаяся в анкетах. Однако традиция может быть живой и мертвой, и отношение к традиции может быть разным в различные времена. Есть времена, когда традиция творчески рождается, есть – когда она преимущественно хранится, и это всегда связано с охлаждением духа, поэтому она никогда просто не сохраняется, но обрастает «преданиями старцев». Но после приходят новые времена, принципиально иные, когда раздается новый Божий призыв, и эти времена насущно требуют обновления традиции, критического подхода к ней, различающего в ней суть от «преданий старцев», вечное и неизменное от временного и преходящего, подлинное и жизненное от искаженного и больного, живое и действенное от отжившего и мертвого. От этой критической способности различения зависит дальнейшая жизнь традиции, поскольку в эти времена под новым напором жизненных соков окостенелая традиция неминуемо трескается и раскалывается, а живая и пластичная обновляет старые и рождает новые прекрасные формы.
Именно такое время наступило теперь – Церковь вышла из колоссальной по масштабу имперской эпохи своего бытия, начавшейся в IV в. с Константина Великого; массовое мученичество от имперского насилия открыло эту эпоху и таковое же по масштабу и смыслу мученичество ее закрыло. Условия Церкви в мире кардинально промыслительно переменились: разрублен гордиев узел связи с государством; по полуторатысячелетней привычке он пытается вновь завязаться, но это бесперспективно, потому что противоречит Божиему замыслу. По очевидному промыслу Божию происходит этническое перемешивание христиан с мусульманами, так что в христианском мире, вырастившем внутри себя божественную идею личности, исчезает сама возможность моноконфессионального государства. Никогда больше в христианском мире никакая христианская Церковь не будет и не должна полномасштабно поддерживаться государством, которое становится светским, предоставляющим всем равные права: все религии, кроме деструктивных сект, равны, и должны быть равны, перед законом, потому что религия, при полноте исторического развития личности, не может не быть областью полной личной свободы, личного выбора ума и сердца. Собственно, так и было в Римской империи от Рождества Христова до Константина Великого; империя, конечно, в позднеэллинистическом мире была языческой, но культ императора не имел уже никакой внутренней силы, он был только подтверждением государственной лояльности, от него по религиозным мотивам были освобождены, например, евреи; и все религиозные объединения, не нарушавшие общественного порядка, свободно действовали своими силами, без специальной государственной поддержки, а только пользуясь общими благами империи, такими как дороги, почта, защита порядка и т.д. Тогда-то христианская Церковь и поднялась и религиозно оформилась в утробе этого мира изнутри своей природы. Сегодня времена подобные, и Церковь, под сенью христианского государства вселенски выросшая и утвердившаяся в мире, пришедшая к своей зрелости, полноте своего возраста, призвана теперь снова встать и действовать только силою своей природы, без всякой государственной и любой другой посторонней поддержки. И это насущно требует исправления и оздоровления ее главного жизненного евхаристического ствола, который сегодня деформирован и болен.
За прошедшие постперестроечные десятилетия Церковь восстановила все свои внешние формы деятельности: она вошла в школы, больницы, тюрьмы, армию, средства массовой информации, самые различные общественные организации, в самом широком масштабе освоила формы внешкольной работы с детьми. И на фоне этой внешней активности особенным диссонансом ощущается несопоставимо малое, фрагментарное возрождение ее внутренней литургической жизни, которое не идет ни в какое сравнение с восстановлением ее внешних форм. И это вызывает вопросы и тревогу, потому что внешнее восстановление без внутреннего возрождения является возведением дома на песке и имеет свои достаточно близкие пределы, уже достигнутые. Недаром, несмотря на всю эту активность, сегодня наметилось ощутимое ослабление глубокого интереса к Церкви при одновременном разрастании интереса требного, магического, связанного с внешними обрядовыми традициями. И только подлинное литургическое возрождение, которое должно из отдельных тонких и заглушаемых ручейков осознанным усилием Церкви соединиться в сколько-нибудь полноводную реку, поможет ей войти в свою природную силу, изнутри своей богослужебной жизни дать миру новое, адекватное его запросам свидетельство и миссию, соответствующую современным задачам.
А задачи миссии определяются сегодня особенностями новой эпохи, сближающими ее с эпохой доконстантиновской. Во-первых, характерное для имперского периода государственное обращение и вождение народов, закончившееся на исходе его масштабным отпадением конкретных людей, замещается сегодня необходимостью личного обращения людей; государственная миссия к народам замещается личной миссией к конкретным людям, как и было в первохристианские времена. Кроме того, мир сегодня, так же как в эллинистическую эпоху, религиозно перемешан и информационно един, в своей цивилизованной части – личностно инициирован и образован; все это на другом, конечно, уровне, но суть одна – это совпадение крупных витков исторической спирали. Никогда уже не вернется то время, когда человек вырастал цельно внутри одной традиции, погруженный в нее и не зная ничего другого, – и это по промыслу Божию. Современный человек, если он ищет Бога, то ищет Его осмысленно, поднимаясь над традицией, как и в эллинистическую эпоху, и сегодня еще более, чем тогда, требуется полностью осознанный и свободный религиозный выбор.
Поэтому для возрождения веры сегодня недостаточно просто традиции, которая гораздо лучше работала при государственном статусе Церкви, и это показал уже сегодняшний опыт: и традиции благочестия, и народные христианские традиции восстановлены очень широко и в полном объеме (включая все их языческие приражения, такие как, например, святочные гадания и ряжения), однако это нисколько не открывает к вере сердце, не подвигает к чтению Библии и даже только Евангелия, оставляет, в лучшем случае, на уровне требного почитания вещественной святыни. Но сегодня необходим подлинный первичный смысл, который строит традицию, необходима сущностная проповедь веры, каковой она и была в апостольские времена, и как она запечатлена в соборной полноте нашего богослужения; поэтому так важны сегодня полнота слышания и понимания апостольского слова и всего богослужения. И недаром советское крушение Церкви, подобно вавилонскому крушению Ветхого Израиля, было таким тотальным, не оставившим камня на камне от тысячелетней церковной жизни, фактически, прервавшим традицию – чтобы не было искушения на поствавилонском пустыре восстанавливать рухнувшее, но чтобы подвигнуть Церковь не восстанавливать традицию со всеми искажениями ее рухнувших форм, а подлинно возрождаться к обновленной жизни из неуничтожимого корня, изнутри собственной природы – святой, соборной, апостольской, евхаристической, а для этого принципиально важно литургическое возрождение. И если говорить об опоре на традицию, то сама логика момента подсказывает, что опираться сегодня надо, по историческому сходству времени, на традицию доконстантиновскую, обогащая ее всем подлинным, накопленным в течение всей истории Церкви богатством, но отметая все ложное и исправляя искаженное имперским пленением.
Собор российских новомучеников прославлен, но завет их исторического Собора, заключающийся как раз в литургическом возрождении, двумя основами которого являются воссоединение литургического чина и богослужебное употребление русских переводов, до сих пор не исполнен. За осуществление этих мер определенно выступали все Патриархи и местоблюстители от первого прославленного в чине новомучеников Патриарха Тихона до нынешнего Патриарха Кирилла, за исключением, может быть, только Патриарха Пимена, из-за полной закрытости в его время этой темы и полной его подчиненности советской власти, заинтересованной в мертвости Церкви; эти меры поддерживали в разное время такие церковные авторитеты, как митр. Антоний (Вадковский), митр. Евлогий (Георгиевский), митр. Вениамин Санкт-Петербургский, митр. Николай Японский, митр. Никодим (Ротов), архиеп. Михаил (Мудьюгин), протоиереи Георгий Щавельский, Александр Хотовицкий, Валентин Амфитеатров, Анатолий Жураковский, Сергей Фудель, проф. В.И. Экземплярский, и многие-многие другие; не говоря уже о таких известных и авторитетных отцах зарубежного православного богословского возрождения, как о. Николай Афанасьев, арх. Киприан (Керн), о. Александр Шмеман, о. Иоанн Мейендорф, митр. Антоний (Блюм) и многие современные литургисты, подготовившие и актуализировавшие богословскую базу литургического возрождения во многих книгах, статьях и конференциях. Осталось его осуществить – и это было бы лучшим действительным прославлением российских новомучеников и исповедников, делающим более подлинным их каноническое прославление.
Социологическая часть – анализ анкет
Практическая социологическая часть работы проводилась с помощью опроса по составленной мной анкете, посвященной пониманию богослужения мирянами. Структурно анкета состояла из нескольких смысловых блоков: I часть посвящена фактическому словесному пониманию респондентами богослужения; II часть – пониманию респондентами самых важных структурных моментов Литургии и, в связи с этим, их отношению к востребованности некоторых литургических реформ; III часть посвящена отношению респондентов к недостаточному пониманию ими богослужения; IV часть – отношению респондентов к некоторым мерам, которые могут способствовать возрастанию понимания богослужения и полноты участия в нем; V часть – выяснению соотношения желания, возможности, реального выполнения и эффективности относительно некоторых широко предлагаемых мер по углублению понимания и участия в богослужении; и в VI части содержался вопрос для тех, кто имеет опыт участия в богослужении и на церковнославянском, и на русском языках, а также предлагалось всем респондентам по желанию дать развернутый комментарий на свои ответы и саму анкету (этого последнего из-за объема всей анкеты уже почти никто не делал). В анкете было использовано несколько типов вопросов[32]. Это, во-первых, т.н. «закрытые» вопросы, ответ на которые состоит в выборе из предложенных вариантов ответов (галочка, крестик против выбранных вариантов, подчеркивание нужного); при этом выбрать можно один или несколько не противоречащих друг другу вариантов, а также вписать свой односложный ответ в графу «другое (что?)», если предложенные варианты не устраивают или их недостаточно. Во-вторых, это т.н. «открытые» вопросы, где требуется конкретный, очень краткий – по существу – ответ; и, в-третьих, вопросы смешанного типа, где нужно выбрать вариант из предложенных (аналогично первому типу вопросов) и по возможности пояснить его.
Опрос проводился в шести храмах Москвы с благословения их настоятелей. Для опроса я намерено выбрала храмы двух типов, соответственно существующим сегодня двум богослужебным тенденциям. Первый тип (4 храма) – где богослужение служится обычным порядком, неизменным с синодального времени, с «тайными» молитвами, читаемыми священством тихо в алтаре, с отсутствием «целования мира», с индивидуальным причастием и исключительно по-церковнославянски. Второй тип (2 храма) – где литургическое возрождение, необходимость которого я в этой работе обосновываю, является уже совершившимся фактом; богослужение совершается без всякого разделения всей полнотой общины: вся община утверждает присутствие Христа посреди нее с последующим радостным целованием мира, Евхаристия полностью соборна, от первого до последнего слова все молитвы слышны всем, причастие совершается совместно всеми, кто полностью участвовал в Литургии (т.е. пришел к ее началу[33]), все учительные чтения, а иногда и некоторые молитвенные, совершаются по-русски. Опрашивались люди только церковные, среди них были и недавно воцерковившиеся, но в основном респондентами оказались люди, десятилетиями сознательно ходящие в храм и выросшие в Церкви от рождения и уже ставшие взрослыми, т.е. живущие церковно всю жизнь. Результаты опроса в храмах этих двух разных типов оказались весьма несходными. И, прежде всего, анализ анкет показывает, что люди понимают и воспринимают богослужение адекватно тому, как оно совершается: в храмах первого типа – в том самом ветхозаветном и жреческом индивидуальном ключе, о котором было сказано в теоретической части работы, в храмах второго типа – полностью соборно и осознанно.
* * *
Сначала скажу об анкетах в храмах первого типа. На вопрос о том, кто служит Литургию, большинство выбрало варианты священник или священник для народа;а все, кто выбрал вариант священник вместе с народом, одновременным несогласием с гласным чтением «тайных» молитв, полным оправданием разделения богослужения на разные молитвы для клира и мирян (с комментариями о нашем недостоинстве, о неспособности их понять по недостатку духовности и освящения, об отделенности святилища, о тайне этих молитв, о привычной традиции и о том, что так решило духовенство), засвидетельствовало, что это вместена самом деле означает, что каждый параллельно делает свое. О «целовании мира» имел смутное представление только один респондент из всех, остальные вообще не знали об этом важнейшем моменте Литургии верных. Очень мало, кто мог дать перевод слов Литургия и Евхаристия, и очень невнятно говорили о главных моментах Литургии; выделялись моменты не столько по структурному смыслу в единой службе, сколько по внешним эффектам – входы, возгласы.
Словесное понимание богослужения оказалось исключительно приблизительным. Так, подавляющее большинство не смогло сколько-нибудь внятно перевести Херувимскую (или хотя бы близко к тексту пересказать смысл), хотя момент ее пения все знают по великому входу. Но этим входом Херувимскую и обрывали, исключительные единицы обозначили вторую ее часть, хотя она представляет собой цельное предложение, так что первая часть без второй оказывается просто оборванной; об этом многие даже не догадываются, поэтому запрет на хождение по храму распространяется только на первую часть Херувимской, а под вторую священство уходит в алтарь, царские врата закрываются, и это сигнал, что снова можно ходить, вернуть «житейские попечения». И не упрекнешь: когда нет конкретности и полноты понимания смысла богослужения, миряне просто вынуждены понимать его вот так конкретно вещественно, по внешним знакам.
Естественно, приблизительно, с догадками и очень разным смыслом переводили строчки псалмов, если вообще переводили, и это всегда вызывало большое затруднение, свидетельствующее, что на богослужении конкретный смысл просто не улавливается; и в отношении псалмов это абсолютно объективно: сколько бы человек не изучал славянский язык, и сколько бы не читал эти псалмы отдельно по-русски, на богослужении он улавливает только общий приблизительный смысл, некую атмосферу, тогда как псалмы обладают конкретным молитвенным, покаянным смыслом, совершенно доступным в русском переводе и потому проникающим в глубину сознания, трогающим сердце. Но приблизительный смысл дает и приблизительное осознание веры, и покаяние тоже приблизительное – неконкретное, размытое, некое общее чувство, и молитву такую же, в общем. Молитвенное богатство Псалтири – богатство глубокой, личной, непосредственной молитвы, именно этой непосредственностью и горячностью пробуждающей сердце, выхолащивается в общую благочестивую атмосферу, скорее усыпляющую духовно, чем пробуждающую.
И особенно меня поразило то, что большинство респондентов не смогли перевести и даже верно передать смысл простой фразы символа веры (я эту фразу просила перевести дополнительно к анкете, потому что забыла включить при распечатке), которую, кажется, каждый воцерковленный человек должен знать; тем более, если он ходит в Церковь десятки лет и даже всю жизнь – было время познакомиться с богослужением. Фраза эта: «Имже вся быша». Символ веры все эти люди знали наизусть и пели за каждой Литургией, но оказалось, что знать наизусть и понимать – далеко не одно и то же. И вот это непонимание того, что человек целую жизнь сам произносит, как провозглашение своей веры, и одновременно полная необеспокоенность этим непониманием, просто поражает, и начинаешь искать причину. И мне кажется, что причина эта кроется в самом языке, который успокаивает приблизительностью понимания. Если бы он был совсем иностранным языком, то хотя бы заинтересовавшиеся были бы вынуждены перевести и, следовательно, узнать конкретный смысл, который бы дальше передавался другим; а здесь вроде бы все понятно, но на поверку оказывается, что ключевое слово тут – «вроде бы», которое при этом выключает всякое желание конкретнее понять смысл. Верующие люди, десятилетиями за каждой Литургией хором поют одни и те же слова и даже не задумываются об их смысле – возникает привычка к полупонятности. К слову сказать, такой привычки не бывает к полно и конкретно понятому смыслу, который проникает в глубину сознания, будит его, но только к полупонятному, которое убаюкивающе ложится по периферии сознания. Потому и любят у нас так церковнославянский язык, что люди всегда любят привычное. Здесь, может быть, главная психологическая причина сегодняшнего консерватизма и удивительной необеспокоенности людей, и самих мирян, и клира, чрезвычайно низким уровнем понимания и участия в богослужении – незнание и непонимание богослужения считается нормой.
При этом процентную оценку самими респондентами словесного понимания ими богослужения надо снижать часто на порядок, что выяснялось с помощью сопутствующих вопросов; проявился эффект неосознанного завышения уровня своего понимания и участия в богослужении, и не потому, что эти люди в принципе имеют завышенное мнение о себе, а просто им действительно кажется, что они понимают все, но когда спрашиваешь о конкретном, оказывается, что не понимают ничего; это объективный эффект приблизительности. Он особым образом случайно проявился и в ответе на другой вопрос – о необходимости обращать учительные чтения лицом к людям. В одном из храмов двое опрошенных уверяли меня, что у них прекрасно читают, все слышно, и нет необходимости этого делать; однако когда на службе чтец стал читать паримии лицом к престолу, то были слышны только громкие, торжественные, распевные звуки, в которых нельзя было разобрать ни одного слова, и ни один из стоявших рядом людей, спрошенных мною, не понял ни что читали, ни о чем, но все при этом стояли с большим благоговением. Неоднократно я также спрашивала о понимании Апостола сразу после чтения – в лучшем случае улавливался общий смысл, а чаще всего не могли сказать ничего. Такое непонятое богослужение никогда не просветит, не пройдет вглубь души и сознания, не пробудит подлинной живой радости или покаяния, но, соответственно своему периферическому прикосновению к душе, вызовет преимущественно удовлетворение от выполненного священного обрядного долга.
По отношению к богослужебному употреблению русского языка были выявлены две закономерности. Одна заключается в том, что чем дальше человек от клира (например, недавно пришел в храм, устроился сторожем или ходит в храм давно, осознано, но редко, не имея постоянного духовника), тем он более расположен к русскому языку, и именно потому, что хотел бы понимать смысл. Чем ближе люди к клиру (активный приход, постоянный духовник), тем они более консервативны в этом вопросе, и наиболее консервативны (иногда до агрессивности) клирошане; и это приводит к выводу о том, что источник этого консерватизма – именно клир (не миряне), который по долгу службы должен бы быть заинтересован в миссии; и не является ли это отложенным следствием бывшей некогда исторически долгой сословной выделенности клира, а потом его долгой жестокой зажатости в советское время? Кроме того, нельзя не заметить эгоистичности подобной позиции, ведь по роду службы и имея книги перед глазами, клирики объективно значительно больше погружены в богослужение и имеют возможность его больше понимать; но богослужение предназначено для всех, а не только для клириков, и должно совершаться всеми. Вторая закономерность состоит в том, что этот консерватизм оказывается не таким уж тотальным: даже при негативном в целом отношении к богослужебному употреблению русского, отвечая на вопросы, посвященные пониманию тонкостей языка, респонденты часто для понимания выбирали в том или ином виде русский язык.
