- Публицистика
О корпоративности в Церкви (взгляд с позиции приходского священника)
Опубликовано: 10 мая 2011
Автор
Слушая Пасхальное слово Патриарха Кирилла, сказанное им священникам в день Пасхи – вечером – задумал написать ответ одному знакомому-протестанту. На его, можно сказать, стандартные претензии к православию – никакой жизни, руководство старое, лишь мертвое соблюдение предписаний и проч. – хотелось дать почувствовать, как «жизнь жительствует» у нас. В результате появилось некое рассуждение, обращенное скорее не к протестанту, а к собратьям-клирикам, хотя обвинение в корпоративности вполне способно стать контраргументом в диалоге с протестантизмом (вот уж где корпоративности – хоть отбавляй).
Речь пойдет о переменах, которые происходят ныне в Церкви. Не о внешних переменах, о которых и так написано много, а о том, что стоит за этими внешними переменами и подчас напрямую и не связано с ними. И не о социальной, миссионерской, катехизаторской работе пойдет речь – активизация этих миссий не затрагивает глубинных механизмов бытия Церкви. И не об административных реформах. Я лично ощущаю, что большая часть административных и иных усилий Патриарха и его соратников направлена в конечном счете на исцеление давней болезни церковной корпоративности. Наглядно это видно по переменам во взаимоотношениях внутри церковного клира, а также и на внутриприходском уровне – между клириками и прихожанами.
Сразу предупрежу, что сказанное ниже далеко от готовых определений и верно лишь отчасти. Я пытался уловить некоторые наносные культурологические и социологические интонации жизни Церкви, никоим образом не пытаясь критиковать саму Церковь, ставить под сомнение ее полноту (плирому), а также ударяться в суету личной критики.
Корпоративность Церкви в советский период никто не брался определить, но чувствовал ее всякий христианин. Я вспоминаю, как много я готов был отдать в период своего неофитства (1980-е) за личное знакомство с настоятелем своего храма (а позже – с епископом). Жизнь Церкви была «тайной за семью печатями». Полноценно проникнуть в нее было очень непросто, для этого мало было читать (подпольные ксероксы духовных книг), исповедоваться и причащаться. И я искал «лазейки». Надо ли было их искать? Мало было посвящения в духовные тайны, общения с духовником, требовалось посвящение в тайны корпоративные. Наверное, потому, что всякая тайна притягивает, и очень хочется в Церкви стать «своим». Казалось, что за корпоративными тайнами стоят и духовные.
Итак, определим корпоративность как внутренний закон бытования (не бытия!) Церкви в определенный период, определяющий взаимоотношения между членами Церкви, а также, соответственно, некоторые внутренние качества самих членов, определяющие в какой-то части их мировоззрение. Закон, конечно, «вторичный», привнесенный и изначально чуждый соборной природе Церкви. Корпорация – закрытое общество. Критерии приема в корпорацию различны, но всегда непросты. Это не знания и умения, а скорее наличие посвященности. И речь идет не о духовной посвященности, а об иной, внешней, определяемой подчас личными связями, родством, наличием или отсутствием некоторых «вторичных» качеств, происхождением, знанием законов и правил бытия в корпорации, соответствием некоему корпоративному «трафарету» и проч. Впрочем, о критериях корпоративности ниже.
Вы скажете, что корпоративность Церкви в советские годы была вынужденной? Во-первых, когда Церковь находится во враждебном (языческом или атеистическом) окружении, корпоративность вовсе не необходима и не неизбежна. Пример – Древняя Церковь. Во-вторых, корпоративность в Русской Церкви сформировалась ранее. Это следствие т.н. синтаксического типа культуры, который пришел на смену символической культуре в Новое время – в петровские времена[1]. Этот тип культуры (можно его более понятно именовать культурой «русского барокко»)[2] был усвоен Церковью. Здесь, увы, Церковь «впитала» светскую придворную культуру – это процесс, обратный происходившему в Византии, когда императорский двор формировался по образцу церковного (точнее: земная иерархия формировалась по образцу небесной, «Ареопагитской»)[3]. Семантический культурный тип был сохранен Церковью, как бы «заморожен» ею вплоть до настоящего времени. Потому что следующую культурную формацию – либерально-демократическую – Церковь в принципе не могла усвоить, так как установки этой формации были принципиально противоположны христианству. Культура «русского барокко» заморожена Русской Церковью на различных уровнях. Это и внешняя эстетика, и богослужение, пение, этикет и проч. (например, культура организации современных церковных трапез – принципиально барочная, а не средневековая). Это и более глубинные критерии. Корпоративность определяется как один из них. Это как бы «защитная реакция» на начавшуюся секуляризацию. Каковы внешние признаки корпоративности, сложившиеся у нас в Синодальное время? Сословное духовенство, сословная одежда (в средневековье бытовая одежда священника почти не отличалась от одежды мирянина), сложная и разветвленная система церковных должностей и церковных наград и сложившееся понятие церковной карьеры. Все это создавало некую лестницу церковного карьерного восхождения, пародирующую лествицу восхождения духовного.
Вообще семантическую культуру можно определить как некую пародию на культуру символическую. Следствием десакрализации и десемиотизации стало то, что внутренняя иерархичность культуры была заменена на внешнюю иерархию, иерархию званий и наград, внешних признаков. Соответственно, и церковная корпоративность пародирует церковную соборность. Корпоративная закрытость является «перевертышем» древней «дисциплина аркана» (disciplina arcana), признаки которой сохранялись и в средневековой церковной культуре (т.н. тайнозамкненность)[4]. Вместо духовной посвященности, посвященности в тайны богообщения – посвященность внешняя. Вместо тайны Таинства – тайна тайного общества (недаром в Новое время так расплодились масоны – внешняя таинственность стала модной). Вместо духовной иерархичности – внешняя иерархия наград и званий. Символ сохраняет за собой лишь информационную функцию[5]. Сама «дисциплина тайны» в Древней Церкви была необходима как защита от кощунства, чтобы исполнить заповедь «Не давайте святыни псам, и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями» (Мф., 7; 6). В Новое время тайна – средство сохранить корпорацию. Вместо тайны духовного обучения-посвящения (старец-ученик) – закрытость заведений сословного обучения.
