Особенности развития русского монашества и монастырей в XIV веке

В XIV в. на Руси начинается процесс восстановления монашества, которое сильно пострадало из-за ордынского завоевания. Одним из основных процессов развития монашества в это время был переход от особножительной формы монастырского устройства (идиоритмической), к более суровой и организованной — киновиальной, или общежительной. Общежительный устав позволял эффективнее дисциплинировать большие массы монахов, которые по неопытности своей не могли сами с собой совладать и заниматься правильным образом монашеским делом. Он создавал среду, в которой человек мог вернее двигаться по пути подвижничества. С другой стороны, этот устав позволял превращать монастыри в хорошо управляемые и эффективные центры хозяйственной и интеллектуальной деятельности — это достигалось благодаря специализации труда и всеобщему подчинению братии игумену. В этом процессе участвовал и свт. Дионисий Суздальский, так как монастырь, основанный им, был именно общежительным. Чтобы разобраться в том, почему свт. Дионисий Суздальский принял именно общежительный устав, необходимо исследовать в целом состояние русского монашества в XIV в.

Монашество на Руси в XIV в. представляло собой наиболее образованную часть населения, которая оказывала культурное влияние на всю Русь в целом. Кроме того, в связи с ордынским завоеванием большое количество ярких и активных людей, не видя способа реализации себя на социально-политическом поприще, отдавали себя религиозному служению, так как эта область оставалась внутренне свободной даже в такие непростые времена. Одним из таких людей был прп. Сергий Радонежский, с деятельностью которого связывают расцвет монашества в середине XIV в. Из-за чего сам этот век делят как бы на две части: первую половину, которая примыкает к предшествующим векам, и вторую — время расцвета и начала «новой эпохи», по выражению И. К. Смолича, новой как во внешнем, так и во внутреннем плане^[1].

Начало этой новой эпохи связано с деятельностью прп. Сергия Радонежского, который приступил к восстановлению традиций древнерусского монашества и реформы монастырей на принципах общежительства. Вторая часть этой эпохи отмечена деятельностью многочисленных учеников, последователей, «собеседников» Сергия Радонежского, вложивших свой вклад в развитие православной монашеской культуры. Их деятельность связана как непосредственно с Троице-Сергиевым монастырем, так и с Кирилло-Белозерским, Иосифо-Волоколамским, Пафнутие-Боровским монастырями.

В качестве источников по проблеме будут использованы жития святых: прп. Сергия Радонежского^[2], прп. Кирилла Белозерского^[3], прп. Пафнутия Боровского^[4], Волоколамский патерик, «Грамота Суздальского архиепископа Дионисия о соблюдении правил иноческого общежития» и ответы на эту грамоту — все эти документы так или иначе знакомят нас с устроением монашеской жизни в XIV в.

К началу XIV в. русское монашество сильно оскудело и было лишь тенью киевского монашества: из-за ордынского нашествия обители опустели и количество монахов уменьшилось, новым подвижникам приходилось восстанавливать многое практически с нуля.

На рубеже XIII–XIV вв. переосмысляется суть монашества, начиная с географического расположения монастырей. Если раньше монастыри возникали вблизи оживленных торговых путей, то ныне они основываются в глуши, вдали от мирской суеты. Так, Троицкий монастырь возникнет в «едино место пустыни, въ чащах леса, имуща и воду»^[5]. Именно в такие места отправился подвизаться и сам прп. Сергий. Второе изменение — постепенное введение общежительных уставов по образцу Иерусалимского монастыря, которые, по выражению Б. М. Клосса, позволяли превратить разрозненные, слабо организованные особножительственные монастыри в более сплоченные, дисциплинированные общежития, подчиняющиеся единому управлению и регламенту^[6]. Реформа начинается с вести от патриарха Филофея, приславшего игумену Троицкого монастыря нагрудный крест в знак особого внимания и советовавшего принять общежительный устав в монастыре. Митрополит Алексий также благословил данное начинание. Отсюда и «составляется общежитие», как пишет об этом житие прп. Сергия Радонежского.^[7]

В историографии это событие оценивается по-разному, некоторые историки считают, что и сам прп. Сергий хотел принять общежительный устав (Е. Е. Голубинский). По поводу датировки тоже есть споры: в качестве даты принятия устава указывается 1354 г. (Е. Е. Голубинский^[8]), 1355 г. (Н. С. Борисов^[9]) либо же период с 1364 по 1376 гг. (В. А. Кучкин^[10], Б. М. Клосс^[11]) — во время второго патриаршества Филофея, когда он мог прислать крест-мощевик Сергию.