Большинство респондентов так или иначе согласилось с тем, что для более глубокого восприятия богослужения необходимо специально изучать церковнославянский язык, однако комментарии к вариантам ответов на этот вопрос и ответы на уточняющие вопросы показали, что эффект от этого изучения иллюзорен. Об этом свидетельствует потрясающее признание регента (случайно прошедшего опрос, потому что клириков я старалась не опрашивать): «Изучала, не дало толку», – совершенно совпадающее с моим личным опытом; кроме интеллектуального услаждения сложными грамматическими формами, типа плюсквамперфекта, этой, по сути, игры в бисер, изучение церковнославянского ничего не дало – восприятие богослужения осталось на совершенно том же уровне. При этом несопоставимо возрастает восприятие богослужебного чтения – Апостола, Евангелия, паримий, канона Андрея Критского, Псалтири и т.д. – по-русски. Но иллюзорной оказалась не только эффективность, а и сама возможность подобного изучения для большинства мирян, с одной стороны, загруженных делами и обязанностями, с другой, не имеющих никакого реального предложения по изучению церковнославянского.
То же соотношение желания, возможности и исполнения выяснилось и в отношении чтения дома перед посещением богослужения библейских отрывков, читаемых в храме, и в отношении специального изучения богослужения: многие хотели бы, и даже очень, значительно меньшее количество людей имеют реальную возможность, для подавляющего большинства это сильно затруднено, и уж совсем единицы исполняют желаемое. Относительно первого – домашнего чтения библейских отрывков – хочется сказать, что никогда богослужебные отрывки не воспринимаются при индивидуальном чтении дома с такой полнотой и глубиной, как на богослужении при содействии соборной молитвы и Духа Святого, и совершенно неоправданно ставить этому искусственную преграду в виде мертвого языка, на котором слово Писания или молитв, даже при условии их предварительного домашнего изучения, не будут восприняты с той непосредственностью и глубиной, как на родном языке; мертвый язык не может не отстранять смысл. Кроме того, относительно этого домашнего подготовительного чтения выяснился характерный факт, а именно: в храмах второго типа, о которых речь впереди, где эти чтения и на богослужении совершаются по-русски, и слово доходит полностью, тем не менее, очень многие регулярно читают эти отрывки еще и дома перед богослужением, соотношение желания и исполнения оказывается прямым: хочу – делаю; тогда как в храмах первого типа, о которых речь сейчас, это соотношение очень часто обратное: хочу – не делаю никогда или делаю исключительно редко. Значит, сама большая понятность подвигает к еще большему углублению в смысл, а полупонятность рождает только расслабленное желание, не приводящее к действию – прямая иллюстрация евангельских слов: «Кто имеет, тому дано будет и приумножится; а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф.13.12).
А относительно второго – специального изучения богослужения, которое, безусловно, необходимо, то оно в храмах этого типа не предлагается вообще, возможно только внешнее – с привлечением внимания к символике открытия и закрытия царских врат и других внешних моментов, но не к содержанию. По крайней мере, респондентка, бывшая дипломированной выпускницей воскресной школы для взрослых и служившая алтарницей, т.е. приближенная к алтарю Господню, однозначно отвечала, что богослужение совершает священник для мирян, и «тайные» молитвы являются тайной для мирян, т.е. их запрещено слышать. Не предлагается и организованного структурного курса оглашения (катехизации), в который изучение богослужения должно входить как часть программы, но господствует убеждение, что года через два активного хождения в храм человек сам собой начинает все понимать. Но это сродни убеждению, что ребенок, отданный в школу без учителей, программ и с запретом посещать закрытые занятия, на которых что-то объясняют (закрытое совершение Евхаристии в алтаре), получит адекватное образование. И, как показал опрос, это убеждение оказалось полной иллюзией: люди, десятилетиями живущие церковно, не знали и не понимали вполне не только структурного содержания и смысла Литургии, но даже и символа веры, и при этом совершенно не были этим обеспокоены; а респондентка, активный церковный стаж которой составлял примерно полтора года, не знала о богослужении практически ничего, но уже была убеждена в тайне «тайных» молитв, которые миряне не могут понять, в неприкосновенности церковнославянского, потому что молитвы на русском не дойдут к Богу, и в том, что любые перемены зависят только от священноначалия. Богослужение действительно может стать лучшей, полнейшей, молитвенно организованной катехизацией, постоянно актуализирующей всю полноту нашей веры, но только при соборной полноте его осуществления общиной, при полноте слышания и понимания всех богослужебных текстов, что в полноте доступно в этих храмах только одному священству.
И лишь одна анкета, из заполненных в этих храмах, резко отличалась от всех других, поэтому я не включала ее в анализ, она стоит совершенно особняком. Респондентка со всей полнотой знала и понимала содержание и смысл Литургии, ей единственной разрыв литургического чина очень мешал на богослужении, и она одна со всей определенностью считала необходимым его воссоединение и также определенно соглашалась с тем, что нужна возможность участия в богослужении на русском языке – и это была выпускница ПСТГУ. Это говорит о том, что все дело в просвещении, которого сегодня насущно требует именно воцерковленное общество; но для этого не надо всем учиться в православном ВУЗе, достаточно организовать при каждом храме серьезный цельный курс катехизации с разработанной программой[34]; для этого же и проповедь с амвона надо ориентировать на сущностное научение вере и богослужению. Сегодня более, чем когда-либо, необходимо говорить в первую очередь о том, во что мы верим, а не о том, как себя вести и как бороться со страстями; второе, безусловно, тоже насущно важно, но во вторую очередь, и также более в сущностном, чем в морализаторском (и для богослужения, чем в символическом) ключе; собственно, так и была построена проповедь апостолов.
* * *
Но никакое научение не даст подлинного и устойчивого эффекта, если не начнет исправляться сама внутренняя богослужебная жизнь Церкви через возвращение ей соборности и строящего ее смысла. Это исцеление уже началось, малый пока родник литургического возрождения уже бьет в Церкви: в разных храмах «тайные» молитвы в том или ином количестве возвращаются в соборное служение, однако делается это как-то робко, неуверенно, будто что-то дурное происходит: например, вслух читаются все «тайные» молитвы Евхаристии, кроме ходатайственных, будто они не важны, либо другие какие-то сочетания – понять эту избирательность невозможно. Но важно, чтобы этот малый робкий ручеек расширялся и набирал силу, а не засыхал.
Опрос в храмах второго типа дал принципиально иную картину. Эти храмы пока находятся в маргинальном меньшинстве, хотя всем своим бытием они свидетельствуют о подлинности своего духовного направления. В этих храмах ситуация с научением вере и пониманием богослужения разительно отличается от выше описанной, что полностью проявилось в анкетах: библейские чтения здесь воспринимаются полностью, т.к. читаются по-русски, все смогли дать точный перевод или адекватное выражение смысла всей Херувимской; в этих храмах богослужение принадлежит всей полноте общины, являя Церковь, как соборно совершаемую Евхаристию; все проходят полную катехизацию, частью которой является изучение богослужения, получая т.о. действенную и действующую христианскую инициацию, после которой живут в Церкви уже полностью осознанно; богослужебной полнотой питается и вся активная и разнообразная общинная жизнь. Казалось бы, можно брать, использовать и расширять их опыт, однако, вместо этого, эти общины-приходы находятся под каким-то странным, напряженным подозрением.
Естественно, возникает вопрос – в чем же дело? Есть соображения и на этот счет, но я лучше, возвращаясь к началу работы, скажу, за чем, на мой взгляд, дело стало. А дело за тем, чтобы продолжить, наконец, дело Собора Российских новомучеников и исповедников, утвердив завещанным ими новым соборным решением достигнутый ими же компромисс относительно богослужебного языка[35], присовокупив к нему полное воссоединение литургического чина, также подготовленное полнотой аргументации. Этим ясно высказанным соборным разрешением, и даже поощрением литургических «нововведений» были бы сняты, или по крайней мере снижены подозрительность и воинственность одних и напряженное полуподпольное существование других; чтобы, например, за подобные «нововведения» епископ не имел возможности запретить священника в служении[36]; чтобы желающие молиться в храме на родном языке имели на это возможность и «высочайшее» разрешение, чтобы все могли питаться от двух источников (церковнославянского и русского богослужения в любом сочетании), идущих из одной глубины Божественного откровения, выбирая по внутренней потребности.
Можно было бы перенять прекрасный опыт католиков, которые в одном храме различные службы проводят на разных языках, утверждая подлинную вселенскость христианства и Церковь как длящуюся Пятидесятницу, результатом которой и в близком, и в историческом смыслах явилось прославление Бога на всех живых разговорных языках и наречиях. При этом и освященная древностью и основоположная для западного мира латынь, как хранительница и внутренний камертон традиции, никуда не исчезла, но заняла свое почетное место. К сожалению, часто приходится слышать отрицательную оценку Ватиканской литургической реформы (как довод, что ничего не надо трогать, но только свято хранить традиционную старину) на том основании, что Католическая Церковь после II Ватиканского собора пережила глубокий кризис. Но при этом забывается, что этот кризис оказался тогда частью гораздо более широкого общественного кризиса, вызванного отнюдь не католической реформой; напротив, именно она в конце концов и помогла Церкви выйти из него, и выйти обновленной и окрепшей, так что сегодня Католическая Церковь очень динамично развивается. Но необходимо учесть и урок этой реформы; а он состоит в том, что очень большая часть церковных нестроений в связи с реформой была вызвана характерным для католичества авторитарным стилем ее проведения: мессы на национальных языках были не разрешены, а предписаны, за сохранение латинских месс запрещали в служении. Такого насилия над жизнью Церкви нельзя допускать, именно оно и рождает расколы. Подобная реформа может быть только разрешением и поощрением, а не обязывающим предписанием, сопровождающимся прещениями. Нельзя не понимать также, что обновление всегда сопровождается кризисом, но это не значит, что оно не нужно, а только напоминает о необходимости провести его в срок для смягчения этого кризиса. Реформа, которая сегодня у нас на повестке дня, сохраняет свою актуальность еще с конца синодального периода, имела несколько исторических попыток своего осуществления и сегодня имеет живой оплот уже укорененного опыта, который можно расширять; актуальность ее колоссально возросла не только с синодального времени, но и со времени II Ватиканского собора; она уже осуществлена в разных Православных Церквях мира, где разрешено богослужение на живых языках, и у нас настолько внутренне созрела и всесторонне подготовлена, что проведение ее, мне кажется, сегодня не вызовет никаких серьезных кризисных явлений, кроме, может быть, вспышки агрессивной публицистики со стороны противников.
Кроме того, реформа в имперском духе имеет значение циркулярного униформенного изменения – так ее проводили католики, и, как уже сказано, в этом их ошибка. Но для православия времена униформенности прошли, христианство снова становится не государственным, а общинным, и надо достигать единства духа, а не внешних форм, которым может возвращаться разнообразие, бывшее характерным для древней (доконстантиновской и раннеимперской) Церкви. И эта внутренняя пластичность снимет опасность расколов и еще более ограничит возможные кризисные проявления. Необходимо только соборное благословение на то, чтобы появилась возможность разнообразия внешних форм традиции – это соответствует природе Православной Церкви, никого не ущемляет, и было полностью подготовлено как проект решения в соответствующем отделе Поместного Собора 1917-1918 гг. К тому же, наш церковный народ очень началопослушен, что проявилось и в опросе, ориентирован на полное послушание воле епископов и священников; поэтому в воссоединении литургического чина (гласном чтении всех «тайных» молитв), оставляемого нашим народом полностью на волю священства, не будет никаких сложностей при наличии высокой воли. Его можно даже провести привычным циркулярным предписанием приходскому клиру, но не в качестве обязательного к исполнению, а настоятельно рекомендованного. Люди же, при наличии благословения, с радостью примут открывшуюся осмысленную глубину богослужения; тем более, если параллельно активизируется катехизация, и если батюшки будут пояснять своей пастве именно держащий смысл богослужения, а не символические толкования его различных частей; если будут рассказывать историю богослужения, показывающую его как живое древо, а не застывшую форму, рассказывать, откуда взялось разделение, как оно искажает смысл богослужения, как боролись с ним святые отцы – творцы Литургии и т.д. Широкого фанатизма приверженности старине сегодня не будет, время его прошло, хотя бы потому, что народ теперь образован, а традиция была прервана и всеобщей всецелой привязанности к ней, восстановленной, уже нет.
При наличии такого благословения и русский язык также может быть введен в богослужение без всякого насилия, только по инициативе приходов и самым различным образом; в этом не может быть приказного униформенного единства, циркулярным может быть только предложение и поощрение, но при исполнении предлагаемого должна быть широкая свобода местной инициативы. Это могут быть библейские чтения по-русски – Апостол, Евангелие, паримии; сюда бы я отнесла и покаянный канон Андрея Критского. Эти чтения по-русски, мне кажется, необходимо поощрять особенно активно, потому что в их совокупности открывается глубинный смысл веры и ключ к восприятию полноты Библии; и пониманию их при чтении по-русски ничто не будет препятствовать. Сюда могут присоединяться в любом объеме молитвенные чтения по-русски – кафизмы, шестопсалмие, часы, каноны, могут присоединяться в любом объеме пения по-русски – тропари, кондаки, стихиры и т.д. Это может быть новый русифицированный славянский перевод всего богослужения (активным сторонником которого был Патриарх Тихон), с приведением всех текстов в соответствие со славянской грамматикой, заменой громоздких грамматических конструкций более легкими и прозрачными для смысла и с заменой неузнаваемых славянских слов русскими эквивалентными словами. Это может быть и полный русский перевод богослужения, при этом русский должен быть адекватным содержанию богослужения – содержащим славянизмы и возвышенным, не выбивающимся из традиционного звучания.
И хотя большинство респондентов сомневались в том, что русский язык способен адекватно выразить всю полноту смысла и молитвенную глубину православного богослужения, лично у меня таких сомнений нет. Когда рядом с поэтичным славянским текстом приводятся в качестве перевода на русский нелепые вульгаризмы, то это делается специально, чтобы опорочить такой перевод. Но русский – это язык великой литературы, великой философии и великого богословия, он способен вместить и богослужение. Есть, конечно, естественные сложности перевода, потому что перевести с одного живого языка на другой живой язык, по-видимому, гораздо проще, чем с мертвого на тот же самый, но живой язык: хочется не потерять ни гимнографической возвышенной красоты одного, ни живой непосредственности другого. Но сложности переводов были всегда, и всю свою историю Церковь с ними успешно справлялась; отказывать в этой способности нашей сегодняшней Церкви значит считать ее омертвелой, потерявшей Дух, что, очевидно, не так. Мне кажется, что современное топтание на месте в этом вопросе во многом связано с тем, что каждый переводит «в своем углу», индивидуально, и, может быть, потому каждый так любит свое. Но если бы была создана постоянно действующая церковная комиссия по переводам (в т.ч. по русификации), как было решено еще на Поместном Соборе 1917-1918 гг., то сама эта определенно выраженная собственная воля Церкви привлекла бы гораздо большую благодатную полноту Духа Святого; а где Дух Святой, там творческий успех и победа.
Заключение
Мы видим сегодня в нашей Церкви две оформившиеся богослужебные тенденции. Одна – господствующая, потому что она не изменялась столетиями, что соответствует консервативности нашего народа, его приверженности к привычной внешней форме, склонности к обрядоверию; она поощряется сегодня потому, что знакома, веками накатана, не требует особых трудов – это то, что совершается привычно в наших храмах. Другая тенденция – альтернативная; она была заложена предреволюционным духовенством, оформлена Поместным Собором 1917-1918 гг., проросла в русском рассеянии (эмиграции) и лагерном подполье, но в России была скомпрометирована обновленчеством и задавлена богоборческой властью. Эта тенденция продолжает литургическое возрождение русского рассеяния и подпольных Литургий в Советском Союзе. Сегодня она пока вполне маргинальная, хотя потенция ее расширения огромна – это «побелевшие нивы» собственного, некогда отпавшего народа, лежащие перед Церковью и ждущие своих пастырей, новой полноты воцерковления на новом глубоко личном и осмысленном уровне. Эта тенденция не поощряется, а подавляется сегодня несправедливым привешиванием к ней ярлыка обновленчества, хотя сами обновленцы в отношении литургических реформ ничего серьезного не сделали, это больше был духовный эпатаж, эксплуатация действительной духовной нужды Церкви, прикрывающая сотрудничество с ГПУ. Она подавляется самим отсутствием ясно и отчетливо высказанного епископского благословения, требующего соборного решения[37], что приводит к епископскому произволу, к мелочным подозрениям. Для своего воплощения эта тенденция требует большой воли, больших трудов, большого творческого усилия. Она осуществляется в тех единичных храмах, которые каким-то образом утвердили себе это пространство, и опыт этих общин-приходов однозначно свидетельствует, что полноценное литургическое возрождение осуществимо сегодня – для него есть и церковная зрелость, и технические средства, и осуществление его приводит не к нестроениям, а к духовному углублению, укреплению и активному возрастанию общины, к полностью осознанному и активному христианству.