Конечно, следует делать различие между церковной корпоративностью Синодального периода и советского. Но нельзя не заметить общие черты, объединяющие оба периода. После секуляризации при взгляде со стороны Церковь стала организовываться как замкнутая общественная формация, подчиняясь законам построения подобной формации. Возможность карьерного восхождения рождает и провоцирует властолюбие и борьбу за церковную власть – явления, не характерные для средневековой Церкви. Соответственно, превалирующим «оружием» в этой области становится интрига. Далее я продолжать не буду: с интригами в жизни современных клириков, я думаю, сталкивался всякий, поэтому за примерами далеко ходить не придется.
Речь идет не столько о карьерной лестнице, сколько вообще о внутрицерковной иерархии ценностей. Наряду с Евангельской нравственной системой в церковной корпорации появляется иная система ценностей, которая во многом обусловила мировоззрение членов корпорации и принципы уважения и популярности внутри корпорации.
Для корпорации со временем неизбежно деление на субкорпорации. Таким образом, обособление клириков от мирян в как бы в отдельную субкорпорацию является признаком корпоративности в Церкви. Также и обособление внутри клира епископов от священства. Эта субкорпорация (или субкорпорации) представила из себя типичную однополую – мужскую – корпорацию и стала развиваться, увы, по обычным законам мужских корпораций. Одним из примеров подобной мужской корпорации можно назвать армию. Самым простым – но вовсе не естественным и органичным – принципом организации подобной системы является то, что мы обычно называем термином «армейская дисциплина» (мы говорим об этом явлении в понимании Нового и Новейшего времени). Обиднее всего, что в современной Церкви эта практика подделывается под средневековую практику иерархического соподчинения и послушания и как бы оправдывается этой практикой. Из практики типа «армейской дисциплины» вытекают обычные для армии принципы формирования корпорации, система «стукачества», «палочная» дисциплина (отсюда и деспотизм начальника в отношении подчиненного), система наказания и вообще принципы организации системы «начальник–подчиненный». Эти принципы описаны многими психологами и социопсихологами[6]. Речь идет о создании системы жесткого подчинения и покорности через обезличивание (личностную «кастрацию») подчиненного: мера обезличивания в данном случае определяет степень покорности. Как это по сути непохоже на евангельские иерархические принципы, евангельское учение о начальствовании (парадигма «умовения ног»), средневековые принципы подобных взаимоотношений в Церкви. Но на внешнем уровне вполне возможны эпизодические «наложения», некая иллюзорная похожесть некоторых компонентов… Духовный и мировоззренческий примитивизм и некомпетентность приводят к тому, что подобные «армейские» методы на основании этих «накладок» соотносят с евангельскими и именуют «традиционными», видят в них некоторую «духовную школу», способную научить «смирению и послушанию». Ну, знаете ли… Одновременно в корпорации формируется своеобразный «кодекс чести», с особо болезненным вниманием в отношении упомянутых явлений, вовсе не схожий с евангельским отношением к ним.
Вообще, многие духовные правила, актуальные для средневековой культуры, становится абсурдными или вызывают улыбку в рамках культуры синтаксической. Возьмите монашескую «поговорку»: Послушание превыше поста и молитвы. Говорить в подобном тоне о послушании в отношении к современному «белому» церковному дисциплинарному аппарату – кощунство (о послушании в монастыре пусть напишут монахи). Это – подмена понятий. В современном контексте речь идет не об аскетическом послушании, а о подчинении, современной дисциплинированности, покорности и исполнительности, которые, конечно, имеют определенное значение в духовном делании – но, конечно, не превалирующее. А существуют ситуации, когда человек для сохранения себя в христианстве просто обязан «преслушаться» «духовной власти». Сложная арифметика. Попробуйте-ка, объясните ее семинаристам…
Кроме того, можно отметить своеобразную корпоративную этику. В мужских корпорациях возникает своеобразный культ женщины, отмеченный частенько внешней женоненавистнической позой, весьма своеобразным, традиционным для Нового времени трепетно-благоговейным отношением к женщине на «внутреннем» уровне и «перетаскиванием» некоторых традиционно женских этических компонентов в мужскую сферу. Происходит некая «феминизация» мужской этики (и эстетики, кстати). Именно таким образом объясняется феномен дарения цветов мужчине (например, архиерею или протоиерею в праздник) – принципиально непонятный в нецерковной среде. А женские духи у архиереев? От этих современных традиций нетрудно протянуть культурологическую цепочку к барочной обрядности. Но попробуйте обнаружить следы чего-либо подобного в средневековье?
Раз уж зашел разговор о культуре поздравлений, скажем о современном «поздравительном обряде» – полубогослужебной практике храмовых торжественных поздравлений (обычно поздравляют священника или архиерея с тезоименитством, днем рождения, хиротонии и проч.). Я «начинал» на приходе, в котором настоятель не практиковал подобных поздравлений, затем учился в Сергиевом Посаде, где монашеская традиция предполагает лишь скромное поздравление на трапезе. И, начав служение в Москве, поначалу был просто шокирован практикой приходского «поздравительного культа»: пышно-лицемерное торжественное взаимное восхваление, спиной к Алтарю, представлялось мне кощунственной пародией на славословие Бога. Подобные поздравления в рамках культуры семиотической выглядят, конечно, кощунством. Но в культуре семантической они вполне правомерны – почитайте панегирики Симеона Полоцкого, Стефана Яворского, Феофана Прокоповича и иже с ними…[7]
Корпоративность неизбежно формирует собственную корпоративную идеологию, обычно с превалированием какого-либо частного компонента: националистического, патриотического, антисемитского, обновленческого, антиглобалистского, этнографического и проч. Причем можно отметить наличие в Церкви нескольких подобных «идеологических субкорпораций». То, что в семиотической культуре и мировоззрении органично входило как элемент в общую картину мира и мироотношение, теперь гипертрофируется и культивируется (ну не было в средневековье антисемитов или обновленцев!). Таким образом, евангельские добродетели перестают быть самозначимыми и становятся прикрытием для той либо же иной идеологии, а на деле как бы некоторым дополнением к ней или оправданием ее.
Скажем и о своеобразной корпоративной мифологии, с акцентуацией идеологических мифов, и, например – как частной разновидности – мифов о грехах, характерных в замкнутом мужском обществе при отсутствии женщин (напрашивается сравнение с подобной армейской мифологией). Увы, информацию из этой мифологии активно черпают светские СМИ – т.н. церковная критика. «Декодированная» и помещенная в принципиально иной семантический контекст, стилизованная и преувеличенная, мифологическая информация превращается в набор абсурдных и отталкивающих картин о жизни Церкви, явно нереальных, балансирующих как бы на грани реальности и создающих, в свою очередь, своеобразную «светско-клоунскую» мифологию желтой прессы.