Именно с Троицкого монастыря начинает победно шествовать общежительный устав по Руси. Ученики и собеседники Сергия Радонежского будут активно распространять единый способ организации иноческого общежития. Хотя прп. Кирилл не был непосредственно учеником прп. Сергия, однако, как повествует житие святого, прп. Сергий часто заходил к прп. Кириллу и много часов беседовал с ним о пользе душевной^[12], что свидетельствует о едином их расположении и направлении мыслей.

Основная идея нового устава заключается в полном обобществлении имущества иноков: ничто не может быть названо своим, но всё должно быть общим^[13]. Эта мысль обнаруживается и в послании свт. Дионисия Суздальского, который обосновывает формулировки апелляцией к древнему благочестию: «мнихом ничтоже подобает своего иметь, но всё свое предать монастырю во власть»^[14]. Из послания святителя становится ясно, что общежительная реформа осуществляется с целью возвращения на исконный путь «совратившегося», что проходит она с опорой на древних отцов: прп. Пахомия Великого, свт. Василия Великого, прп. Ефрема Сирина, прп. Иоанна Лествичника. «Совратившаяжеся возвратить на путь правый, сиречь, на добродетельное житие, еже уставиша святые и богоносные Отцы общее житие, по великому Пахомию, еже ангел Божий, и по великому Василию, еже два чина вписа мнишского жития, пустынный и общее житие, еже похвали паче пустынного, и святой Ефрем тако пишет, и святой Иоанн, божественной Лествицы списатель, наипаче утверди и украси различно премудростными наказаниями»^[15]. Именно с опорой на этот святоотеческий опыт можно преодолеть заброшенность и неустроенность, в котором оказалось русское монашество к XIV в. после ордынского разорения.

В монастырях вводится жесткая специализация, появляются монахи, которые занимают определенные должности с регламентированными обязанностями: келарь, занимающийся вопросами церковного хозяйства и хранения^[16], пономарь, который заведовал вопросами снабжения церковным маслом, вином, а также созывал всю братию на службу^[17], уставщик и канонарх, занимающиеся вопросами церковного пения и чтения^[18], один из монахов должен был пробуждаться первее всех, чтобы к назначенному часу разбудить всю монастырскую братию утром^[19]. Также существовали специальные братья, которые занимались заботой о нищих и неимущих^[20], братья, работающие над выпечкой хлеба и приготовлением пищи^[21], а также сторожа, находящиеся у ворот монастыря^[22].

Источники говорят о самом жестком послушании, которое предписывалось в монастырях инокам. Необходимо было, не помня себя, слушаться начальств. Сам прп. Кирилл Белозерский был примером такого послушания. Согласно житию, он молил всех откинуть всякое мудрствование и быть готовым к любому послушанию, сам же своей воли не имел, но весь был предан «неразсудному» послушанию^[23]. И Волоколамский патерик^[24], и предписания Троицкой обители^[25], и послания святителя Дионисия Суздальского^[26] — все эти документы твердят о необходимости послушания, которое, согласно учениям святых отцов, есть самая главная добродетель: инок должен предать себя во власть игумена — это принесет в его жизни самые лучшие и главные плоды.

Распорядок жизни монаха строг и наполнен многочисленными молитвенными практиками. Начинается все ночью — специальный монах обходит все кельи и пробуждает братьев на молитву^[27] для совершения полунощницы. Если кто не может пойти на общую молитву — разрешалось заниматься молитвой в келье^[28]. После окончания совместной молитвы в церкви молитвенное правило продолжалось уже в келье. Там монах мог совершить до нескольких тысяч молитв и поклонов, как об этом сообщает Волоколамский патерик, приводя примеры жизни иноков. К примеру, один старец в келье совершал за ночь шесть тысяч Иисусовых молитв и тысячу поклонов^[29].

При наступлении утреннего часа всех монахов будил специальный инок, который совершал удар в большое било, после чего будил тех, кто не являлся вовремя, а также приходил к игумену лично. Случалось, что из-за промедления монаха, который должен был будить братию, затягивался сам процесс службы. На заутрене было «11 молитвъ и 12-тая молитва после “Хвалите Господа съ небесъ”, на главопреклонение»^[30], после которых вся братия должны были получить благословение у игумена. Затем все отходили в свои кельи, в которых некоторые молчали, а другие могли поспать.