Первая богослужебная тенденция направлена на сохранение старого и привычного, и именно поэтому, а также по непонятности полноты богослужения, имеет большую потенцию обрядного благочестия. Она ориентирована на внутреннее удовлетворение красотой веками освященного традиционного обряда, представляемого оплотом стабильности в меняющемся мире, воспринимаемом ею как враждебный, от которого необходимо скрывать свою святыню, поэтому миссионерский потенциал ее ограничен. Проблема глубины и полноты понимания смысла и участия в богослужении в этом направлении не стоит на повестке дня, считается, что каждый понимает в свою меру; богослужение воспринимается более эстетично, чем осмысленно; освященная временем традиция воспринимается не критически, стоит впереди смысла. Вторая тенденция ориентирована как раз на глубину вхождения в сущностный смысл богослужения и христианства, для нее важна полностью осмысленная полнота участия в богослужении, обязательной считается серьезная катехизация при вступлении в Церковь. Духовной заботой это направление открыто внешнему миру, который воспринимает как побелевшие нивы, стремится просветить и воцерковить – оно ориентировано на миссию. Оно также любит красоту традиции, но умеет отделить в ней форму от содержания, внешнее, преходящее и подверженное изменениям от внутреннего и вечного, и потому способно творчески исправлять, пусть даже и освященные временем, но смысловые искажения традиции. Первое церковное направление стремится к полноте восстановления разрушенной новым «вавилонским» крушением дореволюционной церковной жизни, включая глубокую и развитую связь с государством и опору на него, чрезвычайно искусительную для Церкви и очень компрометирующую ее – и в прошлом, и в настоящем. Второе направление стремится к подлинному возрождению Церкви изнутри ее собственной – соборной апостольской, евхаристической природы, чтобы она стояла в мире только силою этой Христовой природы без всяких внешних опор; поэтому для него так важна соборная полнота богослужения, как центральной артерии собственной жизни церковного организма. Первое направление соответствует привычной древности церковной традиции и обращено к прошлому; второе соответствует подлинной природе христианской Церкви, духовным задачам открывшейся новой эпохи и обращено в будущее, хотя и опирается на традицию самую древнюю – первохристианскую. Первое направление, в духе московской эпохи, верно своей старине; второе верно Христу и Собору Российских новомучеников и исповедников – Поместному собору Русской Православной Церкви 1917-1918 гг.
Понятно, что неизбежно сопребывание обеих богослужебных традиций, и это нормально: признак всякой жизни (в т.ч. живой Церкви) – единство в многообразии, унификация – признак омертвения; но очень важно для жизни Церкви, чтобы вторая тенденция – осмысленного соборного богослужения – вырастала. От этого зависит, останемся ли мы в удовлетворенном собою прошлом, или откликнемся на современный Божий призыв, в т.ч. на духовную нужду собственного народа, который сегодня требует новой миссии, и значит, наконец – после всех – родного языка богослужения? Победит ли хранение старины со всеми освященными древностью искажениями или сможет набрать силу подлинная жизнь, способная исправлять прежние формы и строить новые? Это покажет время.
Интервью
(с о. Амвросием (Тимротом), переводящим богослужебные тексты с церковнославянского и греческого языка).
Вопрос: Батюшка, видите ли Вы проблему понимания богослужения мирянами и, если да, то в чем она?
О.А .: Проблема, конечно, есть. В отношении литургики, незнание элементарных вещей вопиюще. К сожалению, подчас складывается впечатление, что люди считают нормой, что они в храме ничего не понимают, а присутствуют как гости при некоем им совершенно непонятном действе. Причем речь идет не о людях с улицы, а о людях, которые получили благословение на обучение в православном институте (о.А. преподает в православном институте «Содействие»), т.е. они прошли какой-то отбор, не совсем «профаны». Это незнание, конечно, очень печально.
Вопрос: В чем Вы видите причины этого?
О.А .: Причин здесь, наверно, много; думаю, что есть причины более глубинные и более поверхностные. Во-первых, у нас большей частью не предполагается, что наши миряне, народ Божий, присутствующие на богослужении, в нем участвуют; им это даже не известно: например, что им надо произносить «Аминь» на возглас священника, что они могут читать, петь в храме (кроме, конечно, того, что общепринято: Символ веры, воскресная песнь). Считается, что это дело профессионалов, а миряне только присутствуют, нет установки, что это нужно знать.
Другая причина в том, что язык богослужения достаточно труден для восприятия не только в филологическом, а в более глубоком смысле, потому что православное богослужение складывалось весьма давно, начиная с апостольского века; многие элементы службы нуждаются сегодня в комментарии, то, что для своей эпохи было естественным, сейчас воспринимается как очень архаическое, и никто не учит, как войти в это. В это войти можно и нужно, но для этого необходимо прилагать усилия. Так же, как, например, люди неподготовленные не понимают языка иконы, церковную музыку, сейчас мы дошли до того, что уже и классическую музыку не понимают. Поэтому надо людей определенным образом воспитывать, объяснять им какие-то вещи, которые лежат в основе службы.
Третий момент уже чисто филологический: многие тексты богослужебные сложны для восприятия. Они сложны, даже если мы прекрасно знаем славянский и даже греческий язык, они все равно сами по себе требуют определенного напряжения ума, потому что эти тексты наполнены огромным богословским содержанием, сложным по образности, поэтому, конечно, воспринять со слуха их трудно. Даже когда поют светскую мелодию, песню, мы с трудом воспринимаем слова, особенно если у артистов плохая артикуляция. А в храме со слуха воспринимать содержание песнопений, конечно, очень сложно. И не только песнопений, но и чтений тоже; например, тексты Псалтири – ни для кого не секрет, что там есть темные места, которые не понятны без комментариев.
Еще менее серьезный момент, но тоже дающий определенный негативный эффект – это небрежное церковное пение и чтение: чтецы что-то читают под нос себе, сами не очень понимают, что они читают, неправильно расставляют логические ударения. То же можно сказать и про пение. О концертном пении много сказано, что оно, в общем-то, искажает истинный образ православного богослужения, но и самое простое обиходное пение иногда бывает несовершенным и не помогает понять, не открывает смысл того, что поется, и не может молитвенно подключить к этому пению прихожан, присутствующих в храме, а наоборот, закрывает смысл еще больше.
Вопрос: Какие Вы видите пути решения проблемы, возможно ли богослужение открыть мирянам?
О.А .: Я думаю, что все возможно, если будет поставлена такая цель. Но, к сожалению, у меня создается впечатление, что этой цели не ставится; что не только прихожане считают нормой свое полное непонимание, но и сами священники не понимают важности того, что нужно донести до всех присутствующих в храме содержание, смысл службы.
Что здесь можно делать? Начнем с самого простого – работы с чтецами и певцами: чтобы они готовились к службе, чтобы думали над тем, что читают, чтобы чтение было разумным, чтобы пение было тоже молитвенным, а не только эстетическим.
Что касается непонимания текстов, я думаю, что здесь самый простой вариант – издание двуязычных брошюр с изменяемыми текстами (на какие-то дни года, на праздники) и раздача их на время богослужения. Что касается неизменных текстов, то такие брошюры уже существуют; при этом нужны брошюры с параллельным переводом или, по крайней мере, с каким-то комментарием.
Очень полезны были бы занятия с людьми по богослужению; чтобы священник или кто-то из образованных прихожан разбирал с желающими наиболее важные элементы службы. Такие занятия, конечно, важны, но они, естественно, будут касаться не большинства; не многие могут уделить значительное время, можно сказать, самообразованию или участвовать в каких-то курсах по изучению богослужения.
Что касается введения каких-то элементов богослужения, читающихся и поющихся на русском языке, то сегодня этот вопрос очень болезненный, хотя никаких догматических и канонических препятствий к этому нет. С моей точки зрения, перевод всего богослужения на русский был бы неправильным. Неизменяемую канву богослужения достаточно легко прокомментировать и выучить наизусть. Что касается бесчисленного количества тропарей, кондаков, стихир, канонов и т.д., то, конечно, было бы наивным полагать, что люди прекрасно усвоят их, посетив какие-то курсы по богослужению или церковнославянскому языку в храме, что они будут это понимать с налета. Поэтому здесь возможно, по крайней мере в каких-то случаях, введение русскоязычных текстов, и особенно если эти тексты читаются. Перевести певческие тексты сложнее, а чтение кафизм, Апостола и т.д. по-русски очень желательно, потому что они очень плохо понимаются. Особенно послания св. ап. Павла очень сложны и по языку, и по богословию, а в славянском переводе они вообще труднопонимаемы, поэтому, к сожалению, у нас их практически не понимают вообще. Кто-то из наших богословов начала века говорил, что это отразилось на русском благочестии, что богословие ап. Павла полностью выпало из русского церковного сознания, в силу непонятности его посланий по-славянски. Для знающих людей славянский перевод очень точен и очень адекватно передает оригинал, но чтобы это понять, надо знать и славянский язык и греческий, это для профессионалов. Поэтому, конечно, какое-то использование русского языка в богослужении в качестве вспомогательного средства было бы очень желательным, и не только в чтении, но и в пении: например, когда какие-то тропари или стихиры поются несколько раз, можно было бы один раз петь по-русски.
Особенно это удобно сделать в тех приходах, где более развита общинная жизнь, где люди не с улицы приходят, а составляют в основном какое-то уже органическое единство, если они выскажутся за, то могут совместно решить этот вопрос. Но и в любом приходе некоторые тексты было бы желательно слышать по-русски; прежде всего, Священное Писание, но и некоторые стихиры, молитвы, которые являются кладезем богословия уже византийского. Если мы не понимаем их, то это все проходит мимо. Получается, что люди задают какие-то детские вопросы, на которые ответ содержится в богослужении, и если бы они богослужение понимали, то эти вопросы не родились бы; а эти вопросы говорят просто о богословской безграмотности. Тексты богослужения были предназначены для просвещения. Есть наивное представление, что это только пение Богу, только для Бога. Конечно, это во славу Божию совершается, но также чтобы просветить людей светом ведения, ибо воля Божия в том, чтобы люди пришли к познанию истины, а не чтобы они во тьме невежества пребывали. Поэтому одно другому не противоречит: богослужение нужно людям, хотя поется Богу, нужно максимально довести содержание богослужения до сознания молящихся, до сознания возможно большего числа членов Церкви.
Вопрос : Батюшка, Вы сами сказали, и это абсолютная правда, что вопрос русского языка и гласного чтения «тайных» молитв очень болезнен, хотя, кажется, с чем тут можно воевать? Как Вы считаете, почему это так?
О.А .: Потому что это наша русская особенность благочестия, оно очень консервативно, мы с трудом воспринимаем что-то новое, по этой причине всякие изменения принимаются часто очень отрицательно. Хотя насколько древними являются обычаи, которые воспринимаются положительно, это большой вопрос: например, так любимые нашими прихожанами акафисты – это явление самого нового времени – XIX–XX в., (интервьюер: и гармонизация по гласам – вторая половина XIXв.) ; многие вещи, к которым мы уже привыкли, они родились буквально несколько десятилетий назад. И, к сожалению, некоторые моменты являются неполезными для Церкви: никого не смущает бессистемное сокращение службы, хотя это тоже некая реформа, некий отход от традиции; но если мы оставляем от Всенощной какие-то клочки, и если они поются концертно, но на традиционном славянском языке, то это воспринимается нормально. Хотя те отцы, которые стояли у истоков нашего богослужения, они, конечно, ничего подобного не предполагали.
Интервьюер : Да, и когда недавно совсем была введена эта византийская богослужебная «виньетка»: «Г-ди, спаси благочестивыя… и всех и вся», – разрывающая ход службы и ее реально удлиняющая, это было всеми принято абсолютно спокойно, можно сказать, безгласно. Получается, что новые обычаи, безразличные по отношению к смыслу или вредные для него, воспринимаются совершенно спокойно и положительно, а как только речь заходит о богослужебном употреблении русских переводов и воссоединении Литургии, т.е. о сущностном исправлении богослужения, возвращении его к своей природе, так сразу начинается какая-то дикая война; впечатление какого-то вражьего восстания на область Божиего. В чем причина?
О.А .: Это, в особенности, связано с тем, что почти целое столетие Церковь развивалась ненормально, в условиях гонения, внешнего нажима. (Интервьюер: да, отнимавшего у нее сначала самую жизнь, а потом выдавливавшего все живое).И потом одним из самых печальных явлений этого времени было обновленчество, которое в отношении реформ больше декларировало, чем делало, но все же декларировало то, что необходим переход к более понятному русскому языку богослужения. На самом деле, они почти ничего не сделали в этом направлении, но, тем не менее, за людьми, которые занимаются проблемой переводов и которые не возражали бы против введения элементов русского языка в богослужение, закрепилась сегодня кличка, я считаю, ярлык «обновленцев», что совершенно неверно, потому что главное в обновленчестве было не в том, что они использовали какие-то лозунги обновления, а в том, что они предали Церковь и стали угождать безбожной власти – вот это от них отвратило благочестивых и искренне любящих Церковь людей; но, к сожалению, проблема такая возникла, и действительно многое новое, что они ставили своим лозунгом, воспринимается отрицательно.
Интервьюер: Получается, что утратилась способность различать духи, и мы не можем разделить действительную насущную нужду Церкви, идущую из глубины ее жизни, от ее окарикатуривания, по сути, безбожной властью? Творцы Литургии, конечно, не предполагали, что она может быть разорвана на молитвы для клира и для мирян.
О.А .: Об этом, может быть, не хорошо говорить, но в этом есть некий момент борьбы священников за свои «сословные» права: священникам легче читать молитву про себя, это делает службу короче, не нужно напрягать голос, не секрет, что многие священники просто пробегают эти молитвы глазами. Здесь также есть проявление специфики русского благочестия – то, что оно очень консервативно и замкнуто на внешнюю сторону. Так сложилась традиция (почему – не задумываются), что евхаристическая молитва совершается попеременно хором и предстоятелем, и это неприкасаемо. Священник считает, что это норма, что хор поет, он читает молитву глазами, а прихожане при этом благоговейно стоят – в этом состоит общее священнодействие; при этом теряется понимание, что евхаристический канон – это единая молитва, имеющая начало и конец.
Интервьюер: То, что Вы говорите, очень печально, и не означает ли это, что священство, образно говоря, «узурпировав» общее богослужение, совершив этот духовный грех, само перестало в результате понимать смысл (говоря, конечно, в общем как о проблеме, а не конкретно о лицах)?
О.А .: В определенном смысле это так. Конечно, в какой-то степени – филологически, драматургически – это понимается, но при этом, может быть, так невежливо называть, но такие вот «кастовые» представления священства рождают и совсем извращенные формы благочестия. Например, священнику тяжело исповедовать огромное количество людей на Рождество и Пасху, из этого рождается запрет причащаться в эти праздники, который мотивируется не тем, что священнику тяжело, а тем, что это праздник, и надо было заранее поговеть и причаститься, а в праздник этого уже не надо делать. Иногда даже ссылаются на всяких стариц; я читал листовку, в которой было написано, что Пелагея Рязанская говорит, что надо причащаться в Великий Четверг, а на Пасху уже нельзя, иначе будет аннулировано причастие Великого Четверга, а причастие в Великий Четверг засчитывается на 4 года вперед. Это такие совершенно нелепые представления, но они отражают взгляды какой-то части верующих людей.
Этот разрыв Литургии в какой-то степени связан и с тем, что народ воспринимает службу как некое сакральное действие; но до революции все же все знали каким-то образом содержание этого действия. В отличие от нынешнего состояния дела, ни для кого не было секретом, что, например, суть Евхаристии в воспоминании смерти и воскресения Христа; потому что все жили в христианском обществе, впитывали со всех сторон. А сейчас люди абсолютно расцерковлены, в голове полный сумбур, боюсь, что они часто не связывают происходящее в храме с евангельскими событиями, с Тайной Вечерей (здесь о.А. имел в виду массу статистических христиан, которых Церковь всегда подсчитывает в своих рядах).
Интервьюер: Не кажется ли Вам, что это связано с отсутствием просвещения, заботы о катехизации?
О.А. : Да, как-то считается, что все идет само; потому что для священников все это дополнительная головная боль. Если говорить о введении русскоязычных чтений, то нужно каждый раз готовить, искать зачала, ведь в русском тексте нет этой разбивки. Конечно, необходимо издавать двуязычное параллельное богослужебное Евангелие и Апостол. Но все тормозится не только этой, условно говоря, борьбой клира за свои «сословные права», а еще тем, что есть люди определенного образа мысли, которые делают эту проблему непонятно чем: при любом упоминании ее впадают в истеричный тон, исключающий возможность что-либо обсуждать. Это очень портит дело.
Интервьюер: Этот фанатизм, конечно, присутствует, фанатизм был всегда. Но не кажется ли Вам, что сегодня он не определяет ситуации и имеет силу только потому, что отсутствует ясно выраженное церковное благословение на возможность этих изменений? Ведь речи не идет, в частности, об отказе от церковнославянского языка, а только о возможности богослужебного введения русского по желанию приходов, ведь при этом и церковнославянский сразу станет глубже восприниматься.
О.А .:Это, безусловно, так; и опыт показывает, что когда все это вводится в храмах, это не вызывает никаких возражений у прихожан, напротив, все очень довольны. И это касается не только московских интеллигентов, но и самых простых людей в деревне. Например, так получилось у нас в монастыре когда-то: у нас был очень слабый хор, который не мог тянуть долго пение; и получился выбор – либо будут большие пустые паузы тишины, либо необходимо громко читать евхаристические молитвы. Мы стали читать, и все были довольны, и это привело только к укреплению веры и прихода.
Интервьюер: И у меня есть сходный опыт. В деревне Тверской области непонятно откуда появился священник, который стал «тайные» молитвы читать громко, и простые деревенские бабушки стали его благодарить, потому что они, наконец-то, как сами говорили, начали что-то понимать. Не могу удержаться, чтобы не рассказать и мой личный опыт: для меня впервые Литургию приоткрыл о. Глеб Каледа, когда вышел на открытое служение и стал читать первую «тайную» молитву вслух при молчании хора. Я до этого уже 10 лет была активно церковным человеком, и не знала Литургии, как и большинство из опрошенных мною сегодня. И вдруг открылся ее смысл, открылась потрясающая красота и бездонное измерение Литургии, величайшая радость и драма предстояния Богу. Одно это сразу углубляет духовный опыт, веру.