На нездоровом корпоративном фоне сформировалось такое характерное для любой корпорации явление, которое определяется вульгарным, но очень точным термином – показуха (отметьте, кстати, очень характерная и для армии). Речь идет не только о «подготовке прихода к приезду архиерея» или о создании в годовом отчете иллюзии приходской деятельности. Культивируется жизнь напоказ, перед непосредственным начальством или перед подчиненными и прихожанами. Это было нехарактерно для культуры символической: культуры тайны подвига. И характерно для синтаксической культуры, где внутреннее обязательно должно быть видно извне и отмечено внешними знаками – иначе оно теряет смысл.
Обязательно нужно сказать о руководстве в корпорации и руководстве в Церкви. Любая корпорация самозамкнута и не рассчитана на вмешательство извне, тем более на внешнее руководство. В особенности на руководство Бога. Поэтому руководящие посты в корпорации предназначены для функционеров, от которых требуется лишь «программная» деятельность, и инициатива возможна лишь в рамках этой программы. В ту меру, в которую церковный начальник (архиерей или настоятель) возможен как функционер или администратор – Церковь корпоративна. И уходом от корпоративности в данной сфере мне видится возвращение к древнему идеалу церковного предстоятеля: народного духовного вождя, харизматика, духовника, подвижника. В любом случае это разрушение «корпоративной ограды», ограничивающей субкорпорацию церковных начальников как некую «касту посвященных». Дальше я скажу в общем-то банальные вещи: восстановление соборности возможно лишь при разрушении различных субкорпоратиных преград внутри Церкви. И речь идет не только об «участии мирян в управлении Церковью». Это определение слишком плоско. Я говорю об идеале совместного бытия во Христе, совместного соработания во всех областях христианской жизни. Корпоративная разграниченность внутри Церкви – признак неполноценности этого бытия.
Но все эти слова останутся абстракцией, если я не приведу наглядных примеров корпоративности в современной церковной жизни. Наверное, начинается корпоративность в Церкви с заговорщицки оглядывающейся бабушки, которая сует деньги в руку священнику с просьбой помолиться. Но дело не в деньгах: корпоративность содействует коррупционности, но не всегда определяет ее. Дело в том, что признаком корпорации является «корпоративный код»: таинственная связь друг с другом членов корпорации. Причем в современной Церкви необходимость этого тайного «кода» вовсе не обусловлена опасностью гонений или кощунства. Дай Бог, если этот код сохраняется с советских времен «по инерции» и привычке. А если нет? Если это сговор, за которым «не все чисто»? Именно так он порой воспринимается внешними, в особенности предвзято настроенными СМИ. Так давайте раскроем наши тайны, как это делал в свое время, например, Иустин Философ в своих апологиях императору. Открытость – обязательное условие для успешной проповеди.
Еще наглядный пример корпоративности – скрытие священником своего священства (а мирянином – христианства) в нецерковной среде. Это – доказательство не столько слабости веры, сколько наличия корпоративного мировосприятия, где священство (христианство) имеет значение и ценность лишь внутри корпорации. Еще: дрожащие колени священника при виде архиерея. Лицемерно-подобострастное выражение на лице – не эпизодически, а как настрой всей жизни. Церковно-корпоративные вечеринки «для своих» – обычно священников – с таким «протоколом», что, не дай Бог, узнают прихожане (сравните с Агапами Древней Церкви). Бесконечная тайна священнического и архиерейского быта, закрытость поповских семей. Все это стандартные признаки корпоративности. И еще – постоянная забота о внешнем «корпоративном соответствии». Быстро меняющиеся нормы внешнего вида священников: в первую очередь только о них и заботишься, чтобы не быть наказанным. А чего стоит неписанный «прейскурант» ценности подарков в зависимости от иерархического положения одариваемого и дарителя? Для корпорации это естественно, но для Церкви? Далее: критерии оценки человека внутри корпорации. Как много в Церкви определяется не качествами человека, а впечатлением, которое он произвел за короткие секунды на архиерея. Отсюда многочисленные протоколы: как подойти, одеться, перекреститься и поклониться… Дескать, встречают по одежке. И ловишь себя на том, что только об одежке и заботишься… В корпорации главное – связи. В Церкви – тоже. Только не связи, а связь – связь с Богом. Но для чего агрессивно навязываемое типично корпоративное «путешествие по тезоименитствам» и иным «знаковым мероприятиям»? Чтобы помаячить перед архиереем – единственный способ «застойных лет» – чтобы тебя заметили. И еще о «кадровой политике»: профессионализм священника или архиерея подчас определяется по способности быстро «поставить на место» или «осадить» подчиненного, по навыкам в «работе со спонсорами», в строительстве – т.е. главным критерием является способность к функционированию внутри корпорации, а вовсе не способности к христианскому деланию. Список этот можно продолжать бесконечно. Но нужно ли? Речь ведь идет не о наборе внешних недостатков – это лишь верхушка айсберга. Дело в мировоззрении, во взгляде на самое себя и окружающий мир. Может быть – в типе религиозного сознания?[8]
Непросто определить лекарство – способы исцеления давней болезни. Признак корпорации – своеобразие взаимоотношений внутри корпорации. Уход от корпоративности – это не просто открытость Церкви, т.е. перемена отношения ко внешним. Это принципиальная перемена характера и принципов взаимоотношений внутри Церкви – на всех уровнях. Восстановление евангельских принципов, «извлечение» их из-под наносного и временного. Как осуществить эту перемену?
- См.: Лотман Ю. М. Проблема знака и знаковой системы и типология русской культуры XI-XVIII вв. // Лотман Ю. М. Статьи по семиотике искусства. СПб., 2002. С. 154-179.
- На католическом Западе культура барокко была культурой контрреформации. Та культура, которую мы называем «русским барокко» (очень непохожая на барокко западное, хотя и совпадающая с ним в некоторых внешних формах), для России стала культурой секуляризации, культурой начала Нового времени. Чтобы не отягощать статью многочисленными ссылками, сошлюсь на свою монографию, где можно найти полноценную библиографию по данному вопросу: Книжная справа XVII в.: Богослужебные Минеи.