Важнейшим временем во всей монастырской жизни было время Литургии, на которой мог собраться вместе весь монастырь. Это собрание братии выражало центральную идею общежительного устройства, кроме того, это было время вкушения Святых Даров — важнейшего таинства Церкви. Об этом свидетельствует жизнеописание прп. Пафнутия Боровского, который, когда по старости лет уже не мог ходить на обычные службы, несмотря на это при помощи учеников, которые его одевали и помогали идти, отправлялся на Литургию, в которой обязательно старался принять участие, хоть это и давалось ему «со многим трудом»^[31]. На богослужении «часы братия въ притворъ поютъ, и Апостолъ и Евангелие тамо же чтется, аще ли несть притвора, то среди церкви. А безъ обедни часы пъти, по Апостолъ среди церкви чести, а Евангелие на святом престоле»^[32].

Пространство внутри монастыря было довольно сильно иерархизировано и регламентировано. Когда монахи заходили в церковь для богослужения, то каждый обязан был занять свое место в соответствии со своим статусом, все должны были заходить чинно и спокойно, чтобы не толпиться, не суетиться, соблюдать старшинство. Сама служба тоже являлась определенной телесной практикой — монах должен был стоять определенным образом, а именно: не сутулиться, не прижиматься к стене, не садясь, «николи же къ стьнъ преклонися»^[33]. Никто в церкви не должен был беседовать друг с другом, ходить без причины, покидать церковь до окончания богослужения, до тех пор пока священник не покинет алтарь и не благословит присутствующих, только после этого можно было выйти наружу^[34].

После богослужения начиналась трапеза, куда монахи должны были пройти чинно и спокойно. Соблюдая старшинство, монахи рассаживаются по своим местам и молча начинают потреблять пищу. Разговаривать друг с другом запрещается — все должны слушать чтеца, который прочитывает «Патерикъ, и святого Ефрема, и святого Дорофея, такоже и Шестоденьникъ святого Василья, и святого отца Иоана Златаустаго»^[35]. Обед братии состоял из трех блюд, исключая пост, во время которого не поощрялась чрезмерность в пище и количество блюд сокращалось на одно.

Монастырская жизнь становится телесным и духовным экспериментом: инок ставит себя в состояние полного контроля и дисциплины, начиная с самых базовых вещей, базовых удовольствий, которые должны быть подчинены чему-то высшему. Именно с чрева открываются врата, по слову прп. Иоанна Лествичника, для всех иных грехов — вот почему именно контроль над принятием пищи становится для монастырских правил важным пунктом. Категорически воспрещалось иметь еду в келье — даже воду, но особенно хлеб и иные съестные припасы. Даже если монах испытывает жажду, то он не должен удовлетворять ее в келье, но идти в трапезную и там, благословляясь, пить воду^[36]. Прп. Иосиф Волоцкий строго-настрого запрещает иметь в келии что-то съестное, об этом говорит также и архиепископ Дионисий, который в своей грамоте особо отмечает, что в монастыре нельзя ни пить, ни есть, что этим можно заниматься только в трапезной вместе со всеми. Кроме трапезной нигде нельзя заниматься вкушением пищи «ни до обеда, ни после обеда»^[37].

Основной рацион монахов составляли «хлеб един и вода», также в качестве продуктов питания использовалась рыба, масло, квас^[38]. Категорически воспрещались хмельные напитки (мед и пиво). Хотя по случаю больших праздников допускалось их употребление, однако в основном данные напитки предназначались заезжим высокопоставленным гостям. Обилие предостережений против алкоголя в монастырях дает повод подозревать, что с этим среди братии могли быть проблемы.

После трапезы вся братия приступала к работе. Говорить во время работы лишнего тоже не поощрялось. Говорить можно было только разве что о Священном Писании. Братья занимались различным трудом: кто-то «рукоделие делал», кто-то «сеял семена», иные занимались работой на кухне, иные в огороде, на земле. Сам игумен наравне со всей братией тоже участвовал в работе, являясь примером для всех остальных^[39].