Батюшка, скажите еще пожалуйста, что, по Вашему мнению, нужно, чтобы изменить ситуацию, чтобы это благословение появилось?
О.А .:Нужна, конечно, церковная воля, в общем церковном масштабе невозможно ничего серьезного сделать без определенной воли священноначалия. И надо сказать, что сейчас общество готово к этому. Это связано в значительной степени с литургическим возрождением, начатым св. Иоанном Кронштадтским, с его литургической практикой; он, как Вы знаете, служил каждый день, и призывал причащаться часто, за каждой Литургией, что для его времени было нехарактерно, и он имел проблемы с церковным начальством. Но это было нормой в первохристианское время. Так бывает в истории Церкви: какие-то вещи исчезают и снова появляются в сходных исторических условиях. Сегодня, после времени гонений, времени суда в XX в., произошло изменение системы координат в Церкви: люди стали причащаться часто. Они ничего не знают, но понимают, что причащаться раз в год, как это было принято в XIX в., неправильно. А тогда знали значительно больше, хотя и поверхностно, но никому и в голову не приходило, что в причастии раз в год что-то не так. А теперь знают гораздо меньше, потому что традиция была прервана, но никому и в голову не приходит, что причащаться раз в год нормально. Значит, что-то очень глубоко изменилось.
Интервьюер: Но это значит, что Господь произвел Свое действие на глубинном мистическом уровне и далее ждет от нас синергийного осознанного усилия углубления понимания и исцеления богослужения. Это значит, что именно сегодня время литургической реформы – исправления, исцеления традиции, возвращения ее к промыслительно вернувшимся смыслам первохристианской эпохи, а именно: к родному языку и соборной полноте Литургии. И это приведет к синергийной Богочеловеческой полноте литургического возрождения, а не к развалу богослужения и Церкви, как боятся противники всяческих перемен.
Батюшка, последний вопрос: поскольку Вы переводите богослужебные тексты, может быть, Вы кратко скажете о каких-то проблемах перевода?
О.А .: Ну, во-первых, перевод может быть подстрочником, который передает смысл, но не передает форму, и получается поэтому отталкивающе антихудожественным. Это бывает аргументом против переводов: прозаичность, сухость. А иногда специально приводят какие-то вульгаризмы и говорят: «Что вы хотите, чтобы такое звучало в храме?» Но что угодно можно перевести как угодно – и возвышенно, и вульгарно. Может быть также излишним литературный перевод, что тоже, конечно же, не очень хорошо, потому что такой литературный перевод очень индивидуален. И так же, как в храме не принято чтение-декламация – т.е. нам было бы неприятно, если бы, например, по-славянски стали читать с выражением, как стихи, потому что в Церкви принято чтение-речитатив, – так, наверно, были бы неуместны авторские работы в области богослужебных переводов. Есть другая проблема: любые попытки передать форму византийских текстов – количество слогов, ударения и т.д. – приводят к отходу перевода от буквального смысла, т.е. мы подвергаемся обвинениям в том, что искажаем смысл. Поэтому должна быть какая-то средняя линия: с одной стороны, перевод должен быть литературным и не шокировать вульгаризмами, с другой стороны, излишняя литературность с ущербом смысла также нежелательна и недопустима.
ЛИТЕРАТУРА
1. Женевская Библия. Изд-во «Жизнь с Богом». Брюссель, 1983.
2. Балашов Николай, прот.. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000.
3. Девятко И.Ф. Методы социологического исследования. М.: КДУ, 2006.
4. П.В. Знаменский, проф.. История Русской Церкви. Крутицкое Патриаршее подворье. М., 1996.
5. Дмитрий Поспеловский. Православная Церковь в истории Руси, России, СССР. Библейско-богословский институт св. апостола Андрея. М., 1996.
6. Д.В. Поспеловский. Русская Православная Церковь в XX веке. Изд-во «Республика». М., 1995.
7. Н. Тальберг. История Русской Церкви. Изд-во Сретенского монастыря. М., 1997.
8. Сергей Фирсов. Русская Церковь накануне перемен. Культурный центр «Духовная библиотека». М., 2001.
9. Христианство. Энциклопедический словарь. Т.1. Научное изд-во «Большая Российская энциклопедия». М., 1993.
10. М.В. Шкаровский. Русская Православная Церковь в XX веке. Изд-во «Вече», изд-во «Лепта книга». М., 2010.
11. www.blagogon.ru
Сноски
[1] Хотя бороться надо было не с русским переводом Библии (в отношении Библии сейчас это представляется уже нонсенсом, однако точно так же теперь протестуют против русского перевода богослужения и даже против богослужебного употребления того самого отвоеванного свт. Филаретом перевода Библии), и даже не с самим Библейским Обществом, принесшим в Россию прекрасное миссионерское переводческое устремление, перестроившее русскую миссию среди народов империи с чисто государственного устроения – через государственные подачки, поблажки и стеснения, на собственно церковное, связанное с проповедью, а значит, нуждавшееся в переводах. А бороться надо было только с размывающим Церковь вселенским экуменизмом, который был отнюдь не собственной принадлежностью и не изобретением РБО, а духом времени, заразившим всю культурную элиту, начиная от императоров.
[2] Которые, кстати, какими бы они ни были, никогда не отменят огромных, бесценных заслуг о.Георгия в деле миссии и литургического оживления, тем более, не отменят актуальности последних.
[3] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. с. 153-155.
[4] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. с. 358-369.
[5] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. с. 156-157.
[6] Вход в эту принципиально новую христианскую эпоху и сопровождало страшное советское крушение всего ее прежнего «имперского» бытия, по масштабу и промыслительному смыслу соизмеримое с вавилонским крушением Ветхого Израиля; а также мученичество, соизмеримое только с мученичеством вхождения в эпоху Нового Завета – в гонениях Антиоха Епифана и Александра Янная на ветхозаветную Церковь; и в римских имперских гонениях на христиан – в доконстантиновскую эпоху христианской Церкви.
[7] М.В. Шкаровский. Русская Православная Церковь в XX веке. Изд-во «Вече», изд-во «Лепта книга». М., 2010. С. 95-96; Д.В. Поспеловский. Русская Православная Церковь в XX веке. Изд-во «Республика». М., 1995. С. 89, 93.
[8] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 366.
[9] Патриарх Тихон был активным сторонником нового перевода всего богослужения на русифицированный церковнославянский, а также высказывался за богослужебное употребление русских переводов чтений и гласное чтение «тайных» молитв [2.28, 159,358; 8.209-210].
[10] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 163.
[11] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 164.
[12] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 363.
[13] Дмитрий Поспеловский. Православная Церковь в истории Руси, России, СССР. Библейско-богословский институт св. апостола Андрея. М., 1996. с. 256-257.
[14] В двух смыслах слова «собор»: и как сонм прославленных святых, и как исторический Поместный Собор 1917-1918 гг.
[15] Это случилось с угасанием Византии, которая дала миру великий христианский культурный, в т.ч. богословский, синтез и христианизовала все народы, доступные ее культурному влиянию, т.о. завершив свою миссию. И тогда началась кровавая резня с ней обращенных народов за ее имперское наследие, а когда она закончилось историческим исчезновением Византии и турецким пленением боровшихся с ней народов, то новый имперский оплот православия стали усердно и без разбора средств на это строить на Руси. И это было уже не синергией с Божественным промыслом, а, напротив, хождением против рожна, завершившимся полным поглощением Церкви империей, не выпустившей ее из своей апокалиптической пасти, даже став атеистической.
[16] Говоря о периферичности морально-нравственных ценностей в христианстве, я нисколько не умоляю их значимости, а только говорю, что не они стержень христианства, которое не является религией нравственного совершенствования, но религией спасения, даруемого во Христе, т.е. подаваемого даром, не от дел нравственного закона, не по степени достигнутого нравственного совершенства, но только по открытости души Богу в вере и покаянии. Центр христианства – Евангелие – благая весть о том, что Бог воплотился, чтобы спасти отпадшее и грешное, о Его служении, жертве за жизнь мира, воскресении, прославлении, предании Себя в снедь верным для наследования ими обожения – все это содержится в полноте Евхаристии, как благодарение Богу и согласие с творением и спасением; и эта осмысленная полнота должна быть центром внимания каждого на богослужении, а не личная исповедь, которая зачастую совершается в храмах во время Евхаристии, проходящей скрыто в алтаре.
[17] Причина, полностью снятая сегодня, с появлением прекрасной специальной акустической техники, усиливающей и разделяющей звуки.
[18] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 361.
[19] Именно качественно отделяющей ступенью посвящения, подобной жреческому посвящению, а не иерархической степенью в пределах одной ступени.
[20] Женевская Библия. Изд-во «Жизнь с Богом». Брюссель, 1983, с. 2099.
[21] Это, по сути, руководящие должности, и названия их взяты от таковых же в государственной структуре. Название же священников усвоялось пресвитерам постепенно, начиная с послеапостальского века. Это первоначально было связано с количественным ростом Церкви и постепенным оформлением ее тройственной иерархии. Распространение названия «священник» вместо «пресвитер» при Киприане Карфагенском, вероятно, было связано с необходимостью повысить авторитет руководителей христианских общин в связи с борьбой с гностицизмом. Однако в то время это название не несло в себе никакого смысла отделенности, тем более, разделения в возношении благодарения и преломлении хлеба – главного богослужения Церкви; просто возглавляющему общее священнодействие священнического евхаристического собрания усвоялось название священника, но он оставался первым среди равных, как сегодня при служении сонма священников в алтаре. А общеупотребительным название «священник» вместо «пресвитер» становится только тогда, когда христианство становится государственным, Церковь становится схожа в своей иерархической структуре с империей и происходит духовная параллелизация земного царства и церковного иерархического священства, которое, вслед за земным царством, постепенно отделяется от народа и все более понимается как и царство в язычестве – посредником между Богом и народом. И я думаю, что это понимание окончательно закрепилось, когда в VI в. при Юстиниане было запрещено язычество, и христианство стало обязательным, народ силой загоняли в храм, и, конечно, в такой ситуации выделенное и посвященное священство, тайнодействующее в смысле закрытости и передающее освящение профанному народу, только и было понятно бывшей языческой массе народа, только и могло быть для него авторитетом. Но это было языческим искажением христианства, возвращением «к мясным египетским котлам», забвением подлинного смысла христианского священства.
[22] Это универсальный принцип всякого приоритета в Церкви, который, к сожалению, на практике, особенно в имперскую эпоху, всегда осуществлялся с земными искажениями господства первых.
[23] Каждый язык, т.е. каждый народ, остается сам собой, со своей культурной полнотой, а значит, и языковой идентификацией, а объединяются они равным сошествием Духа по вере во Христа, которая в полноте вместима в любой язык и в любую культуру и сама в полноте их вмещает.
[24] П.В. Знаменский, проф. История Русской Церкви. Крутицкое Патриаршее подворье. М., 1996. С. 358.
Мне кажется, что эта ситуация сегодня повторяется уже для русского народа, и позволение и поощрение использования русских переводов в богослужении приостановит его мирское отпадение и произведет церковное христианское оживление, что прекрасно подтверждает опыт тех общин-приходов, где такие переводы уже используются – это наиболее миссионерски активные и плодоносящие общины.
[25] Балашов Николай, прот. На пути к литургическому возрождению. Культурно-просветительский центр «Духовная библиотека». М., 2000. С. 146.
[26] Н. Тальберг. История Русской Церкви. Изд-во Сретенского монастыря. М., 1997. С. 871-878.
[27] www.blagogon.ru
[28] При этом когда я использую термин «разговорный», то для меня это синоним не пошлости и вульгарности, а живости. Естественно предполагается, что перевод, как занятие духовное, интеллектуальное и письменное, исключает вульгаризм разговорного языка, но не его живость.
[29] Христианство. Энциклопедический словарь. Т.1. Научное изд-во «Большая Российская энциклопедия». М., 1993. С. 752-753.
[30] Не в этом ли одна из причин того, что европейские народы, христианизировавшиеся под главенством римского папы, которые получали Писание и богослужение, по сути, на чужом, архаизированном языке, восприняли веру более в эмоциональном и морально-нравственном ключе, оставшись невосприимчивыми к глубинам ее догматического содержания? Об этом говорит западное христианское искусство, согретое теплом личной непосредственной веры, устремленности к Богу и нравственным переживанием христианства, но далекое от его богословских высот. И не в этом ли одна из причин постепенного и нараставшего догматического уклонения Запада?
[31] Об этом вечно напоминает литургический возглас, так тщательно сокрытый в нашей Церкви под спудом, что о нем вообще не знают миряне; и это реально ущемляет присутствие Христа посреди нас, поскольку Христос не навязывается, а человек, как существо словесное, все принимает только осмысленно, осознанно и ответственно.
[32] Сергей Фирсов. Русская Церковь накануне перемен. Культурный центр «Духовная библиотека». М., 2001. С. 156.
[33] Исключение только для родителей с детьми.
[34] Разработать программу для катехизации не менее важно, чем для курса Основ православной культуры, однако, если над вторым напряженно работали не один год, то о первом также масштабно пока даже не задумывались.
[35] Очень характерно, что сегодня новомученики и исповедники, Собор которых столько сделал для введения в богослужение русского языка, богослужебно прославляются исключительно по-славянски. В какой-то мере, это противно их воле, и в этом сегодня уже не может быть подлинной творческой духовной теплоты.
[36] Я лично знаю такой случай в Тверской епархии, когда за богослужебное употребление русского перевода Херувимской, гласное чтение «тайных» молитв и попытки просвещать паству, пробуждать ее к осознанному соборному служению Литургии, по доносу благочинного, который все мерил маммоной и требовал безгласного подчинения, был запрещен в служении усердный, бескорыстный священник; не помогло заступничество любившего его народа, которое в епархии было обращено против этого священника. Эта ситуация так и не была выправлена со временем: священник остался в запрете, народ – без постоянного окормления и храмы, которые он восстанавливал, в запустении. Когда же позже оговоривший его благочинный был застигнут ни много ни мало в прелюбодеянии, то его только пожурили по-своему и вернули на место. Очень хочется, чтобы таких случаев не было, и это напрямую зависит от литургического оживления.
[37] Хочу подчеркнуть, что это отсутствие не благословения как такового (напротив, с этой тенденцией было благословение практически всех Патриархов – от Тихона до Кирилла, и самых авторитетных людей Церкви), но отсутствие его ясного соборного выражения.
Комментарии (69)
" Но
как раз эти «новшества» – совместная соборная молитва (литургия как
общее дело) и живые богослужебные языки – являлись подлинной нормой
раннехристианской Церкви до прорастания в ней имперских плевелов."
Что-то у Вас все с ног на голову поставлено.
Церковные новеллы императора Юстиниана, и в частности 137-я новелла, - это имперские плевелы?
Именно император запрещал тайное прочтение молитв евхаристического канона. Но не смотря на его статус ( и святого, и императора ) чтение вслух этих молитв прекратилось. Кто в Церкви сильнее святого императора?
Не с Ним ли Вы решили помериться силой?
Читать статью дальше как-то расхотелось.
Текст 137 новеллы императора Юстиниана: "Повелеваем, чтобы все епископы и пресвитеры не тайно совершали божественное приношение и бывающую при святом крещении молитву, но таким голосом, который хорошо был бы слышен верным народом, дабы уши слышащих приходили от того в большее благоговение, богохваление и благословение".<div>Неронятно, с чего Вы решили //Именно император запрещал тайное прочтение молитв евхаристического канона. //</div>
Разумеется, тайное чтение. Эти молитвы не для мирян.
А почему устав требует, чтобы миряне на них отвечали"аминь"? <div>Михаил, Вы "Херувимскую" песню слышали? В ней поем, что мы херувимов "тайно" изображаем. Вы прячетесь в храме когда её поете? Ну, или не Вы, а хор- прячется?</div><div>Тайно - это "таинственно", "мистически".</div><div>Перед "херувимской" в служебнике дается пометка к молитве священника, которую он читает лично про себя, и эта молитва - не требует подтверждения народа, в ней "аминь" стоит через запятую, т.е. сам священник заканчивает молитву, а не весь народ поет. Именно для этого и дана перед молитвой пометка "тайнw" - чтобы священник по привычке не "велегласно" произнес возглас.</div><div>Церковнославянское слово "тайно" - переводится "таинственно", а для обозначения русского слова "тайно" в ЦСЯ используют слово "в тай". Его в служебнике в этом месте нет.</div>
" Текст 137 новеллы императора Юстиниана: "Повелеваем, чтобы все епископы и
пресвитеры не тайно совершали божественное приношение и бывающую при
святом крещении молитву, но таким голосом, который хорошо был бы слышен
верным народом, дабы уши слышащих приходили от того в большее
благоговение, богохваление и благословение".<div>Неронятно, с чего Вы решили //Именно император запрещал тайное прочтение молитв евхаристического канона. //"
Что Вам непонятно? Авторство приведенного Вами текста вызывает у Вас сомнение или смысл словосочетания " божественное приношение " Вам непонятен?
</div>
Вы написали: //Именно император запрещал тайное прочтение молитв//, а он повелел наоборот - // не тайно .. но таким голосом, который хорошо был бы слышен верным народом//.<div>Вы может быть описались, и хотели написать "не тайно"?
<div><div>
</div></div></div>
При всех искренних мотивах, которыми, вероятно, руководствовался автор статьи - по-моему, смотрится как-то тенденциозно, эмоционально, однобоко.
Не богословие, не наука, а журналистика с ярким выражением личного мнения.
Ну взглянуть хотя бы на фразы:
<FONT size=2>"полное поглощение Церкви империей, не выпустившей ее из своей апокалиптической пасти"
" образно говоря, «узурпировав» общее богослужение, совершив этот духовный грех"
"новомученики и исповедники, Собор которых столько сделал для введения в богослужение русского языка, богослужебно прославляются исключительно по-славянски. В какой-то мере, это противно их воле, и в этом сегодня уже не может быть подлинной творческой духовной теплоты."
"по доносу благочинного, который все мерил маммоной "
Это ж для газеты только, имхо...</FONT>
Полностью протестантская статья, отрицающая историческую жизнь Церкви в Духе Святом.