- См.: Аверинцев С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997.
- В процессе смены символического типа культуры синтаксическим принцип тайнозамкненности как организующий принцип организации общества сменялся принципом корпоративности (коль скоро общество переставало быть иконой Мира Горнего, для вхождения в структуру этого общества не нужна была христианская посвящённость, а требовалась причастность той либо иной корпорации, наличие не внутреннего, но внешних условий бытования корпорации - регалий, званий, знакомств, родства и проч.) (Книжная справа XVII в. Сн. 190 – здесь же подробнее о тайнозамкненности, с библиографией).
- Об этих процессах см.: Книжная справа XVII в. С. 14-78.
- А. Адлер, В. Райх, С. Московичи.
- Недавний «спор о машинах» на Богослов.ru и иных сайтах, по поводу высказывания о. Всеволода Чаплина, также показателен и иллюстрирует мои слова. Священник воспринимается как икона Христа – аналого-семантическая – только в русле культуры семантической. В русле этой культуры не просто возможно, а необходимо ее «украшение» (стоит вспомнить туфли с бриллиантами митр. Платона Левшина). С точки зрения культуры символической – это слишком буквальный подход, рождающий богохульство. Аналогией этого спора является два различных отношения к Новому Иерусалиму Патриарха Никона. Никон следовал католической традиции топографического копирования и изображения «по подобию». Никоновская идея Нового Иерусалима, воплощенного на земле, была чужда старообрядцам. С точки зрения староверов это – богохульство, слишком буквальный подход, обнажающий амбиции Никона, посягающего на сакральный уровень (Чумичева О. В. Соловецкий монастырь как старообрядческая альтернатива Новому Иерусалиму патриарха Никона // Новые Иерусалимы. Иеротопия и иконография сакральных пространств. М., 2009. С. 829-836).
- О типах религиозного сознания: Книжная справа XVII в. Сн. 61.
Комментарии (40)
Да, неоднозначная статья, но заставляющая задуматься. Тем более, что несколько болевых точек церковной жизни показаны весьма верно.
Когда статистика говорит, что подавляющее население России - это православные, то невольно приходит мысль, что корпоративный "дух" заражает церковь извне, из нашей православной культуры. Ведь куда не кинешь взгляд, всюду у нас копрорации.
Соборность попирается корпоративностью, которая гибельна для общества и церкви.
Благодарю, о.Георгий, за описание ситуации,
которая заметна многим, причем она не только длится, но и усиливается.
Молодых священников продолжают штамповать по этому корпоративному стандарту, выдавая его за исконный и традиционный.
Кстати, наши приходские и епархиальные собрания своей скукой и абсурдом -
также хорошо иллюстрируют Ваши тезисы.
Но вот один вопрос по содержанию, Вы пишите: "Потому что следующую культурную формацию – либерально-демократическую – Церковь в принципе не могла усвоить, так как установки этой формации были принципиально противоположны христианству."
Почему "барочную" - вполне нововременную культурную формацию можно усвоить, а затем стоп-машина? И так ли уж очевиден тезис о противоположности установок?
Статья великолепная и откровенная. Проблема псевдомонахов и настоящих епископов старая и трудно подлежит лечению, т.к. основается на буквальном толковании византийских канонов, которые фиксируют их беспредельную власть и превращают Православную церковь в тюрму духов. А когда епископы неграмотные, дело доходит до богохульства и язычества. В Болгарии уже освятили храм во имя болгарского кагана и гонителя христиан Тервеля.
Статья очень точно подмечает многое в нашей современной жизни. И о. Георгия можно только поблагодарить за это высказанное живое переживание о наших общих бедах. Однако, вскрывая болевые точки современной эпохи, автор идеализирует эпоху Средневековья, в чем, как мне кажется, заключается серьезная ошибка. С. И. Фудель был абсолютно прав, утверждая, что на протяжении всей истории Церкви существовал также и ее мрачный "двойник", всегда стремившийся выдать себя за подлинник.
Вот иногда мы думаем: накрутим-ка мы на современную проблематику цитат из Лотмана, Аверинцева и проч. - и как все свежо получится. А ВСЕ СТАРО КАК МИР. Кажется все у нас какие-то новые проблемы - а просто плохо, наперекосяк знаем старые, и классику нашу плохо знаем.
Достоевский Ф.М. Зимние заметки о летних впечатлениях (1863): Англиканский же священник не пойдет к бедному. Бедных и в церковь не пускают, потому что им нечем заплатить за место на скамье. Браки между работниками и вообще между бедными почти зачастую незаконные, потому что дорого стоит венчаться. <…> Англиканские священники и епископы горды и богаты, живут в богатых приходах и жиреют в совершенном спокойствии совести. Они большие педанты, очень образованны и сами важно и серьезно верят в свое тупонравственное достоинство, в свое право читать спокойную и самоуверенную мораль, жиреть и жить тут для богатых. Это религия богатых и уж без маски. По крайней мере — рационально и без обмана.
Интерес к этой теме Достоевский сохранил и в дальнейшем, о чем свидетельствует публикация в журнале «Эпоха» 1865 г.: «Представители и журнальные органы разных сект, отделившихся в течение времени от англиканской церкви, уже давно привыкли преследовать эту церковь насмешками и колкостями на счет духовной вялости ее представителей и ее учения, на счет неевангельской гордости ее ирерархов, думающих только о своем комфорте и личных выгодах, забывающих про благо своей паствы и проч., и проч.».
Автором сказано много справедливого, но в чём-то статья напоминает недавний текст Дм. Соколова-Митрича с чрезмерным противопоставлением "духовности" и "бюрократии"...
Мнение прихожанки без богословского образования: длинная статья, насыщенная умными терминами выражает довольно простую мысль. Раньше трава была зеленее, яблоки слаще, священство было святым, духовенство духовным, а миряне боголюбивыми. Теперь же - все плохо, одна сплошная корпоративность, никакой жизни нет. При этом автор требует возвращение в этот "золотой век", хочет чтобы была соборность, настоятели-подвижники. Но требует от других, а не от себя.
ЗЫ: На всякий случай: совершенно не отрицаю проблемы корпоративности в Церкви и ее вреда для Церкви. Но как-то очень уж легко о. Георгий все и вся обобщает. А может, дело просто в том, что он не любит барокко...
Благодарю комментаторов.