Прп. Кирилл Белозерский, будучи простым иноком, терпел большие физические трудности, работая поваром и пекарем: рубил дрова, носил воду, мерз и «прогорал» у огня. После того как он стал игуменом, он имел привычку утром приходить на кухню и готовить лично хлеб для братии^[40]. Аналогичные сюжеты имеются и в жизни прп. Сергия Радонежского, который «братьям на потребу служил», выполняя разнообразные работы по хозяйству^[41]. Оба игумена служили примером для братьев, выражая своей жизнью качества смирения и послушания, о необходимости которых говорили монашеские уставы. Именно это, несомненно, оказывало наибольший эффект, именно это придавало поучениям игуменов особую убедительность^[42].

После всех дневных дел, после захода солнца начиналась вечерняя служба, которая иногда соединялась с ночной, образуя всенощную. Всенощные службы служили во всех рассматриваемых монастырях XIV в.^[43] После вечерней службы инокам запрещалось разговаривать и ходить по кельям. Необходимо было уединиться, затвориться у себя, молиться наедине с Богом и заниматься рукоделием^[44]. Житие прп. Сергия Радонежского говорит о том, что игумен мог вечером ходить по кельям и проверять, чем занимаются монахи: если он слышал оттуда слова молитвы, то радовался, если же слышал разговоры и смех, то печалился и громко стучал в дверь кельи в назидание^[45]. Подобные сюжеты присутствуют и в житии Феодосия Печерского и Кирилла Белозерского: последний, видя, что вечером один монах хочет удалиться в келью к другому, говорит, что не нужно этого делать, «келья всему научит»^[46]. Подобные повторяющиеся сюжеты говорят о преемственности, о восстановлении старых традиций в разрушенной и разоренной монгольским завоеванием Руси.

Внутри кельи все было очень бедно обставлено: допускалась только одежда, книги да инструменты, необходимые для рукоделия. При этом иметь что-то свое запрещалось, если у монаха находили какие-то иные принадлежащие ему вещи (а не полученные из общежительской казны монастыря), то они изымались игуменом и продавались. Вырученные деньги раздавались «убогимъ и немощнымъ»^[47]. Что касается одежды монахов, то она была очень проста и аскетична. Даже игумены носили ризы, которые были неотличимы от одежды нищих, зимой и летом — одна одежда, не цветная, «ветошна и заплаты имуща»^[48]. Прп. Сергий Радонежский, прп. Пафнутий Боровский, судя по их жизнеописаниям, выбирали в качестве одежды то, что даже простые иноки носить не решались. Подобная одежда была знаком смирения, знаком ухода из мира, отвержением всего обыденного человеческого порядка, печатью иночества, которая заключалась не в «ризах красных», а в «ряске, овечьей шкуре и сандалиях»^[49].

Подобные строгие уставы, однако, нередко не соблюдались. Игуменам приходилось делать нарекания, исправлять поведение иноков, становясь примером в том, как надо жить. Так, прп. Кирилл Белозерский упрекает одного инока, который слишком много ел, так что его лицо стало лосниться от переедания^[50]. Порой монахи бегали в соседние села и занимались прелюбодеяниями, а иногда и сам игумен мог нарушать законы монастыря, вместе с братией своей пить и веселиться^[51]. Все это говорит о проблемах с устроением монашеской жизни, о том, что преодолевать греховность человеческой натуры приходилось при помощи жесткого контроля, дисциплинарных практик и постоянного надзора со стороны игумена. Подобная система могла приводить к быстрому разложению внутренних монастырских порядков после смерти харизматичного игумена, если ему не удавалось найти себе достойного преемника. Монастырь — это место, где очень плотно жило большое количество мужчин, это закрытая система, в которой не все монахи, увы, оказывались характера ангелов, что приводило к «раздорам и сварам», которые необходимо было регулировать жесткому руководителю, изгоняя из монастыря несогласных, — как урок для всей остальной братии^[52].

Монастыри жили отчасти своими собственными трудами, отчасти же подаяниями. Монастырям давали средства князья и бояре. Сами монахи изготавливали ремесленные изделия^[53], а также занимались подсобным и огородным хозяйством^[54]. Изготовленные вещи продавались на ярмарках, там же закупалось все необходимое для монастырской жизни. Порой, однако, всего этого добра не хватало монастырской братии: была нужда в свечах, в вине, чтобы служить, фимиаме, чтобы окуривать помещение, масле и соли для того, чтобы питаться. Нередко братия требовала и ждала от игумена в таких случаях активности, чтобы он пошел просить у имущих все необходимое, что было запрещено уставом: нельзя было покидать монастырь, чтобы просить у людей что-то либо^[55]. Между братией и игуменом могли возникать раздоры и конфликты по этому поводу. С подобными проблемами сталкивался и сам Сергий Радонежский, которому угрожали голодавшие монахи. Когда приключалось нечто подобное, святые обычно уповали на Бога, вспоминая образ евангельских птиц, которым Бог в назначенный час дает все, что нужно^[56]. Подобная стойкость, как правило, вознаграждалась, и в монастыри в конечном счете привозили все необходимое, «и ястиа, и питиа»^[57].