О каком Духе Святом может идти речь, Михаил, если совести Христа нет? Ибо по Его совести должно проповедовать любовь, и в том числе к врагам, что неизменно ведёт к гонениям, как и говорил апостол Павел во 2Тим.3:12. Поэтому крещение Духом, обязывая к совести Бога, приказывает иметь оружием желание пострадать, как Господь Иисус — 1Пет.3:21-4:1. А мать наша с 314 г. обязала христиан воевать за царя — убивать врагов, а не любить, нарушая тем самым само благовестие, за что Этот Дух Святой определил проклятие — Гал.1:8,9.
Любить надо только врагов своих, личных; врагов же Божиих надо ненавидеть; врагов Отечества уничтожать. Вот это - Православие. <div>А вы проповедует протестантский пацифизм и толстовство. И еще Св. Пиание понимается не как кому вздумается, а только по святых отцам Церкви. </div>
Дорогой Михаил, давайте посмотрим, откуда истоки этого "Православия", и каким оно должно быть по Писанию. Ибо Писание тоже написали святые отцы, и оно основа и истина. Всё, что противоречит ему, не может приниматься как истина.
<div>Это Писание говорит: "Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло". Видите, Ваше "Православие" уже противоречит этим словам в смысле уничтожения врагов отечества. </div><div>Потом: "...враги креста Христова. Их конец — погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме, они мыслят о земном. Наше же жительство (гражданство) — на небесах". </div><div>Ещё: "...они странники и пришельцы на земле; ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то отечество, из которого вышли, то имели бы время возвратиться; но они стремились к лучшему, то есть к небесному".</div><div>Видите, у тех отцов Отечество на небесах, а у Вас не земле. Почему?</div><div>
</div><div>Считаю, потому, что в 314 году, на следующий после Миланского эдикта, церковь на соборе в Арле обязала христиан воевать за царя. Это первая запись о праве христиан на насилие в её учительных документах. И убийство врагов на войне церковь стала выдавать за любовь Христа.</div><div>
</div><div>Отчётливо и явно это сделал Кирилл Философ в IX в., что чётко отражает соц. концепция РПЦ. Но в совести Христа не было принципов насилия, и любить "как Я" — это и вместо друзей жертва, и жертва, которая друзьям этим показывает силу Духа Божьего в стойком перенесении страданий от врагов, а не убийство их ("Это благодать, если кто из-за совести Бога переносит скорби, страдая несправедливо. Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его" см. греч. текст по ссылке).</div><div>
Поэтому церковь здесь лжёт на Господа Иисуса, и, очевидно, начала с 314 г., сама превратившись в секту. Поэтому Писание — да, понимается не как, кому вздумается, а только по тому, что говорит Дух Святой. Но только не в отцах после 314 г.. Они, полагаю, убийцы и друзья миру, коими не были ни апостолы Господни, ни мученики до Арля. Вот эти — отцы. А наследие тех надо пересматривать ввиду нарушения завета.</div><div>Это достаточно аргументированный вывод, Михаил?</div><div>
</div><div>А истинное Православие говорит: "Тем прославится Отец Мой, если вы принесёте много плода и будете Моими учениками". Вот это и надо толковать словами святых отцов. Нажмите, пожалуйста, на ссылки. Толкование там с учётом контекста. </div><div>
</div><div>Если это верно, тогда благовестие приказывает всем прекратить войну и насилие и терпеть зло от врагов по примеру Иисуса Христа, ибо Бог царствует. А непокорным мститель — гнев, согласно Рим.12:19. А"пить чашу" Господа — "креститься крещением" Его, согласно Мф.20:23, что и апостол Пётр говорит о крещении Духом в 1Пет.3:21-41. Ибо за открытую проповедь любви к врагам распяли Господа Иисуса. И это несложно показать по тому же Писанию. Но здесь и сейчас, думаю, и без этого достаточно качественных и научных аргументов. Ибо чем это не научное богословие?</div><div>
</div><div>А толстовство и протестантизм я сам ненавижу, также как и всякую ложь.</div>
Добавлю к сказанному ранее, дорогой Михаил. <div>Вот что говорил Иустин Мученик во II в.: "Каждый из нас, будучи прежде исполнен войной, взаимным убийством и нечестием всякого рода, по всей земле переменил воинские орудия: наши мечи — на орала, и копья — на земледельческие орудия; и мы возделываем благочестие, праведность, человеколюбие, веру, надежду".</div><div>А вот следом за ним Иреней Лионский: "Слово Божие, возвещённое во вю землю вышедшими из Иерусалима апостолами, произвело столь великое превращение, что сами (народы) мечи и военные копья переделали на орала и изменили на серпы, на мирные орудия, данные для собирания хлеба, и уже не умеют сражаться, но, получив удар, подставляют другую щёку".</div><div>
</div><div>Почему, спрашивается, Вы проповедуете совесть тех отцов, которая противоречит совести отцов первых? На каком основании можно изменить совесть святых? Из исторических событий не остаётся ничего другого, кроме как считать этим основанием повеление императора, которому якобы явился в небе Господь Иисус перед битвой за власть в империи. И это достаточное основание против того, которое описано в Евангелии?
Даже "из них самих" учёный сказал: "Главным преступлением против человеческого разума является вера без доказательств".</div>
Проблема понимаемости решается очень просто. Каждому кто входит в храм на воскресную литургию в ЭПЦ дают листок "Фони Кириу" древнегреческий текст апостола и евангелия+ переложение на новогреческий.
Это хорошая помощь. Но например у нас в одном Воронежском храме настоятель выгоняет любого, попытавшегося достать книгу, чтобы участвовать более осознано в молитве.
<em>"настоятель выгоняет любого, попытавшегося достать книгу"</em>
Если именно выгоняет - то это беззаконие, которому вовсе не обязательно подчиняться.
Во-первых, насколько я понимаю, требовать покинуть храм можно лишь от того, кто мешает богослужению.
Во-вторых, настоятелю подчинены клир и причет храма - по служебной линии. Прихожане же не являются его подчинёнными. И храм не является его частной территорией, чтобы решать, "кого выгнать, а кого оставить".
Так что прихожане с книгами не обязаны выходить по требованию настоятеля. Можно даже вежливо, но твёрдо попросить его не мешать молиться... Но только человек, который пришел молиться, скорее всего, не захочет спорить или конфликтовать в храме, дабы не ломать настрой души.
Там ситуация - "Что ни поп, то батька". Любое непослушание - не причастит, такое уже было. Диалог настоятеля возможен только с самим собой. <div>Один брат попытался по планшету читать Евангелие (параллельно с читаемым на церковнославянском) - так под руки вывели и велели больше не появляться, не ломать их "общину".</div><div>Вы правы - ходить чтобы ругаться, а не молиться - лучше храм поменять.</div>
А где, собственно, результаты "уникального социологического исследования в виде опроса"? Таблицы, графики, диаграммы? Единственные две цифры — это количество храмов, где проводился опрос. А где количество респондентов, их пол, возраст и т.д. и т.п.? Где распределение ответов, которые они давали?
Друзья, ну что же вы так набросились на автора? Ведь человек проделал огромную работу, озвучил такие сложные вопросы. Не побоялся, что закидают тухлыми яйцами... Неужели не видно, что с богослужением происходит катастрофа? Люди в большинстве своем не понимают богослужения. И не только "захожане", не только новоначальные, не только воцерковленные, но даже и клир, и священники... Редкие энциклопедисты понимают. Один иеродиакон рассказывал (человек, кстати, с академическим богословским образованием): вышел он читать паремии на какой-то праздник и... практически ничего не понял. Сам читающий! <div>А особенно сейчас в Пост заметна эта пробелма. У нас в монастыре принцип такой (как писала автор): не нами положено, не нам и что-то менять. В результате после часов двух-трех бесконечного чтения псалмов мозг просто отключается. Нормальный человек лекцию может выдержать - ну, час-полтора... А тут мы имеем не только глубоконасыщенные богословские тексты, которые не только слушать, но под которые еще и молиться нужно(!). Поэтому непонятность богослужения - это в каком-то смысле замечательное законное оправдание неучастия в службах. </div><div>Вон архим. Иоанн Крестьянкин заповедовал не трогать церковно-славянский язык. И что - Вы против старца Иоанна? </div><div>Я думаю, что это тупик, вопрос неразрешимый... дело не только в языке, дело и в структуре службы, и в количестве служб, в их длине... Не представляю даже, как можно сдвинуть эту махину народного слепого (и глухого) благочестия...</div>
<em>"для подавляющего большинства богослужение - всего лишь "фон" для личных дел и просто "дружеских бесед". Церковно-славянский язык, в таком случае - прекрасная защита от смысла богослужения, чтобы оно ни к чему не побуждало"</em>
<em>"непонятность богослужения - это в каком-то смысле замечательное законное оправдание неучастия в службах"</em>
Дорогие отцы Агапий и N,
неужели вы и вправду наивно полагаете, будто смена языка богослужения даст неусердному - усердие, и невнимательному - внимание?
Нет, не даст... А у молящихся (которые пришли не поболтать или решить вопросы) отнимет те слова, которые наилучшим образом способствуют молитвенному настрою души.
<em>"Редкие энциклопедисты понимают. Один иеродиакон рассказывал (человек, кстати, с академическим богословским образованием): вышел он читать паремии на какой-то праздник и... практически ничего не понял".</em>
При чём же здесь "энциклопедисты"... Тут нужны вовсе не энциклопедии. Если человек читал Ветхий Завет - да хотя бы даже и не сам Ветхий Завет, а учебник по нему :) - то поймёт паремии и на церковнославянском. (Если не читал, то и на русском они могут остаться загадкой). Если читает Псалтирь дома - то поймёт псалмы и на службе. А ектении поймёт и без всякой богословской или лингвистической подготовки.
А про конкретный случай с о. иеродьяконом из Академии... Действительно интересно, в каком именно праздничном наборе паримий он "почти ничего не понял"? Праздничных паремий за весь год весьма немного, они большею частью повторяются и всегда на слуху.
И вновь, разве язык здесь причиной? Что, при чтении пророчеств в синодальном переводе там всё вдруг становится легко и просто как букварь? :)
<em>"после часов двух-трех бесконечного чтения псалмов мозг просто отключается".</em>
А что, после 2-3 часов чтения псалмов или иных молитв на русском - разве внимание осталось бы бодрым и свежим? Думаю, у кого-то и после получаса отключится - но ведь главное не то, "сколько продержался". А то, что эти 2-3 часа (или полчаса) дали душе. Псалмы - одни из наиболее знакомых и близких молитвенных текстов для большинства церковных людей, поэтому Вы же не станете утверждать, будто все чтение "летит мимо".
Кроме того, если Вы на одной кафизме строго вкладывали внимание в её слова, а на другой, допустим, формально "отключились" и просто задумались о жизни (духовной, конечно :) ), о Царстве Небесном, да помянули перед Богом тех, о ком душа болит - то разве ж плохой "фон" Вам создало чтение, и разве богослужение не достигло своей цели?
PS Ну, и... не бывает в богослужениях 2-часового непрерывного чтения псалмов. Самый большой непрерывный участок богослужебного использования Псалтири - это 3 кафизмы на утрени. Это по времени час или чуть меньше. Да и то разделяется припевами и седальнами. Немного более продолжительный участок - это великопостные часы 1, 3, 6, 9 с кафизмами, что бывает со вторника по четверг. Выходит 4 кафизмы, однако они разделяются и пением тропарей, и земными поклонами.
Чувствуется немного излишнее уклонение в "журналистский тон", но это чисто мое восприятие. В целом же - публикация откликается. Хорошо бы ее еще и на Правмир и Азбука.ру опубликовать.<div>Несколько комментариев:</div><div>1. "Христианская вера была воспринята славянами с такой творческой глубиной только потому, что язык, на котором они ее приняли, был родным и живым". Насколько помнится, в своем труде просветители славян и их ученики ориентировались на тот славянский язык, который использовался в Моравии, Болгарии и т. д. Но, при обширности расселения славянских племен, славянский язык неизбежно разнился среди них. И что-то я сомневаюсь, что для жителей Руси (Киева, Новгорода), тот созданный церковно-славянский язык был полностью "живым" и легко понимаемым. Скорее всего, уже с самого начала, т. е. крещения Руси, он воспринимался не как "народный", а с долей сакральности - т. е, непонятности. Последующие его редакции народным его тоже не делали. Это, наверное, одна из причин, что Русь была крещена, но не просвещена. </div><div>2. Я знаю немало духовенства, из числа "нового поколения", т. е. выросших не в советское время, которое вполне осознает необходимость - скорее, не перевода на русский, я русификации церк.-слав. языка. Но - они полностью зависят от епископата. А в епископате, насколько понимаю, бытует немалый страх перед расколом "справа". В самом деле, среди активных мирян и монашествующих (особенно женского пола) есть немало "ригористов", которые поднимают шум на всю округу за малейшие попытки хоть как-то оздоровить богослужебную практику. Почему-то боятся именно их, а не потери массы новых потенциальных христиан. Вообще, здесь я вижу глубокие, в первую очередь психологические проблемы - в самих побудительных причинах прихода в храм, в монастырь... </div><div>3. Нет конфессиональных империй... Да в том то и дело, что для определенного - и очень крикливого - процента, православие - это "кусочек" то ли XVI-го, то ли XVII-го века, процента, который живет мечтой "вернуться в прошлое".</div><div>4. Я служу в соборе, где за чином всенощного бдения собирается много - своих и из окрестных деревень - священников. Так вот. По моим давним наблюдением, подавляющему для подавляющего большинства богослужение - всего лишь "фон" для личных дел - поминания, с выниманием частиц, своих синодиков, исповеди, решения административно-хозяйственных вопросов - и просто "дружеских бесед". С перерывом на выход на полиелей. Церковно-славянский язык, в таком случае - прекрасная защита от смысла богослужения, чтобы оно ни к чему не побуждало, ничего не будило.</div><div>5. Этот пункт связан с предыдущим. В нынешней практике чины богослужения, по своему смыслу относящиеся к определенному времени суток, давно "сбиты" в кучу, без всякой на это оглядки. И, если сделать язык служб понятным - бессмыслица богослужебных текстов, оторванных от своего места, станет слишком наглядной. Каково будет тогда читать, где-то в районе 19.00, в Светильничных молитвах - "к Тебе утреннюем"? Или, как сейчас, в Великом Посту, вечерня совершается утром, и что-то около полдевятого утра поется "Пришедше на запад Солнца". Попробуйте ка по-русски, со смыслом))) А славянизмы - помогают "не видеть" несуразицу.</div><div>6. Т. о., проблема выходит далеко за пределы вопроса о понятности языка. Если его начать как-то решать - он столько за собой потянет... </div>
Вот и я об этом. Согласен с о. Агапием - особенно по 5 и 6 пунктам.
Полностью согласен с Вами!
Браво! Уже лет 15 мечтаю сделать такое же несложное исследование - описать уровень понимания церковно-славянских текстов с помощью цифр и стат. данных. Наконец-то кто-то это начал делать! Но, к большому сожалению, в статье не приведено количество опрошенных респондентов. Пусть их будет даже 50 человек - это все равно показатель и важное условие для научного восприятия работы. Просьба к автору (или редактору) обязательно добавить цифры в статью или хотя бы в комментарий.
Хотя... и без этого есть простой способ узнать число верующих, понимающих язык богослужения. Попросите любого из них перейти с вами в общении (устном или письменном) на ЦСЯзык. И тогда станет понятно, что почти ПОГОЛОВНО и духовенство (с епископами), и простые миряне языком не владеют, даже не смогут одного предложения связать. А раз не владеют (слабый словарный запас и жуткий синтаксис) - значит, уже априори не могут полноценно понимать язык богослужения.
И вот оказывается, что 99,9 % общин РПЦ просто профанируют богослужение. У верующих в голове крутятся бессвязные тексты о Боге. И при этом мы еще умудряемся лгать самим себе и окружающим о том, что "всё понимаем".
<em>"есть простой способ узнать число верующих, понимающих язык богослужения. Попросите любого из них перейти с вами в общении (устном или письменном) на ЦСЯзык... языком не владеют, даже не смогут одного предложения связать. А значит, уже априори не могут полноценно понимать язык богослужения."</em>
Тест будет неадекватным. Всё равно что Вы попросите человека общаться с Вами на пушкинском поэтическом языке - а после скажете: "А-а, не смог? И ты ещё говоришь, что любишь и понимаешь поэзию Пушкина?"...
Так что, брате, дело, еже измыслил еси, несть добро ниж<font face="Calibri">é </font>разумно.
<em>"У верующих в голове крутятся бессвязные тексты о Боге."</em>
Нет. У верующих во время богослужения в голове (и в душе) молитвы. Они не крутятся, они идут своим чередом. Непосредственно молитвенные тексты богослужения (ектении, псалмы, возгласы) доступны синтаксически и знакомы, по сути, любому постоянному прихожанину.
И - какой бы странной Вам ни показалось это утверждение - "всё понять" вовсе не главная задача на богослужении.
<em>"99,9 % общин РПЦ просто профанируют богослужение"</em>
Вы же понимаете, что как раз такие утверждения без серьёзного статистического обоснования цифр - даже не "сомнительны", а просто ничто. Годятся только для жёлтой прессы. А "общины РПЦ" не "профанируют" и не собирают статистику - они Богу молятся.
"какой бы странной Вам ни показалось это утверждение"
Извините за ошибку - "каким бы странным", конечно же :))
'всё понять" вовсе не главная задача на богослужении.'<div>
</div><div>Апостол Павел думает иначе ;) </div><div>"Лучше пять слов скажу умом...". А если ум не понимает всего, соответственно - ...</div>
" "Лучше пять слов скажу умом...". А если ум не понимает всего, соответственно - ... "
... то разве это значит, что ум понимает менее пяти слов? :)
Тут потеря в переводе. "Ум" у Павла - это "Нус", а не "Дианниа". А нус не обязан ничего понимать, его роль другая.