Конечно, уважаемый Михаил Юрьевич, сказанное мною о культурных формациях, предельно условно и утрировано. Если делать реальный срез, то и либерально-демократическая культура, конечно, оставила свой след. Но преимущество за барочной. Почему - не знаю. Тезис о противоположности установок полностью не отражает ситуации. Это просто то объяснение, которое лежит на поверхности.
По-моему, либерально-демократическая культура так и не захватила Россию в 19 веке, ее не было на глубинном (онтологическом) уровне - была лишь "либерально-демократическая пена". На внешнем уровне - уровне декларируемых убеждений. А "мировоззренческая анатомия" общества продолжала оставаться семантической. Именно такая "дихотомия" и привела к революции. В странах с полноценным либерально-демократическим устроением революций подобного масштаба не было и быть не могло.
Но вообще то все эти рассуждения - плод деятельности узкого круга культурологов, главным образом Юрия Михайловича - Вашего "зеркального тезки". Разделяют эту "культурологическую мифологию" немногие единомышленники. Большинство - увы - считает эти рассуждения наукообразными выдумками. Один мой знакомый - интеллигент и профессор - говорит, что вообще-то мировоззрение было всегда одинаковым, культурные формации ни на что не влияют, а все зависит от политико-экономических факторов (а вовсе не наоборот, как считаю я).
А вот, кстати, для заинтересовавшихся моими рассуждениями, небольшое наблюдение как дополнение к статье. Речь идет о известном явлении "поповской дедовщины" - аналоге подобного явления в армии. Конечно, на "интеллигентских" приходах в Москве его нет. А вот в провинции... И в особенности на Украине - мне лично приходилось сталкиваться. Что это, как не признак замкнутой мужской корпорации? Так и тянет провести аналогию не только с армией, но и с "жизнью по понятиям" на зоне. Простите.
В представленной статье слишком сильно идеализируется церковный средневековый социум. Корпоративность, борьба за власть, интриги и другие явления, которые автор справедливо критикует, в средневековом обществе присутствуют вполне явственно. Идеализации прошлого, - вполне распространенная "историческая" позиция,- вряд ли является хорошим средством для анализа современной реальности.
Возможно, дело в том, что барочность несёт в себе универсалистский просвещенческий заряд или посыл. Другими словами, близка к символическому, семиотическому видению. Либерально-демократическая культура не представляет отдельного типа, а результат разложения, как справедливо показывает Панарин, первоначальных универсалистских установок на фоне технократического взрыва. У А. С., насколько я понимаю, вся теория цивилизации основана на тезисе о необходимости нового, повторного Просвещения в православном духе.
Что хотелось бы сказать о статье. Конечно, осмысление корпоративности в Церкви неслучайно, в более или менее публицистическом или философском ключе. Глубокоуважаемый о. Г. Крылов очень взвешенно и осторожно подошёл к непростой теме. Картинки узнаются и одновременно дискурс свободен от прямых критики и полемики - "деревьев", за которыми по обыкновению перестаёт замечаться "лес". По-моему, замечательно написано и спасибо автору. Большая надежда, что хотя бы такие работы будут привлекать внимание. Семантика в церковном употреблении давно желает заместить семиотику. Сейчас же упомянутая дихотомия дополнительно заостряется, временами становится кричащей из-за крена в сторону пропаганды и административности. Часто приходится видеть, как официальная семантика свободно спекулирует на семиотическом, его остатках. Совершенно не исследуются условия, на которых тот или иной православный опыт воспроизводится. Всё сводится к пресловутой "матрице", на которой административным образом можно без конца выезжать. Например, заявляется, что Русская Православная Церковь обладает каким-нибудь особым наследием: межконфессионального согласия, патриотизма, многодетной семьи или монастырского устроения. Всё это как будто появляется естественным образом и даёт возможности для корпоративного представительства и участия церковной иерархии в решении проблем демографии, социальной политики и т. д. Хотя по природе это вещи благоприобретаемые, деликатные и во многом противоположные корпоративности. В структуры православного опыта необходимо входить, а не только административно олицетворять и говорить от их имени. В этом плане, соглашусь, мысль о. Георгия о скорейшем возвращении образа предстоятеля как народного духовного вождя, духовника, подвижника очень-очень правильная и смелая. Каким бы не казалось это трудным. Церковная ситуация, как она сейчас сложилась, совершенно не способствует тому, чтобы православные поступали в монастыри или принимали священство или рожали много детей. На слуху, к сожалению, концепции, которыми взламывается идентичность. Никого как будто не интересует семиотика предыдущего "церковного взрыва" конца 1980-первой половины 1990-х. На него обращена критика и в общем и целом его принято считать пройденным этапом. Хотя это не так. Если есть цель нарастить, например, в ближайшие годы корпус священства, то не обойтись без исследования вопроса о мотивациях к посвящению того времени. Если мы понимаем, что проедаем старый задел и завтра любая инициатива обессмыслится в отсутствие притока новых делателей, то пускай лучше мы пожертвуем частью современного, "продвинутого" образа, чем совсем выйдем из пределов плодоносного поля. Иначе на будущее сами себя подсечём, даже и в корпоративном плане. Можно также подробно анализировать, как между собой соотносятся многодетная семья и внешне-рефлексивный, проективный тип сознания, вызванный установками на социальную активность и успешность христианина. Задел неминуемо будет исчерпан, и никакая семантика-синтаксис, к сожалению, дальше не поможет. Административно представлять станет нечего, для внешних Церковь станет предметом без ясных отличительных признаков.
http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=39156&cf (http://www.portal-credo.ru/site/?act=news&id=39156&cf)=.
Здесь у нас был такой митрополит Антоний – любопытнейшая фигура в истории российского православия. Сначала он был в Костроме епископом, потом и в Туле – путешествовал между Костромой и Тулой. Так вот, скажем, это был псих законченный. Ему место было в дурдоме, а не на кафедре. Вызывает священника. Самые разные священники Костромской и Тульской епархии рассказывали, что когда ездили по вызову правящего архиерея, то они обнимали, благословляли, целовали всех детей, матушку и ехали как по вызову Ивана Грозного. Приезжают туда, приходят к архиерею. Архиерей сидит в кресле: "Снимай крест, иди сюда". И потом уже начинает о чем-то говорить. Один священник рассказал мне, как он, услышав эти слова, снял крест и положил его в нагрудный карман. "Дай сюда!". - "Не вы мне, Владыка, этот крест давали, не Вами он и взят будет". Он за ним кинулся с посохом, тот убежал и во дворе епархиального управления митрополит зычно взывает: "Ловите! Держите его! Наперерез!".