Как пишет Н. С. Васиховская^[58], нестяжательство монастырей не препятствовало возможности осуществления ими социальной и миссионерской деятельности. Для этого необходимо было иметь средства и ресурсы. Троице-Сергиев монастырь принимал многих нищих, а также кормил их «еаже кто требоваху»^[59]. Также и знатные гости получали все необходимое. Во время голода монастыри раздавали хлеб нуждающимся и помогали многим. Хотя в агиографии это и преподносилось как чудо, однако на деле это, вероятно, свидетельствует о том, что какие-то средства у монастырей имелись, без которых эту помощь трудно было бы организовать. Источники регулярно упоминают бояр и князей, «серебро довольно дававших на строение монастыря»^[60].

Заключение

Монашеская традиция XIV в. претерпевает глубокие изменения, которые связаны были в первую очередь с отдельными подвижниками: преподобными Сергием Радонежским, Кириллом Белозерским, Пафнутием Боровским, которые, обращаясь к опыту древних отцов Церкви, пытались восстановить традиции раннего монашества. Вторым важным фактором является введение монастырского общежительного устава по примеру устава Иерусалимского монастыря, с жесткой регламентацией внутреннего быта, пищи, убранства, порядком, дисциплиной и высокой и важной властью и волей игумена, становившегося центральной фигурой монастырской жизни. Вместе с большой властью фигура игумена приобретала и большую ответственность — он должен был быть не только крепким хозяйственником, но и духовно-нравственным идеалом для всей братии.

Источники

Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М.: Наука, 1999.

Грамота суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю о соблюдении правил иноческого общежития // Русская историческая библиотека. СПб.: Археографическая комиссия министерства Народного просвещения, 1880. Т. VI. С. 205–210.

Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 132–218.

Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М.: Художественная литература, 1981. С. 249–428.

Ответы митрополита Киприана игумену Афанасию // Русская историческая библиотека. СПб.: Археографическая комиссия министерства Народного просвещения, 1880. С. 244–270.

Литература

Борисов Н. С. И свеча бы не угасла. [О Сергии Радонежском]. М.: Молодая гвардия, 1990.

Васиховская Н. С. Повседневная жизнь монашества Северо-Восточной Руси (середина XIV — начало XVI века) // Вестник Удмуртского университета. Серия История и филология. Ижевск, 2019. Т. 29. № 1. С. 19–28.

Голубинский Е. Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. М.: Типография А. И. Снегирёвой в Сергиевом Посаде, 1892.

Клосс Б. М. Монашество в эпоху образования централизованного государства // Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки. М.: Наука, 2005.

Кудрявцев М. История православного монашества в Северо-Восточной России со времен преподобного Сергия Радонежского. М., 1881.

Кучкин В. А. Сергий Радонежский и «Филофеевский крест» // Древнерусское искусство: Сергий Радонежский и художественная культура Москвы. СПб.: Дмитрий Буланин, 1998. С. 16–22.

Муравьёв А. Н. Русская Фиваида на Севере. СПб., 1855.

Рассказ о смерти Пафнутия Боровского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV века. С. 254–285.

Смолич И. К. Русское монашество: 988–1917 гг. М.: ПЭ, 1997.

Тихонравов Н. С. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892.

Федотов Г. П. Святые Древней Руси. М. 1990.

Gonneau P. La Maison de la Sainte Trinite. Un grand-monastere russe du Moyen-Age tardif (1345–1533). P. 1993.