Мне кажется, что если идти путём так называемых "снисхождений к немощи", то очень скоро всё придёт к ЕГ, как в школе и люди просто останутся на том же уровне, что и были, как и показывает жизненная практика, а потом ещё упростить, а потом ещё....... и как мне очень точно заметил знакомый священник, что скоро придёт то время, когда снисходя к немощам и стремясь к лучшему обслуживанию прихожан священник будет стоять с чашей прям у входа в храм и причащать у свечного ящика, говоря каждому, - спасибо, что пришли.
На портале «Богослов.ру» недавно был опубликован принадлежащий О. Шкариной текст «Понимание богослужения мирянами» (<span style="font-size: 11px; line-height: normal; font-family: 'Trebuchet MS'; color: rgb(4, 51, 255); -webkit-text-stroke-color: rgb(4, 51, 255);">http://www.bogoslov.ru/text/4885339.html</span><span style="font-size: 11px; line-height: normal; font-family: 'Trebuchet MS';">)</span>. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что выбор текстов для публикации является исключительной прерогативой редакции портала, я все же почел своим долгом написать Вам, так как в предваряющем текст редакционном вступлении содержится ряд неточностей.
Во вступлении именно говорится: «С результатами уникального социологического исследования, посвященного выявлению полноты понимания богослужения мирянами и участия в нем прихожан, знакомит читателей портала данная публикация. Этот материал представляет собой отчетную работу Шкариной Ольги по курсу практического богословия в рамках обучения на заочном отделении богословского факультета ПСТГУ».
Действительно, реферат на тему «Понимание богослужения мирянами» был в 2013 году защищен студенткой заочного отделения богословского факультета О. Ю. Шкариной. При этом надо учитывать, что семинар по практическому богословию для заочников ставит своей целью дать студентам первичные элементарные навыки социологической работы, которые могли бы им пригодится в будущей приходской деятельности. Естественно, что никакой строгой (и даже нестрогой) профессиональной критики результаты их исследований по определению не выдерживают, да и не предназначены для этого. Необходимо также отметить, что защита реферата подразумевает обсуждение его на семинаре группой студентов вместе с преподавателем. По итогам этого обсуждения и качеству работы реферат О. Ю. Шкариной был оценен на «удовлетворительно», причем особо была отмечена неспособность автора слышать аргументы оппонентов. Заслуживает ли опубликованный текст в связи с этим название «уникального», судите сами. Наконец, следует подчеркнуть, что предваряющее нынешнюю публикацию обширное «Введение» в тексте защищенного О. Шкариной реферата отсутствовало.
Таким образом, позиция О. Ю. Шкариной и релевантность сделанных ею выводов находятся всецело на ее ответственности, ни в коей мере не выражают точку зрения богословского факультета и никак не связаны с его научной деятельностью. Чтобы не вводить в дальнейшее заблуждение читателей, прошу Вас опубликовать моем письмо в качестве второго вступления к тексту публикации.
С уважением
Декан богословского факультета ПСТГУ,
Доктор богословия,
Прот. Павел Хондзинский
Вместо поддержки своей выпускницы декан богословского факультета ПСТГУ прот. Павел Хондзинский быстро дистанцировался от ее начинания и даже не высказал своего мнения о проблеме (не)понимания языка богослужения мирянами и священниками. Оно и понятно - как бы чего не вышло, вон какой у статьи резонанс.
Автору исследования остается пожелать продолжить начатое дело, подключить к нему мирян, адекватное духовенство, профессиональных социологов, языковедов и провести более полномасштабное исследование с последующим обсуждением проблемы и выработкой рекомендаций на круглых столах, конференциях, в приходах.
Речь идёт не о выпускнице как таковой, не о личности - а о позиции.
Разве декан обязан оказывать поддержку некой позиции, если он с ней не согласен?
Каждый руководитель, оценивающий труд своих учеников, даже по правилам хорошего тона обязан сказать что-то хорошее об их начинании. А о том, что оно конструктивно, свидетельствует публикация на Богослов.ру и многие положительные отзывы читателей.
Ну дистанцировался и дистанцировался. Это скорее "доктора богословия" характеризует, чем автора статьи.
Статья как бальзам на душу, хотя, конечно, местами автора сильно захлестывают эмоции, которые не всегда полезны. Но читающего тоже они захлестывают, ведь на самом деле мы и без статьи знаем, что кризис у нас глубочайший, и он только усугубляется с годами, за редкими исключениями. Разумеется, хотелось бы больших научных данных в статье и большей репрезентативности.
Спасибо за интервью с о. Амвросием, оно любопытное. Социологическую
часть хотелось бы увидеть в более конкретном виде, с техническими
деталями, которые отсутствуют. Но в целом - невероятно поспешная и
поверхностная публикация, притом неудобочитаемая. И мне кажется, что это
не случайные огрехи стиля, а следствие избранного метода. Скромный
анкетный опрос со слабой выборкой - и вал оценочных суждений самого
резкого характера! Там, где написано "Теоретическая часть" - такое же
отсутствие аргументов, и такой же максимализм оценок. Самое
огорчительное, что, осилив этот текст ЦЕЛИКОМ, понимаешь, что всю его
суть можно было бы выразить одним предложением.У автора вывод был готов
заранее, так зачем же было трудиться с анкетами? Вообще же по стилю
больше всего напоминает то ли отчет о комсомольской стройке, то ли
записки адепта "Розы мира". Больше всего такие чудовищные метафоры и
нагромождения падежей любят в отечественной эзотерике. Но мертвяки из
советского журналистского сленга тоже всплывают: "явочным порядком",
"руки Московской Патриархии", "проросли из подполья", только вместо
"мельницы капитализма" - "имперское наследие" и ГПУ. На самом деле,
разруха, каша и имперские плевелы - в головах, именно эти причины
порождают такой новояз. Суть же и основной пафос статьи - в
противопоставлении Церкви и Империи, и эта антитеза не научная, а остро
публицистическая. Каких-то аргументов тому, кроме десятка страниц
сплошных оценочных суждений, автор не предлагает. Не вижу, как эти
суждения следуют из одного маленького анкетного опроса. И потом, если
империя в Церкви так всесильна и так всех выхолостила, то как же Вы,
матушка, опубликовали Ваш опус на "богослов.ру"? Вообще же, если
выкинуть из текста все "имперские плевелы" и читать только то, что
касается литургического вопроса (ближе к середине этой могучей и
полноводной реки), то получилась бы внятная публикация. С некоторыми ее
утверждениями по отдельности можно и поспорить, есть даже и вполне
внятные, даже красивые фрагменты, написанные с подлинной искренностью и
любовью к литургике, без наносного мусора. Но с этим, с позволения
сказать, "франкенштейном" соглашаться или спорить бесполезно. Откровенно
говоря, разочарован тем, что "богослов.ру" публикует такие сырые
материалы, да еще в таком объеме. В завершение несколько примеров, чтобы
не быть голословным.
"Результат этих имперских плевелов,
проявившийся, в частности, в моем исследовании" - кто на ком проявлялся?
Как говорится, потрудитесь излагать Ваши мысли яснее. Эти "имперские
плевелы" и "благородная грядка" прозябают на протяжении всей статьи -
рука тянется к тяпке.
"Эта последняя мера, как чисто внешняя,
распространяется более всего, но все равно несопоставимо с нуждой
медленно и ограничено." - конец предложения. Здесь вообще о чем речь?
"Это
подобно своевольному человеческому соштопыванию разодранной в момент
смерти Христа завесы, а также кастовой и гностической выделенности
посвященных" - к чему такой пафос и нелепые метафоры? "Соштопывание
завесы" вылазит и далее по тексту, полюбилось словечко.
"для
собственно богослужебных мер решения проблемы полноты осознанного
участия мирян" - 8 (!) родительных падежей подряд, да еще в таком
согласовании - не много ли?
"на пути внутренних мер ... постоянно возводятся ... препятствия" - это как? И где они возводятся, снаружи или внутри?
Особенно
понравилось выражение "интимные глубины души". Хотелось бы "воспринять
слово научения в этих интимных глубинах", но догадываюсь, что для такого
мракобеса, как я, это будет не просто.
"Церковь ... достигла
конструктивного компромисса – во имя любви и согласия – сторонников и
противников реформы в виде начала преодоления имперской унификации и
благословения на проявление различий осуществления литургической
традиции в соответствии с местной инициативой" - несколько раз
перечитал, чтобы понять фразу.
"зажатые агрессией нападение и защита" - где зажатые? и кем?
"приводятся духовные оправдания полупонимания" - это какой-то, простите, раёшник.
"У клира есть все ресурсы просвещать паству" - нефть, что ли, нашли в клире?
"Выхолащивается соборность Церкви на самом главном ее уровне" - это как? И уровень - Церкви или соборности?
По
прочтении радует одно, что общий вывод - позитивный: "сопребывание
обеих богослужебных традиций - это нормально". Лучше и не скажешь. Я бы
даже сказал, "это ништяк".
Отец дьякон,
мне очень близко Ваше впечатление от этой статьи.
И тоже удивлен, что она появилась на этом ресурсе. Ведь явно уровень не тот.
----Хорошо бы ее еще и на Правмир и Азбука.ру опубликовать.---<div>
Есть ещё более интересное предложение. Могу на "Азбуке веры" опубликовать анкету и передать результаты желающему провести более серьёзное социологическое исследование. Можем вместе с Правмиром это сделать. если им это будет интересно.
Только нужен специалист, который составит анкету и профессионально обработает результаты. Со своей стороны могу посоветовать некоторые материалы для исследования.
Мой адрес: admin@azbyka.ru</div>
Хотелось бы отметить, что вы выражение "живые богослужебные языки" в том смысле, который в него, по-видимому, вкладывает автор статьи, оказывается нонсенсом. У греков, римлян и, позже, славян богослужебный язык никогда не совпадал с "живым", то есть разговорным, народным, общеупотребительным. Когда говорят о том, что язык Нового Завета - это не литературный древнегреческий, а разговорное "койне", это следует понимать в том смысле, что новозаветный язык далек от греческой классики, но не в том, что он написан на говоре современной ему улицы, простонародья. Латинский язык "Вульгаты" действительно был понятен римлянину пятого века, в сравнении с греческим, но это не lingua rustica, которая к тому времени уже стала отрываться от от классического латинского языка и далее превартилась в романские языки. Церковнославянский язык (в его старославянском состоянии) не совпадал ни с одним из тогдашних разговорных славянских языков, и сразу воспринимался как высокий, книжный, неповседневный. Возможно, социологическая часть работы прекрасна, но филологическая показывает только самый первый, поверхностный уровень знакомства с проблемой.
Спасибо автору за поднятую тему. Возможно, в чем-то автор излишне эмоционален, но затронутые проблемы действительно важны. <div>Кстати, у меня вот давно есть вопрос - почему бы не публиковать на каком-нибудь известном ресурсе, типа Православия.ру или азбуки, полный текст службы на каждый день (не одни богослужебные указания). Можно и в двуязычном варианте. Думаю, это пользовалось бы спросом, и никаких листочков или книг с текстом службы не потребовалось бы. </div>
Вот хороший параллельный перевод ЦСЯ иер. Тимрота - http://azbyka.ru/bogosluzhenie/index.shtml<div>
</div>
</div><div>
<span style="font-kerning: none">Уважаемый о. Павел! Христос воскрес!</span>
<span style="font-kerning: none">Я, по-видимому, являюсь последней, кто узнал о публикации моей работы «Понимание богослужения мирянами» и о вызванном ею активном отклике в Интернете, поскольку, дойдя до завершающей стадии богословского образования, умудрилась остаться не интернетным человеком, не выйти в его коммуникационное поле. Так что узнала я об этом событии из дружеского звонка. Я от себя выражаю Вам огромную благодарность за честь размещения моей работы на уважаемом богословском сайте, и мне кажется, что сам отклик говорит о том, что работа нужная. И если возможно, то я просила бы в рамках Интернет-дискуссии разместить и этот мой ответ на главные возражения и реакции на мою работу. </span>
<span style="font-kerning: none">Я благодарна всем, кто откликнулся по существу – и тем, кто поддержал, и тем, кто критиковал; стараюсь быть благодарной и тем, кто просто клеймил – это тоже нужный человеку опыт. Прежде всего, хотелось бы откликнуться на отзыв родного заочного отделения богословского ф-та ПСТТГУ, с которым пройден очень большой путь, которому я чрезвычайно благодарна за саму возможность хорошего богословского образования, каковое надеюсь закончить, и за терпение моих, не всегда совпадающих с его позицией взглядов; данная работа, очевидно, одно из таких несовпадений. Но мне кажется, что это то разномыслие, которое не разделяет Церковь, а заставляет думать, двигаться вперед, решать насущные и актуальные проблемы, и я стараюсь обосновывать свою позицию богословскими, историческими и другими аргументами. Должна сказать, что само предоставление работы в Интернет было спонтанным. Я давала читать ее в индивидуальном ключе своим знакомым; одного человека, остро чувствующего поднятые мной проблемы в связи с регентованием в Церкви, работа настолько заинтересовала и показалась важной, что этот человек предложил попробовать разместить ее в Интернете, что и сделал с моего согласия, потому что, конечно же, я писала эту работу не просто для получения аттестации по определенному учебному курсу, а чтобы ее прочли люди. </span>
<span style="font-kerning: none">Я должна также принести свои извинения всем, прочитавшим мою работу, за неверное анонсирование ее практического основания как «уникального социологического исследования»; уникальности не отнимешь, но проведенный мной опрос никак не может быть расцениваем как строго научное социологическое исследование – у меня не было ни такой возможности, ни такой задачи. Эта формулировка – моя ошибка, следствие недодуманности выражений, поскольку вступление писалось очень быстро, когда мне сказали, что работа очень большая, читать ее никто не будет, и надо бы сделать краткую выжимку смысла всей работы, которую, м.б., прочтут; и я это сделала как авторское вступление. Сама работа была сделана мной не как научная и даже не как учебная, а как проблемная, правда, отталкиваясь от определенным образом поставленного учебного задания в рамках отчетности по курсу практического богословия, а именно – сделать любую работу по практическим проблемам церковной жизни с использованием элементов социологического исследования. При полной свободе выбора я взяла тему, животрепещущую лично для меня как неравнодушно живущего в Церкви человека, проблему, с которой я с болью сталкиваюсь постоянно. Я понимала свою работу, как мой скромный вклад в продвижение решения проблемы в общем соборном деле Церкви, в котором участвует каждый неравнодушный. А предложенный обязательный формат работы с использованием элементов социологического исследования позволил мне показать проблему, самоочевидную сегодня в Церкви, основываясь на конкретном фактическом материале, полученном в конкретном опросе. </span>
<span style="font-kerning: none">Но сам опрос – и составление анкеты, и опрашивание – проводились по всем правилам такой социологической работы, с которыми я предварительно знакомилась в соответствии с поставленной учебной задачей. И результаты опроса отражают реальную картину. Им, безусловно, недостает статистической широты, поэтому они не могли быть подсчитываемы; и в работе я не даю цифровых оценок, но только качественные, общие: большинство, подавляющее большинство, многие, т.д.. Единственную цифру я дала тоже во введении (более 90% не воспринимающих и не понимающих словесного содержания богослужения), и тоже должна признать, что строго научно это некорректно, т.к. эта цифра не подсчитана; и я была бы счастлива, если бы при реальном статистическом подсчете эта цифра была бы существенно опровергнута. Но по моим впечатлениям, если бы подобное, в полном смысле социологическое исследование было бы сегодня возможно, оно дало бы именно такой, неприятно шокирующий результат. </span>
<span style="font-kerning: none">В моем же случае корректно было бы остановиться на качественной оценке: «подавляющее большинство», - и она обоснована для меня не только проведенным опросом, но и другим моим многолетним опытом. На протяжении нескольких лет я в самых разных храмах, где оказывалась за богослужением, спрашивала о понимании только что прочитанных Евангелия, Апостола, паремий, спрашивала у рядом стоящего – это тоже своеобразная, абсолютно случайная социологическая выборка. Так вот за все годы только один человек реально, адекватно и с достаточной полнотой понял прочитанное; и это был очень маленький древний храм с очень хорошей акустикой, с наличествующей заботой о ясности чтения и с камерной живой общиной, а человек оказался богословски образованным и хорошо знающим прочитанный текст помимо богослужения (пораженная такой необычной полнотой понимания, я после службы пообщалась с этим человеком). Таких храмов у нас единицы, также как и таких людей в общей статистической массе Церкви; и вряд ли возможно сколько-нибудь существенное количество людей так образовать. Но нет никаких проблем сделать эти учительные чтения доступными людям, действительно учащими, питающими ум, а через него и сердце – всего лишь обратить эти чтения лицом к людям и дать русский перевод; ведь это слово от Бога к нам, а не от нас к Нему; Бог это, читаемое Ему, хорошо знает, и хочет, чтобы знали мы. Для этого ни от кого не требуется никаких затрат, кроме душевных затрат вхождения в глубину своей веры с ее обрядной периферии.</span>
<span style="font-kerning: none">Далее обращусь к привешивающим ярлыки «кочетковщины» на любое выступление в пользу любых литургических исправлений. Я не имею и никогда не имела никакого отношения к общине о. Георгия Кочеткова. Крестилась я в 1983 г. в Обыденском храме Москвы. К Богу пришла в результате глубинного общения с дикой природой (по 1-ой профессии я геолог – геологич. ф-т МГУ), погружения в огромные пространства земные и временные (геология имеет дело с миллиардами и миллионами лет), соединенного с напряженным поиском смысла мира и жизни, на который ответил Сам Господь; так что в самом основании своего христианского пути я получила живой опыт евангельских слов: «Ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Мф.7.7; Лк.11.9). Свою 1-ю катехизацию я прошла, еще не зная такого слова, на клиросе Обыденского храма, подвизаясь в качестве чтеца и подпевая хору, когда все клиросные богослужебные тексты были не просто открыты мне, а молитвенно приносились от себя, из глубины сердца. Но глубин литургии я тогда еще не знала - никаких текстов литургии, никаких книг об этом не было, и литургия была для меня рядовой службой. Эти глубины приоткрыл, дал войти в них о. Глеб Каледа, когда, получив свой храм, по-моему, 1-м в Москве стал читать 1-ю молитву евхаристич-го канона: «Никто же достоин от связавшихся плотскими сластьми и похотьми…», - вслух всего храма при замолкшем хоре, кратко и собрано спевшим херувимскую песнь.</span><span style="font-size: 7.3px; line-height: normal; -webkit-font-kerning: none;"><sup></sup></span><span style="font-kerning: none"> Вышедший на открытое служение о. Глеб Каледа стал моим духовником, но знакома с ним и дружна с его детьми я была с начала 80-х годов – с моей геологической молодости и обыденских времен.</span>