В Туле был, в Новомосковске, чрезвычайно тучный архимандрит Василид. Это один из самых богатых приходов. Он очень хороший рассказчик – рассказывал, как его вызывал владыка Антоний. "Ты знаешь, что ты осёл, – первые слова при встрече. – Вот посмотри, какой ты жирный, какой ты глупый. Ты подойди к зеркалу и посмотри на себя". Потом вызывает иподьякона и говорит: "Это осёл, он согласился, что он осёл. Поэтому провезти его по Туле на осле!". Епархиальное управление – недалеко от базара. "Пойдите найдите на рынке осла, запряженного в телегу, посадите Василида и везите на осле". Осла нашли, Антоний указал даже весь маршрут, стоит и наблюдает. Как завернули за угол, Василид дал по червонцу иподьяконам, и они, выполняя послушание, везли его, но не по главным улицам, где народ, а какими-то переулками, где-то немножко обождали и вернулись к епархиальному управлению, доложили, что выполнили.
Но он мог не только на осле провезти. Например, когда протодьякон наклоняется целовать престол – сверху взять за космы и пристукнуть хорошенько протодьякона зубами о престол и пролить на престол кровь, выбить ему зубы. Антоний был очень близок, по-моему, с Даниилом Андреевичем Остаповым – у него была в патриархии очень сильная рука, и Антонию все сходило с рук. Вот такие разбойные личности были – в истории РПЦ МП о них молчат.
>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>>В мужских корпорациях возникает своеобразный культ женщины, отмеченный частенько внешней женоненавистнической позой, весьма своеобразным, традиционным для Нового времени трепетно-благоговейным отношением к женщине на «внутреннем» уровне и «перетаскиванием» некоторых традиционно женских этических компонентов в мужскую сферу. Происходит некая «феминизация» мужской этики (и эстетики, кстати). Именно таким образом объясняется феномен дарения цветов мужчине (например, архиерею или протоиерею в праздник) – принципиально непонятный в нецерковной среде. А женские духи у архиереев? От этих современных традиций нетрудно протянуть культурологическую цепочку к барочной обрядности. >>>>>>>>>>>>>>>>>>>>
Женское большинство прихожанок, соответственно, образуют женскую корпорацию тяготеющую к "мускулинизации" женской этики, чем объясняется феномен бабушек-"вышибал" и суровой дамской конкуренции, стремительным вихрем закручивющейся вокруг популярных духовников? Не так ли?
Стоило бы назвать некоторые упомянутые вещи своими именами. Назвать и вычленить древнее фарисейство в современной корпоративности. Стоит напомнить и председательство в собраниях. Чем чаще фарисейство называть по имени, тем бледнее будет оно цвести, а то и вянуть.
Только один аспект...
Цит.:"Наверное, начинается корпоративность в Церкви с..."
Можно продолжить примеры, и примеры...э-э-э... знаковые :) .
Корпоративность начинается и тогда, когда ...священнику некогда..."потом, потом...". Священнику прихожанин неинтересен абсолютно, тратить на него драгоценное время необходимое на "борьбу с корпоративностью", невыгодно. Остановить и привлечь внимание священника можно только чрезвычайно заинтересовав его...Чем? Каждый знает на своем примере...(Кстати, часто спешащие так священники зевают "утренний отлив" , и часто вполне реальную выгоду...)
Корпоративность , например на приходах (следствие корпоративности в епархии и церкви в целом), строится по тем же законам...ну ... как и в "клубах по интересам", (в сов.время КСП напр.)
Одно из условий - часто самовыражение, которое не получило своего в миру. Вокруг настоятеля собираются "отцы основатели", нужные люди, интересные люди, что второму и первому не противоречит. Остальные остаются за бортом, священник является "отцом" только для узкого круга, остальные рассматриваются как массовка. Вплоть до причащения своих в первую очередь на солее, за иконой ...Причем так же , как и в обычных элитных клубах, возникает и клуб в клубе...:) . Если рассматривать церковь как "клуб по интересам", то мелкие образования это приходы, в которых в свою очередь множатся подразделы...
Но, "каков поп таков приход", все зависит от личности настоятеля, увы...
Цит.: ..."Как осуществить эту перемену?"...
Есть и такой способ, вероятно чаще заглядывать в Евангелие...Там Пастырь бросает 99 и ищет сотую овцу...:)
Такое впечатление, что речь идет о какой-то странной "церкви" (кавычки не подчеркиваю), зависящей от законов мира сего, от последних зависят лишь отдельные люди, которые искушаясь и вступая в корпорацию, выходят из церкви.
Церковь не зависит от корпорации и законов её порождающих.
Евангелие разрушает корпорацию, а вот "типикон"(кавычки подчеркиваю на этот и последующий раз) созидает и поддерживает. Это не парадокс...
Корпоративность во многом это защита от Христа и от Евангелия, так как является и способом защиты от мира сего и того что в мире. ...А вот это натянуто, но парадоксально, но лишь на первый взгляд.
Церковь -не от мира сего и его законам не починяется, только лишь перетерпливает и любит мир так, как Господь возлюбил, любит и... ненавидит по заповеди...
В церкви могут остаться четыре епископа, да и то в лагере или один человек...И всё одно церковь будет церковью. Там где начинается корпорация, кончается церковь и начинается...э-э-э, корпорация :).
Церковь это единственное явление, в котором многое, если не всё (это я так смело для того...чтоб проняло) зависит от того, каков поп. То есть церковь формируется (и поддерживает жизнь, живет) с разных сторон: сверху, снизу, слева, справа, из глубины и из далека...в общем крестообразно развивается. Но Церковь не зависит от корпорации и законов её порождающих. Если корпорация где-то там, то у нас на приходе мы спасаемся плюя на эту корпорацию, молясь за её несчастных корпорантов...вот так...И прекрасненько себя чувствуем. Почему? А у нас поп такой, отец родной...без нас в рай не пойдет наотрез...:) Такая вот у нас ...своя "корпорация" (кавычки вдругорядь подчеркиваю!) Что нам корпорация? Где она? Нету её, и не было никогда...
P.S.
Кстати Церковь, это место, где царь, не обязан быть первым, то есть может не подходить к Чаше
Комментаторов благодарю за внимание.