• Смолич И. К. Русское монашество: 988–1917 гг. М.: ПЭ, 1997. С. 110.
• Использован текст жития преподобного Сергия Радонежского по изданию «Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв.», где он воспроизводится по компилятивному тексту XVI в., составленному на основе более ранних редакций Пахомия Логофета, обработавшего, в свою очередь, текст, написанный Епифанием Премудрым.
• Использован текст жития преподобного Кирилла Белозерского по изданию «Библиотеки литературы Древней Руси», Т. VII, где он воспроизводится по рукописи РНБ, Кирилло-Белозерское собр., № 18/1095, 30–60-е гг. XVI в., происходящей из Кириллова монастыря.
• Использован текст жития преподобного Пафнутия Боровского, составленного архиеп. Ростовским и Ярославским Вассианом II (Саниным) и содержащегося в Иосифо-Волоколамском патерике, по изданию в серии «Древнерусские патерики» (1999).
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М., 1981. С. 249–428. С. 288.
• Клосс Б. М. Монашество в эпоху образования централизованного государства // Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки. М., 2005. С. 57–80. C. 61–62.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М.: Художественная литература, 1981. С. 249–428. С. 366.
• Голубинский Е. Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. М., 1892. С. 166.
• Борисов Н. С. И свеча бы не угасла… М., 1990. С. 81–82.
• Кучкин В. А. Сергий Радонежский и «Филофеевский крест» // Древнерусское искусство: Сергий Радонежский и художественная культура Москвы. СПб., 1998. С. 16–22.
• Клосс Б. М. Монашество в эпоху образования централизованного государства // Монашество и монастыри в России. XI–XX века: Исторические очерки. М., 2005. С. 57–80.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М., 1981. С 142.
• Там же. С. 356.
• Грамота суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю о соблюдении правил иноческого общежития // Русская историческая библиотека. СПб., 1880. Т. VI. С. 205–210.
• Там же. С. 205
• Житие Сергия Радонежского. С. 354; Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 132–218. С 152, 170.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М., 1981. С. 356.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М., 1999. С. 2.
• Там же. С. 192.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси… 1981. С. 288.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М.: Наука, 1999. С. 92.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси… С. 312.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 142.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М., 1999. С. 213.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: … С. 362.
• Грамота суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю о соблюдении правил иноческого общежития // Русская историческая библиотека. СПб., 1880. Т. VI. С. 209.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси… С. 312.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М.: Наука, 1999. С. 256.
• Там же. С. 212.
• Там же. С. 256.
• Рассказ о смерти Пафнутия Боровского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. VII: Вторая половина XV века. С. 254–285. С. 262.
• Ответы митрополита Киприана игумену Афанасию // Русская историческая библиотека. СПб., 1880. С. 268.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 158.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: XIV — середина XV вв. М.: Художественная литература, 1981. С. 272.
• Ответы митрополита Киприана игумену Афанасию // Русская историческая библиотека. СПб.: Археографическая комиссия министерства Народного просвещения, 1880. С. 259.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М.: Наука, 1999. С. 292.
• Грамота суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю о соблюдении правил иноческого общежития. // Русская историческая библиотека. СПб.: Археографическая комиссия министерства Народного просвещения, 1880. Т. VI. С. 209.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: … С. 307.
• Там же. С. 344.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 146.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: … С. 314.
• Смолич И. К. Русское монашество: 988–1917 гг. М.: ПЭ, 1997. 607 с. С. 223.
• Рассказ о смерти Пафнутия Боровского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1999. Т. VII: Вторая половина XV века. С. 254–285. С. 266.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси: … С. 330.
• Там же.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 158.
• Грамота суздальского архиепископа Дионисия Псковскому Снетогорскому монастырю о соблюдении правил иноческого общежития // Русская историческая библиотека. СПб.: Археографическая комиссия министерства Народного просвещения, 1880. Т. VI. С. 204.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси… С. 342.
• Рассказ о смерти Пафнутия Боровского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV века. С. 254–285.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. СПб.: Наука, 1999. Т. VII: Вторая половина XV в. С. 164.
• Волоколамский патерик // Древнерусские патерики. М.: Наука, 1999. С. 104.
• Житие Кирилла Белозерского // Библиотека литературы Древней Руси. … С. 188.
• Там же. С. 160.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси… С. 342.
• Там же. С. 332.
• Там же.
• Там же. С. 340.
• Васиховская Н. С. Повседневная жизнь монашества Северо-Восточной Руси (середина XIV — начало XVI века) // Вестник Удмуртского университета. Серия История и филология. 2019. Т. 29. № 1. С. 26.
• Житие Сергия Радонежского // Памятники литературы Древней Руси … С. 356.
• Там же. С. 358.