<span style="font-kerning: none">Как с самого начала осознанно и осмысленно идущий путем веры человек, я уже во 2-й половине 80-х гг. познакомилась с деятельностью о. Георгия Кочеткова и уже тогда разделяла в ней доброе, которое несомненно есть: миссионерское горение, привлечение людей к Богу, их христианское просвещение, введение людей во храм, - от злого: это, прежде всего, противопоставление полного и неполного членства в Церкви; мне не нравились также какие-то элементы его богословия, образ его действий, отношение к советскому периоду церковной истории, но и т.д.. Я и сегодня это разделяю, в отличие от широко распространенного в клире остракизма и охоты за ведьмами. Невозможно опровергнуть заслуги о. Георгия в деле христианской миссии, литургического и крещального возрождения, которое в его масштабе никто не продолжил. Неплохо помнить также и то, что он занимался миссионерством и христианским просветительством тогда, когда это было исповедничеством, когда это преследовалось внутри Церкви, и когда за это сажали в тюрьму, и тысячи образованных людей нашли через него дорогу к храму, пришли к глубокой церковной вере, подлинному воцерковлению жизни.</span>
<span style="font-kerning: none">Но, право, когда сегодня само упоминание о литургической проблеме, тем более, любые попытки предложить минимальные меры, которые бы способствовали приближению словесного содержания литургии к людям, и уж не говорю о предложении использовать для этого уже имеющиеся и изданные с одобрением Патриархии русские переводы, мгновенно и однозначно связываются с именем о. Георгия, хотя бы через приклеивание ярлыка, а при этом противостоит этому имени какая-то иррациональная злоба, вплоть до вспышек немотивированного хамства в твой адрес и отказа в причастии, то, во-первых, просто поневоле начинаешь больше уважать о. Геория; а во-вторых, не свидетельствует ли это о глубокой болезни церковного организма и именно в его центральном – литургическом – стволе? Об этом же с другой стороны свидетельствуют те сектантские формы, которые, судя по отдельным рассказам, принимает движение последователей о. Георгия в регионах. Хотя я не исключаю, что подобные слухи сильно преувеличены той самой «охотой на ведьм», как, собственно, и было в средневековье в отношении охоты на ведьм в прямом смысле слова. И я уверена, что подобные проявления везде спровоцированы жесткими запретами на насущно востребованные формы литургического оживления (таким запретам и преследованиям людей, никак не связанных с о.Г.К., я была свидетельницей). Когда жизнь пережата и искажена в ее естественном магистарльном стволе, то она неминуемо прорывается и проявляется искаженно; но разве можно обвинить в этом саму напирающую в своем возрождении жизнь или ее искаженные проявления? Скорее, виноваты в этом те, кто ответствен за это пережатое состояние ее главного животворящего ствола.</span>
<span style="font-kerning: none">Следующий мой ответ – обвиняющим в протестантизме. Мне кажется, что межконфессиональная война, тем более, перенесенная внутрь одной конфессии, не продуктивна в выяснении смыслов. А продуктивна дискуссия, осуществляемая с помощью аргументов, которые я и пытаюсь приводить, а не навешивания ярлыков. Протестантский отказ от канонического иерархического священства, повлекший за собой впоследствии и дальнейшие отклонения, был, образно говоря, крайним положением маятника, отшатнувшегося от противоположной крайности – абсолютизации священнического посредства в католической Церкви, понимаемого в юридическом духе и терминах и устраняющего прямое общение человека с Богом (эта абсолютизация, в частности, сказалась и в позиции противников исихазма). Но раскачивание маятника из одной крайности - католической абсолютизации и юридизации иерархического священства, выхолащивающей в пустой образ апостольское понятие царственного священства, в другую – протестантское размывание иерархического священства в секуляризованно понимаемом царственном священстве народа, не устраняет сущностного онтологического значения центра - подлинного Право-славия; именно в этом центре маятник имеет изнутри самого себя устойчивое положение. </span>
<span style="font-kerning: none">Слова апостола о царственном священстве народа, взятого в удел, т.е. выделенного внутри мира, имеют не просто образный, а реальный, онтологический смысл, который должен ясно проявляться именно в служении литургии. И в этой перспективе иерархическое священство д.б. понято не в качестве отделенности от прочего народа (выделенность внутри выделенности – закрытое священнодействие в алтаре), причем, в любом понимании этой отделенности: жреческой ли – в особой ступени посвящения, гностической лествице посредств – языческое искажение; или отделенности в особое посредническое сословие (род) – ветхозаветное искажение, в юридическом понимании этого сословия – католическое искажение; но также оно не должно и растворяться в общем священническом служении всего народа – протестантское искажение. Благодатное отделение в христианстве происходит по границе крещения – рождения от воды и Духа, и причастия – вступления в кровно-плотское родство со Христом, а не по границе рукоположения. Это отделение литургически проявляется возгласом: «Двери, двери», - напоминающем о закрытии внешних дверей храма, а не врат алтаря, потому что это особое служение благодарения Богу совершают только верные члены народа Божия, в крещении получившие начаток жизни вечной, который позволяет им воспринять и полноту ее дара в причастии. Рукоположение же является особым благодатным даром на порученное именно иерархическим преемникам апостолов отпускание грехов (особый, отличный от общей 50-цы дар Духа), на учительство с амвона, на непосредственное священнодействие с попаляющей святыней Таин Христовых и на выражение общего согласия общины. Т.о. благодатно понимаемое иерархическое священство проявляется в литургии служением этими особыми дарами в общем сослужении всех членов единого тела Церкви. В каком-то смысле это можно понимать как посредничество, но совершенно иного содержания, чем языческое, ветхозаветное или юридическое - ни в малейшей степени не разделяющее общее собрание: это служение 1-го среди равных – выразителя общего согласия царственного священства народа святого, выделенного в мире – взятого в удел, чтобы «возвещать совершенства Призвавшего его из тьмы в чудный Свой свет» (1Пет.2.9). Это возвещение, осуществляемое всей жизнью, начинается именно в литургии и концентрировано словесно содержится в текстах литургии верных, традиционно читаемых тайно, что исключает народ Божий из его удела.</span>
<span style="font-kerning: none">Такими же зашкаливаниями маятника, отшатнувшегося от противоположных искажений, являются все характеристические положения протестантизма. Например, полный отказ от украшения молитвенного здания в пользу евангельского идеала бедности и простоты – это крайнее положение маятника, отшатнувшегося от искусительного богатства Церкви и ее оземленной власти, требующих масштабного служения себе и подчинения, параллелизующихся с таковыми земного царства, которое, фактически, выместило евангельский неотмирный образ Церкви – образ любви, простоты и служения высших низшим - в неразличимые на поверхности жизни глубины. Этот отказ надо понимать также в западном ключе отношения к храмовому искусству преимущественно как к украшению храма, имеющему для литургии периферическое значение, что позволяло протестантам видеть в нем лишь важнейший элемент храмового богатства. И говоря об эстетизации восточного христианства, то в области храмового искусства, в которой это наиболее наглядно видно, я имею в виду ниспадение его с онтологических высот понимания и бытования православного образа как свидетельства о боговоплощениии, полного соответствия слова и образа как 2-х языков Откровения, имеющих один источник – воплощенного Сына Божия – Слова и Образа Отца, - до того состояния, когда оно стало более украшением и свидетельством о царстве земном больше, чем о небесном. И это ниспадение произошло именно в период возникновения, утверждения и разрастания на западе раскола протестантизма, хотя и не связано с ним внутренне, а только внешне через культурные влияния. Внутренне же оно было обусловлено процессами в самом православном мире, в частности, утверждением и ростом нового имперского оплота православию в 3-ем русском Риме.</span><span style="font-size: 7.3px; line-height: normal; -webkit-font-kerning: none;"><sup></sup></span><span style="font-kerning: none"> Отказ от Предания в пользу принципа sola scriptum – это крайнее положение маятника, отшатнувшегося от глубоких искажений Предания, накопившихся в католической Церкви ко времени раскола. От абсолютизации церковного посредства, в т.ч., и в отношении чтения и понимания Библии, от встающего из католической теории искупления образа Бога – Страшного Судии, неотвратимо преследующего немощного человека, от индульгенций и инквизиции вполне праведно отшатнулись протестанты.</span>
<span style="font-kerning: none">В свете опыта масштабных расколов и в западном и в восточном христианском мире очевидно, что если глубинные искажения традиции соединяются с ее закоснелостью и не исправляются творческой работой Церкви, то это чревато противоположными искажениями; в частности, разнообразные собственно церковные проявления обновленчества являются таким противоположным полюсом к имперским искажениям в жизни Церкви. И поскольку искажения литургические накапливались и вырастали постепенно и, можно сказать, естественно, в результате определенных условий жизни Церкви в имперскую эпоху, то и исправляться они должны изнутри самой литургической жизни, с которой надо только снять зажим в виде недоверия к любым литургическим изменениям, как бы остро они ни были востребованы жизнью - зажим, возникший в позднесоветское время глубочайшей консервации Церкви. </span>
<span style="font-kerning: none">Этот зажим был целенаправленно наложен “сверху” – атеистическим государством, стремившимся к полному вытеснению Церкви из жизни людей и ее музейной консервации в качестве хранения преданий старины глубокой и туристического объекта. И поскольку государство действовало через церковные “верхи” - полностью подчиненное ему церковное руководство, то и снят этот зажим должен быть тоже “сверху”: отчетливым повторением на самом высоком церковном уровне - уровне Поместного собора -рекомендаций, выработанных Собором 1917-18 гг. – Собором российских новомучеников - осуществлять меры литургического оживления по инициативе “снизу”. Необходимо с этого высокого церковного уровня без всяких дисциплинарных циркулярных предписаний ясно и слышно всем сказать, что полностью соборное служение литургии (т.е. всем собранием без разделения на отдельные молитвы в алтаре и в народе, с возвещением Христова присутствия посреди нас как отправной точки Евхаристии) – это правильно; что обращение учительных чтений лицом к предстоящим и внимающим им людям – можно; что употребление русских переводов этих чтений – хорошо, также как хороши и русификация и новые творческие переводы других богослужебных текстов; и что все это позволит богослужению стать глубоко осмысленным, отвечающим его словесной, в самом глубоком богословском смысле этого слова, природе. И если этот искусственный зажим в виде взаимосвязанных подавления сверху и подозрительности снизу будет снят, то литургическая жизнь расправится сама собой, поскольку условия Церкви в мире сегодня приближены к таковым в его древнюю эллинистическую эпоху, когда Церковь сформировалась в мире только изнутри собственной природы, без всяких имперских влияний, при ясном разделении Божиего и кесарева. И это только напитает и укрепит Церковь, сделает веру более глубокой и осмысленной, даст новый импульс и новые, изнутри идущие возможности миссии и утвердит положение Церкви в обществе благодаря живой внутренней крепости ее собственного организма, а не благодаря государственным преференциям и поддержке.</span>
<span style="font-kerning: none"> В этой связи хотелось бы ответить и на аргументированное чувством самосохранения Церкви возражение мне, с которым я не могу согласиться ни в одном пункте. Во-первых, я не понимаю, как может повредить Церкви приведение ее литургической жизни в соответствие с ее собственным подлинным смыслом, при этом приведение не циркулярное, а по инициативе снизу, перед которой надо только удалить препятствие в виде подавления ее сверху и создать, наоборот, условия благоприятствования; как может повредить Церкви творческое развитие ее традиции в принципиально новых условиях, исправление тех смысловых искажений ее, которые возникли в результате инородных Церкви влияний в определенных исторических условиях, которых уже нет в мире? Во-вторых, встает вопрос, почему это чувство самосохранения посетило Русскую Православную Церковь только в связи с возможностью употребления русского языка богослужения, тогда как оно уже успешно переведено на языки многих народов России и в регионах уже давно, начиная с дореволюционных времен, совершается параллельно с церковно-славянским на местных языках по местной инициативе; и Церковь от этого нисколько не пошатнулась, напротив, утвердилась, возросла ее миссионерская успешность. Кроме того, если считать, что Церковь держится как сложившаяся в веках жесткая конструкция, в которой только тронь какой-либо из требующих обновления элементов, и она вся посыпется, то это означает признать, что из этой конструкции ушла живая жизнь, и она может только консервироваться и бальзамироваться, но не может подлинно обновляться в полном соответствии самой себе, как обновляется всякий живой организм. Так ветви дерева перестают приносить новые побеги, цветы и плоды и становятся ломкими, когда из него уходят живые соки. Такая Церковь была бы обречена, сколько ее не сохраняй.</span>
<span style="font-kerning: none">Я не так смотрю на Церковь. Я верю, вижу, знаю, что она – организм, живущий волей Отца и пребывающей внутри нее Премудростью Божией – Сыном и Духом, поэтому ее внешние формы удерживаются этой изнутри питающей жизнью, а не внешней затверженной конструкцией, и способны к обновлению; Церковь – это обитель Святой Троицы в принявшем Ее человечестве, пребывающим с Ней в живом общении на живом сегодняшнем языке, поэтому она способна к миссии. Живая традиционность, также как и здоровая консервативность, не означают косности; они есть проявленная в культуре жизнь церковного организма, всегда идентичная самой себе, но рождающая многие прекрасные формы в восприятии одного и того же Откровения в многообразную и развивающуюся культуру человечества. Всякая же косность - свидетельство той или иной степени омертвения, оскудения Духа. И сегодня у нас безусловно есть эта проблема косности церковного сознания, вообще характерная для московской духовной традиции, отметившейся в истории масштабным расколом старообрядчества, и предельно возросшая в позднесоветский период, когда она была искусственно культивируема. Последствия такой косности для жизни Церкви могут быть только отрицательными, что уже многократно подтверждено историей; поэтому ее необходимо преодолевать изнутри жизни Церкви, напитывая ее литургическим возрождением.</span>
<span style="font-kerning: none">Далее, мне странно было отношение к богослужению как к тому, что, если формулировать до конца, полно таких несовершенств, что держится только скрытостью, непонятностью, отстраненностью смысла церковно-славянским языком. Мне кажется, что такой взгляд – следствие академически отстраненного от самого богослужения изучения его текстов. И он является лучшей иллюстрацией моего собственного положения о том, что никогда никакой богослужебный текст при таком отстраненном прочтении не будет воспринят с той духоносной глубиной, проникающей в сознание, зажигающей сердце, как это происходит при его непосредственном восприятии на богослужении. Изнутри именно богослужебного восприятия, особенно – собственного чтения и пения, когда восприятию сознанием помогают ви</span><span style="line-height: normal; font-family: 'Times New Roman'; -webkit-font-kerning: none;"></span><span style="font-kerning: none">дение и артикуляция текста, т.е. глубочайшее активное вхождение в него, - я по-другому смотрю на богослужение. Для меня оно духоносно в целом и именно в непосредственном богослужебном пространстве при изобильной поддержке Духа Святого. Меня при богослужебном чтении поражала всегда как раз богословская емкость и точность образов византийской богослужебной поэзии, совершенство формы этого поэтического словесного плетения, точно вводящего в самый центр догматического смысла, также как и интимная духовная глубина и искренность псалмов – иудейской части богослужения. Более того, меня поражало также и то, как напитывает это поэтическое богослужебное слово непосредственно за богослужением, и как при отвлеченном чтении этих же текстов сразу вылезают всякие запинания и притыкания, связанные со сложностью языковой формы.</span>
<span style="font-kerning: none">Конечно, в богослужебной поэзии есть свои абсолютные вершины, также как и свои понижения; и последние всегда связаны с остыванием творческого горения и со смещением его во внешнее украшательство – та самая эстетизация. Откровенные же неудачи, когда даже читающий не в состоянии понять, о чем он читает, в лучшем случае улавливает общий смысл – это неудачи перевода, когда он перестал быть творческим, превратившись в рабскую кальку с текста, творчески рожденного на языке, имеющем другую грамматику, другой ритм, другие внутренние законы. Так стало тогда, когда древняя творческая борьба за йоту смысла ушла далеко в прошлое, заместившись охранительной борьбой за йоту формы, уже посторонней к смыслу и им пренебрегающей. Проблема таких славянских калек с греческого, в которых теряется смысл, была вполне осознана уже предреволюционным священством и образованными мирянами, поставлена на Поместном Соборе 1917-18 гг., где была сформулирована неотложная задача исправления этих темных мест любым способом - грамматическим выправлением с русификацией текста, новым славянским переводом или русским переводом. Выполнение этой задачи было отложено историческими обстоятельствами; но сегодня нет никакого оправдания, если это задание нам от наших новомучеников не будет выполнено; и, конечно, сегодня было бы органичным переводить такие тексты именно на русский язык. Употребление уже сегодня русских переводов, особенно учительных текстов, убедительно свидетельствует о несопоставимо большей глубине и теплоте и смысловой точности их восприятия за богослужением.</span>