Но почему почти нет отзывов коллег-священников? Ведь статья обращена в основном к ним. Я пытался задеть, спровоцировать... Неужели "не прошибить"?
Это антицерковная агитация? В тот момент, когда и так достаточно людей уходит из церкви и ругает ее?? "Толкни слабого"?? А как насчет "если малого кого соблазнит..."???? Батюшки, Вы вообще думаете о простых людях??
В комментариях байки из Болгарии о Тульских архиереях, в статье - о "культе женщины" и духах... Дорожка скользкая и непрямая, и зачем по ней карабкаться?
Кстати, зачем еще и обычай дарить цветы присоединять сюда? А как насчет обычая приносить цветы к иконам или возлагать цветы к мемориалам? Или дарить цветы профессорам-научным руководителям??? Следующую статью, видимо, нужно посвятить аналогичной проблеме - но в стенах университетов - вот почему дарили цветы Срезневскому (и вообще вся группа ученых сфотографировалась на фоне лилий!)
Обличение и врачевание - нечто другое.
Уважаемая Светлана. Необходимо различать церковную критику (или антицерковную агитацию, как Вы ее называете) и церковный самоанализ (я могу разложить по полочкам признаки тех и иных текстов - но это - отдельная тема). Писать о собственных недостатках можно и нужно. Именно это является признаком некорпоративности Церкви, показателем "жизни жительствующей". А насчет соблазняющихся? Ну, давайте тогда закроем большинство православных сайтов! Во-первых, Богослов - сайт для соответствующего контингента православных. Для "своих" (опять корпорация? - простите, это шутка). Предполагается наличие определенного интеллектуального уровня, и "уровня" воцерковленности. Иные сразу уходят и ищут, что попроще. Во-вторых, я думаю, что отсутствием самокритики в Церкви соблазняется большее количество людей, чем ее наличием. Вообще отсутствие самокритики - классический признак секты.
По поводу цветов - Вы правы. Тема женской этики и ее "корпоративного перетаскивания" в статье лишь намечена, и она не совсем "в тему". Вообще статья тематически недоорганизована - таков жанр эссе. Ну уж очень мне хотелось культурологически "разобрать" церковные обычаи, связанные с цветами. Цветы к иконам - обычай недавний, послевоенный (староверы принципиально его не поддерживают, встречается мнение, что он граничит с кощунством). Дарение цветов - принципиально светский обычай, и восходит он к культуре Нового времени. Цветы дарили женщинам и артистам. Все остальное - заимствование. Есть области, в которых "цветодарение" принципиально не принято. Эти области обычно связаны с "мужским деланием". Не дарят цветы мужчинам-спортсменам, солдатам, вернувшимся с войны (в армии вообще поздравление цветами начальства не принято). В светском обиходе не принято, чтобы цветы дарил мужчина мужчине (женщина в силу определенных обстоятельств может дарить цветы кому угодно). Поэтому я и пытался проанализировть - не судить ни в коем случае - природу "феминистской" этики в Церкви. Подобный анализ нужен, чтобы уметь "возвращаться на круги своя" от чего либо поспешно перенятого и недорецептированного. Традиция взаимного церковного цветодарения, в моем понимании, совсем недавняя. Не встречал я нигде описания того, чтобы в Синодальное время архиерею или священнику дарили цветы. Если у кого либо есть подобные факты - напишите пожалуйста.
Фронтовики рассказывали, что тот поезд, который был снят в 45-м локументалистами, был именно единственным, потому что возвращались военные части из Европы пешком - к местам расформирования. Так вот этот поезд весь в цветах и женщины, встречающие его, тоже с цветами. А Белка (Вероника) в "Летят журавли"?
Можно наводить какой угодно культурологический глянец, а суть одна: вы также не любите свое церковное начальство, как мы - свое нецерковное. А кто начальство любит?!
"Не дарят цветы мужчинам-спортсменам, солдатам, вернувшимся с войны..." - Не знаю как насчёт спортсменов, а насчёт солдат есть док. хроника 1945 г. (демобилизация старших возрастов) и цветов там - море...
Пример (http://www.perekop.info/emperor-nicholas-in-crimea-yevpatoria/) из дореволюц. времён: "...императора и его близких одарили букетами полевых цветов юные воспитанницы Донузлавского земского двухклассного училища".
Или вот тут (http://www.treskoed.ru/stati/stati_22.html): "Император... принял от дам букеты цветов".
Или тут (http://www.kronstadt.ru/books/history/tim_26.htm): "В ожидании возлюбленного Монарха Кронштадт принял оживленный праздничный вид... Горожанки всех сословий и состояний были с букетами в руках".
Из воспоминаний (http://www.svet-slova.ru/content/blogcategory/50/217/15/30/) о св. Иоанне Кронштадтском игумении Таисии: "...иные девушки подносили ему полевые цветы, особенно часто фиалки белые и лиловые, которые Батюшка очень любил".
Кстати, вот тут (http://deacon.ru/library/bogoslugenie-ukazaniya/47-diomidov.html) про богослужение в День Св. Троицы сказано: "Во время прокимна ключарь подает архиерею букет цветов, а сослужащим подносит на блюде иподиакон". Текст датирован 1915 г...
Благодарю комментаторов, в особенности Виталия Койсина, Энсхеде, за присланные ссылки. Да, мне придется взять назад слова, сказанные в предыдущем комментарии. Солдатам действительно дарили цветы. Правда это было "общественное" поздравление, но и примеры личных поздравлений с цветами, наверное, тоже можно найти. Женщины в XX веке, по-видимому, дарили цветы по поводу всякой радости и праздника кому угодно. Но попробуйте в светском обиходе найти прецеденты дарения цветов мужчиною мужчине (артистическую сферу исключить). Интересно проследить происхождение этого этико-факта.
Очень интересна ссылка про св. Иоанна Кронштадского. Но это все таки опять XX век, а вот найти бы в XIX... Конечно, цветы собирали и дарили (хотя цветочного бизнеса, подобного современному, конечно не было), но насколько это было типичным для того времени. Не было ли это просто некоторым исключением? Новаторством?
Про праздник Св. Троицы - ссылаться нужно, опять-таки не на источники XX в., а, например, на статью Успенского Н. Д. (Чин Всенощного Бдения) или на Обиходники Голубцова, где описано, как в XVII в. украшали на Руси на Троицу храмы зеленью (на Вербное - вербами, на Рождество - посмотрите сами). Но это была прерогатива только этого праздника (и недели после - до отдания). Причем цветы в данном случае воспринимались лишь как "разновидность зелени" и не имели какой-то собственной символики.