<span style="font-kerning: none">Не могу согласиться и с отношением к жестким моментам в богослужебных текстах, которые запинают современное расслабленное духовное сознание и прикрываются от этого запинания неполной понятностью церковно-славянского языка. Мне представляется, что эти моменты имеют очень существенное значение как в богослужебных текстах, так и в отражаемой ими духовной жизни человека, и не стоит стыдливо прикрывать их непонятностью языка. Напротив, само запинание может заставить задуматься и понять, что если этих мест достаточно много и в гимнографии и в псалмах, то это не случайно. Эти суровые места отражают один из полюсов важнейшей христианской антиномии, о которой говорят значительно реже, чем об антиномии неслитности/нераздельности, но которая также определяет путь спасения человека. Это антиномия, одним из положений которой является непреложная милость Божия к человеку, принятие Богом человека; противоположным – столь же непреложные непримиримость и отвержение его греха, которые оборачиваются суровым, сокрушающим судом именно над человеком (человечеством), разделяющим в нем доброе от злого, без которого человек не может очиститься от греха. Это два полюса духовной жизни и истории, создающие их внутреннюю динамичность; в истории христианства периодически ослабевает восприятие то одного, то другого полюса этой антиномии, гася ее подлинное напряжение, искажая однополюсностью духовное сознание. Так в католичестве периода протестантского раскола был почти забыт милующий полюс, в католическом юридизме был перекос в сторону образа Бога – Страшного, неотвратимого Судии. Сегодняшнее расслабленное сознание, напротив, склонно забывать, не воспринимать всерьез полюс сокрушающего, разделяющего с грехом суда. Однако оба эти полюса равно актуальны в духовной судьбе человека и мира и в отражающих ее библейских и богослужебных текстах.</span>
<span style="font-kerning: none">Жесткие и даже жестокие места богослужебных текстов, говорящие о непримиримости к врагам, к делающему зло и пребывающему во зле человеку, духовно относятся к единственным в полном смысле врагам человека – бесам и к тому страшному, сокрушающему суду, который является 1-м этапом наступления Дня Господня. Они говорят о духовной битве за спасение, которая составляет смысл и содержание истории и жизни человека; и эта битва – не отвлеченный духовный образ, но происходит в земных реалиях, поэтому и библейское и богослужебное пророчество о ней укоренено, как и всякое библейское пророчество, в реальных земных событиях. Само библейское название этой битвы - Армагеддон связано с долиной Мегиддо, славной бесконечными кровавыми сражениями, происходившими в ней между разными племенами и народами; эсхатологический образ сокрушающего суда, являющего наступление Дня Господня, показан через суд над народами, так или иначе угнетавшими Израиль. То же относится и к жесткому моменту из службы Казанской иконы Божией Матери: эта икона была явлена и прославлена в связи с освободительной войной на Руси; такая земная война богослужебно прообразует войну за освобождение человека из плена греха, в которой и Бог, и Божия Матерь, и ангельские силы являются одновременно и сокрушающими человека, и милующими, сохраняющими его в этом жестком разделяющем суде над ним, в котором должен быть отделен и уничтожен грех, но сохранен очищенный от него сам человек.</span>
<span style="font-kerning: none">Именно в этом смысловом контексте необходимо воспринимать “жестокости” библейских и богослужебных текстов; и непосредственно в богослужении, в окружении текстов, говорящих о духовной брани, покаянии, последнем суде, они так и воспринимаются. И если они и запинают сознание, то этим самым напоминают о реальной силе зла, реальной драме битвы с ним, реальной ответственности человека, утверждающей его свободу.</span>
<span style="font-kerning: none">Опасение же, что бо</span><span style="line-height: normal; font-family: 'Times New Roman'; -webkit-font-kerning: none;"></span><span style="font-kerning: none">льшая понятность богослужения скомпрометирует его тем, что проявит несоответствие его содержания и времени проведения, мне кажется вообще ни о чем. Это несоответствие и без того ясно каждому, кто хотя бы минимально участвует в нем осознано, следит хотя бы за самыми понятными и без перевода и повторяемыми текстами ектений. И это несовпадение не вызывает серьезного протеста, поскольку обусловлено реалиями жизни, которыми невозможно пренебречь. При этом есть и всегда единичное подвижничество отдельных священников и их приходов, соединяющее богослужение с его определенным временем; и это позволяет желающим хотя бы иногда иметь опыт глубокого вхождения в настоящее богослужебное время, освящающее суточный круг.</span>
<span style="font-kerning: none">Что же касается того, что за 20 лет разговоров о необходимости осуществления мер по литургическому возрождению, воз и ныне там, то мне представляется, что это связано не с каким-то мистическим чувством самосохранения Церкви, а с очень земной не преодоленной позднесоветской косностью церковного сознания, а также с вмешательством соображений иного – внецерковного - корня, паразитируещего сегодня в теле Церкви, которые я из чувства собственного самосохранения не буду расшифровывать. Скажу только, что совершенно также было и в древней Церкви эпохи догматических споров, которые именно постороннее для Церкви вмешательство имперских соображений более всего взбаламучивало, запутывало, делало длительными и драматичными, приводя порой к необратимым последствиям. Правда, сегодняшняя ситуация с прояснением в жизни Церкви полноты литургического смысла мне представляется более глухой, чем в древности - с прояснением догматического смысла, поскольку тогда, в отличие от сегодняшнего дня, имперские соображения не были еще собственно внутрицерковными, но вмешивались в жизнь Церкви совне и не сопровождались косностью сознания. </span>
<span style="font-kerning: none">Тем не менее, очевидно, что сегодня литургическое возрождение очень медленно, но набирает силу, и воз за 20 лет все же сдвинулся, и лед тронулся. Широко распространенной нормой стало частое причащение, причащение практически всего храма, об этом священники говорят проповеди и находят отклик; выросли и утвердились в своей жизни отдельные общины, где литургическое возрождение стало совершившимся фактом; сделаны и изданы многие переводы на русский язык и расширилось их употребление и в частной молитве, и в храмовом богослужении; издано много литературы, касающейся литургического возрождения, и просветительской, и рассказывающей о положительном, утверждающем Православие опыте литургических реформ (воссоединенного соборного служения литургии и употребления живых языков богослужения) в других странах, т.д.. Все это вызывает оптимизм. </span>
<span style="font-kerning: none">С уважением ко всем, Шкарина Ольга.</span>
<span style="font-kerning: none">Христос воскресе, дорогие отцы, братья и сестры!</span>
<span style="font-kerning: none"></span>
<span style="font-kerning: none"></span>
<span style="font-kerning: none"> </span>
</div>Спасибо за такой подробный и хороший ответ. Воистину воскрес Христос! Да благословит Господь Бог автора этой статьи и редактора сайта!
Спасибо за Ваш ответ! Жалко, конечно, что я не могу так открыто и честно обсуждать наши "болячки" - ведь реально могут наложить запрет на любую письменную деятельность. Я уже и так получил "замечание"))) А так, придерживаясь явных "табу", хоть что-то, да пишу. Ситуация такова, что в этом плане миряне более свободны, чем духовенство.
Удивительно точный образ влияния языка на понимание богослужения привел Сергей Чибисов из Красноярска: <div>- После церковнославянского языка молитва на родном языке - это как будто выехал из тумана на освещённую дневным светом дорогу. Видно лучше, дальше, всё более предсказуемо. </div><div>- ... это как-будто ведёшь автомобиль в тумане. ... Ты осознаёшь, что вокруг - именно то, что ты видишь (и это верно), хотя многие детали окружающей обстановки ускользают в тумане от зрения на ходу. Красиво. Загадочно...Но вот, выехал из тумана и вдруг замечаешь, что зрению теперь доступно то, что ты не мог, не вглядываясь, заметить, когда двигался сквозь туман. Что же изменилось? Лес остался лесом, дорога -дорогой, ... Исчез туман! Окружающие предметы вдруг обрели чёткость, объёмность, реальность, насыщенность красками. Конечно, теперь более ясно стали заметны и дефекты дороги, покосившиеся столбики вдоль неё, стёртая местами разметка, трухлявые пеньки в лесу, засохшие местами деревья, сломанные кое-где ветки... Но кому же, после того, как он проехал по дороге с хорошей видимостью, хотелось бы снова въезжать в туман? Тем более, вглядевшись, можно заметить, что и сам лес, и дорога, что петляет через лес, в ясном свете, оказываются, не менее красивыми и загадочными, чем когда они были окутаны загадочной дымкой...Так же и с молитвой. Большинство верующих у нас просто не знают как молитва может звучать на русском". </div><div>
</div><div>Это удивительная иллюстрация того, о чем мы говорили и здесь- обсуждая непонятность ЦСЯ. Одни говорят что ехать можно, и загадочно, и красиво. А другие показывают как вылазить из колдобин, скользких обочин, чинить то, что поломалось от аварий бестолковых, о том, чтобы вместо того чтобы ехать дальше мы все чиним и чиним.</div>
А может не туман это вовсе? А просто слепой очки забыл надеть?<div>И вообще... не умеешь водить, боишься темноты или тумана, езди в автобусе. Сидишь себе... молишься... ничего тебя не отвлекает, ни кривые столбики, ни разбитая дорога... не заметишь как до нужного тебе места доберешься. (Главное, маршрутом не ошибиться и в нужный автобус сесть)</div>
Дорогой Иван Вы правы. Хоть туман, хоть очки не одел - это одинаково. Для этого нас отцы и учат:<div><div>"... углубляйся умом твоим в изучение словес Духа, пока душа твоя не
возбудится к высоким разумениям, и чрез то не подвигнется к славословию, или к
полезной печали. – В рабском же делании (в вычитывании только положенного) нет
мира уму; а смущение отнимает обыкновенно вкус у СМЫСЛА и ПОНЯТЛИВОСТИ и
расхищает мысли. Смущение прилично назвать колесницею дьявола, потому что
сатана имеет обычай, подобно ездоку, восседать на ум, брать с собою кучу
страстей, с ними входить в несчастную душу, и погружать ее в смущение". Прп. Исаак Сирин Ниневийский.</div></div>
Виталий, Виталий...<div>Что же Вы начало мысли святого отца не процитировали?</div><div>А ведь он говорит: "Хочешь ли насладиться стихословием, во время службы своей, и постигнуть смысл произносимых тобою словес Духа? — Отложи совершенно в сторону количество стихословий, не принимай в расчет знания меры в стихах, оставь обычное громогласие; но углубляйся умом твоим в изучение словес Духа..."</div><div>Конечно, без Бога мы не можем "творити ничесоже", и тем не менее, если мы говорим о словах Духа на богослужении, то приличней отнести их к словам Священного Писания (к словам Спасителя, пророков или апостолов) чем к словам наших с вами молитв к Богу. </div><div>Если вы возымели желание вознести прошение к Богу на современном русском языке, то как говориться, просите и дастся вам. Во всяком случае, мы все, в той или иной мере, "келейно" просим Бога о своих нуждах не на ЦСЯ, а на современном языке. Уместно ли такое "современноязычное" прошение на богослужении? - это другой вопрос.</div><div>Но если вы решили по своему разумению русифицировать слова Писания, то Вы (или любой другой "смельчак") встанете на очень, и очень опасный путь. И если Вы мне предложите "углубляться умом в изучение словес Духа" под редакцией Десницкого (или иного какого либо современного комментатора) я откажусь, по причине глубоких сомнений в наличии Духа в комментариях современных "толкователей".</div><div>Поэтому, уважаемый Виталий, прежде чем говорить о "тумане" в церковно-славянском языке нужно определить где, собственно сам туман, а где обычная духовная слепота. Для Вас же пока, как я вижу, "это одинаково".</div>
Два вопроса:
1. Неужели сложнейшее богослужение нашей Церкви станет понятнее, если некие товарищи (или среди нас ходят неузнанные Кириллы и Мефодии?) переведут его на язык улицы, язык Венедикта Ерофеева и т.д.?
2. Неужели человек, который не читает Евангелие дома (пожалуйста - по-русски), будет прислушиваться к нему в храме?
3. Неужели, когда наши великие предки приняли Православие, они ошиблись, потому что не стали переводить эти тексты на древнерусский со старославянского. А ведь они отличались, эти языки, и значительно.
Выход: внятно читать на службе, особенно те же паремии. Толковать их для мирян на проповедях и воскресных школах. Читать жития, пересказывать их. Тогда понятнее будет канон. Очень жаль, что исчезла древняя традиция читать проложные жития на утрене. Скажете, не все будут ходить на воскресную школу. Кто хочет - будет. Кто не хочет - протестанты все читают по-русски, толкуют по-своему. Тлько при чем тут православное богослужение. Простите.
на 1 - "сложнейшее" богослужение Церкви рассчитано на оглашаемых, на их обучение. Отцы не "шифровали"его как //некие товарищи//.<div>- //переведут его на язык улицы// - Вы разве не знаете что Кирилл и Мефодий перевели на "ЦЕРКОВНО славянский язык". Поэтому уже существует богослужение на ЦЕРКОВНО русском языке, который родился, вышел из ЦЕРКОВНО славянского. А любящий родившего - любит и рожденного от него. </div><div>Почитайте внимательнее жития святых. Там написано, что Кирилл \\ в Корсуни ... нашел Евангелие и Псалтирь, написанные «русскими буквами», и человека, говорящего по-русски, и стал учиться у этого человека читать и говорить на его языке\\. Если это так было - то это для Вас написано, чтобы понимать существование отличия славянского языка и церковнославянского.</div><div>На 2 - да, я Вам свидетельствую. Моя маленькая крестница была удивлена, почему священник в слове после литургии стал долго повторять то, что читали на службе (мы сней следили по тексту русского перевода, когда читали по церковнославянски). Вы почему-то про детей даже и не подумали.</div><div>На 3 - разве Вы не читаете Библию на русском языке? Когда назрела необходимость, т.е. когда прекратилось понимание - тогда и пытались перевести как Кирилл и Мефодий. Вы явно не знаете службы святителям. В акафисте мы прославляем их:</div><div>Икос 6: - Радуйтеся, триязычную ересь
добльственно обличившии. - Радуйтеся, славити Бога ВСЕМИ
ЯЗЫКИ завещавши.</div><div>Икос 12
</div><div>–Радуйтеся, СЛУЖБУ БОЖИЮ СОВЕРШАТИ КОМУЖДО
СВОИМ ЕСИ ЯЗЫКОМ завещавщии.
</div><div>
</div><div>И вот Вы оскорбляете тех, кто это завещание исполняет.</div>
В связи со сбором вопросов Святейшему Патриарху Кириллу через форму «Задай вопрос Патриарху» (http://www.sinfo-mp.ru/ask.html) я послал следующее: <div>Воронежская епархия. Ваше Святейшество, когда появятся хотя бы по одному небольшому храму в крупном городе, где служба совершалась бы на церковно-русском языке? Ведь не только церковнославянский, но и русский язык должен исполнять заповедь Господа: "чтобы ... всякий язык (именно γλω̃σσα, а не λαὸς или ἔθνος) исповедал, что Иисус Христос – Господь, во славу Бога Отца» /Флп.2,11/.</div><div>Почему русский язык нарушает заповедь, которую мы слышим в храмах на каждом Богородичном празднике?</div><div><div>
</div><div>Я думаю что желающие, чтобы к церковнославянскому языку добавился ещё один язык, который СЛУЖИЛ бы Господу, могут также написать к Патриарху. Несомненно, что появление таких храмов возможно только на ставропигальной основе, чтобы вырабатывать общие тексты, а не кто во что горазд. Поэтому только от решения Святейшего и зависит решение этого вопроса (а желающих - тысячи человек).</div>
Очевидно автор вопроса, не знающий даже символа веры, и утверждавший, что животворящим Христа Бога назван там Дух надеется, что перевод подтвердит его "веру" и аннулирует веру Церкви.
Очень показательно что сторонники т.н "церковнорусского" одновременно и "-филиоквисты". Т.е по сути единоверцы ркц. Вопреки сотням отцов и постановлениям соборов эти с позволения сказать "православные" выступают за признание триадологической ереси совместимой с православием.
//и утверждавший, что животворящим Христа Бога назван там Дух// - А Кто? Вы отрицаете Благовещение? <div>Я же писал, что отношу: //слово "животворящего" в первую очередь ко Христу (по человеческой природе), т.к. об этом было уже сказано в Символе Веры - "воплотившегося от Духа Святого и Девы Марии, и ставшего Человеком"// http://www.bogoslov.ru/text/4863654.html#comment4891589</div><div>Вы св. Иоанн Дамаскина считаете отцом или нет? Я же приводил его слова:
</div><div>"...Господь Иисус зачался от Девы, дщери человеческой, но от Девы, в которой душа и тело, по выражению песни церковной, были предочищены Духом Святым; зачался от Девы силою и действием того же Святого Духа, а потому и родился совершенно чистым и святым: мысль, которую ясно проповедывали св. Отцы Церкви..."</div><div>Вы с этим не согласны? Зачался и родился - это что?</div><div>Алэксандрос, Вы опять паюсно относитесь к временному и предвечному, и так не привели никаких рассуждений на http://www.bogoslov.ru/text/4863654.html#comment4899872</div><div>
<div>
</div></div>
+Вы отрицаете Благовещение?+
Я сказал в символе веры, член символа веры говорящий и св.Духе это не о благовещении а о св.Духе как предвечном божественном лице-ипостаси собезначальном Отцу и Сыну В каком смысле он названн там животворящим, доступно и верно объясняет общеприеятый в РПЦ катехизис. Только почему то вы это объяснение игнорируете.
+++Девы силою и действием того же Святого Духа,+++
Эта сила и действие и состояли в том, что "душа и тело ЕЕ, по выражению песни церковной, были предочищены Духом Святым.
Само же Боговоплощение-это становление Бога Логоса и плоти ипостасию. прп. И.Дамаскин
<em>Ведь в
каждом случае зачатие женщины происходит по ввержении семени от мужа, и
зачинается семя мужа: и семя
есть ипостась, тогда как женщина вместе с зачатием доставляет
собственной крови, и происходит сочетание, когда крови осуществляется в мужском
семени, и само семя становится для них ипостасью, и эта ипостась делается общей
как для него самого, так и для женских кровей. У Святой же Девы не так – ибо
зачатие не от мужского семени, но после согласия Святой Девы Дух Святой нашел
на Нее по слову Господню, которое сказал ангел, очищая Ее и доставляя силу,
способную воспринять Божество Слова, и тогда осенил Ее Сын Божий, воипостасная Премудрость и Сила
Бога Всевышнего, Единосущный Отцу, словно Божественное семя, и вылепил Себе из
непорочных и чистейших Ее кровей плоть, одушевленную разумной и мыслящей душею,
Сам став ей ипостасью.</em>