Да, и конечно, вопрос символики. Ведь в Церкви все символично. В данном случае очевидно, что речь идет о рецепции светского символа. Каково происхождение этого символа? У меня есть гипотеза, которую на данный момент я не могу полноценно доказать. В моем понимании, цветы появились как символическое обозначение того, что в XVIII в. называлось "амуром" (наряду с мушками, например), и на практике имело весьма характерные последствия (отсюда дома для незаконнорожденных - проект Екатерины II). Если это так, то тогда понятно, откуда столь стойкое отторжение у староверов к подобной "символике" в Церкви.
Все-таки у Вас, о.Георгий, есть некоторое смешение тем:
корпоративность в церкви+ влияние различных культурных норм нового времени (корпоративность как одна из них), и - отсылка к средневековому культурному типу как нормативному, нормальному, особо близкому церкви. В первой теме - мы согласны. Но вот во второй - вряд ли. Не кажется ли Вам, что недоказанная посылка "отпадения" современной культуры делает последующие Ваши рассуждения весьма уязвимыми?
Я не думаю, что цветы в Церкви - это рецепция светского символа. По крайней мере началось это задолго до 18 в. и отнюдь не как рецепция "падшести мiра сего". Стоит только вспомнить икону Благовещения (дарение цветка!), икону Богородицы "Неувядаемый Цвет"... цветы в росписях как символ рая...
Ещё о символах (http://ikons.narod.ru/OPravoslavnoyIkone25.htm): "Возникновению данного образа ("Неувядаемый Цвет" - В.К.) предшествовали отдельные православные иконы Богоматери, в которых или Христос, или Богоматерь держат в руках цветок. Наиболее ранний образец такого рода - это икона св. Анны с Марией-ребенком, у Которой в руке белый цветок, явно символизирующий Христа (Музей Бенаки, Афины, XV в.). Известна икона Богоматери с Младенцем с цветком (Гос. исторический музей, XVI в.) Белорусская икона первой пол. XVII века 'Богоматерь с Младенцем", в которой Христос также держит цветок, отмечена еще одной важной деталью, которая станет характерной для иконографии "Неувядаемого Цвета", - на головах Богоматери и Христа изображены царские венцы. На появление этих деталей, не характерных для православной иконописи, повлияла западная иконография, издавна обильно использующая различные атрибуты и символы, в частности, цветы и царские венцы".
Уважаемый Виталий, икона Неувядаемый цвет позднего происхождения, появилась под влиянием западной иконографии (написано в Вики). В православной иконографии Благовещения нет и никогда не было цветка - только в западной, да и то поздней. А насчет цветов при изображении рая - приведите примеры конкретных средневековых изображений. В орнаментах цветы, наряду с растительностью и фруктами, конечно, присутствуют. И только. На иконе Благоразумного разбойника, насколько я помню, изображены деревья, а не цветы. В Библии тоже цветы при описании Рая не упоминаются.
Уважаемый отец Георгий! Да, эта икона - относительно позднего происхождения. Однако, согласитесь, 16-17 вв. были раньше 18-го с его "амурами". И я думаю, что и позже на Западе отнюдь не все цветы символизировали "амур", а только некоторые.
Довольно древний пример (http://www.pravoslavie.ru/jurnal/060406140841.htm), связанный с раем: изображение на кафедре архиеп. Равенны (5 в.): "За троном Богоматери изображен огороженный сад с деревьями и цветами, являющийся образом библейского "вертограда заключенного" (3Цар.10:18), понимаемого как указание на райскую символику".
Уважаемый Виталий, икона Неувядаемый цвет появилась на Афоне - не в России - предположительно (образов этого времени не сохранилось) в 17 в. (а вовсе не в 16). Это явно плод западного влияния. На Западе секуляризация произошла много раньше. Ответом на западную секуляризацию на Востоке, по-моему, стало исихастское движение - впрочем, это отдельная история. Я же говоря о 18 веке, говорю, конечно, о Руси. Для Руси цветы в 18 веке появились как светский символ западного происхождения (масонские ложи, например, назывались "цветочными" именами). Вполне возможно, что с Запада непосредственно была воспринята и церковно-цветочная символика, к тому времени там уже сформировавшаяся. В этом случае вина за "нечистоплотное рецептирование" лежит уже не на русских изографах и церковных церемониймейстерах, а на западных. Но сути дела это не меняет: символ был взят из светского обихода и рецептирован в церковный.
В Вашей сноске, к сожалению, есть только описание синайской фрески (12 в., кстати, а не 5) с "садом с деревьями и цветами" - изображение отсутствует. Что имел в виду описатель-искусствовед в данном случае - непонятно. Вероятнее всего, это характерная для средневековья райская символика: цветущие деревья, а вовсе не "деревья и цветы". Это принципиально иной образ, и он, конечно, присутствует в восточной иконографии. Но невозможно связать напрямую этот символ с цветами на позднейших иконах Благовещения и иных, а также с церковно-этикетными цветами, хотя аллюзии, конечно, возникают. Возникает т.н. "вторичная семантика", рецептированный образ получает новый символический смысл, часто искусственно привязываемый к какому-нибудь древнему символу (так, например, произошло с митрой, появившейся в 17 в.).
Отец Георгий, у Вас прямо по той призказке: "тётинька, дайте напиться, а то так голодно, что переночевать негде" :-) То Вы просите доказательства просто из Синодального времени, то потом из 19 в., то уже раньше 18-го, то теперь и 17-го мало:-)
Хорошо, посмотрите мою цитату от 23 мая (наверное, Вы её не увидели, т.к. она почему-то появилась позже Вашего ответа). Там есть про 15-й в. Уже ожидаю от Вас вопроса про более ранние времена и заранее приготовил меткую цитатку (http://pravoslavie.ru/put/1456.htm) :-)
"О рае также напоминали изображенные на стенах храма херувимы, пальмы и цветы (3Цар.6:18, 29,32,35)... "Соломон сделал резных херувимов и пальмы, и распускающиеся цветы и обложил золотом; покрыл золотом и херувимов и пальмы… И вырезал херувимов и пальмы и распускающиеся цветы и обложил золотом по резьбе" (3Цар.6:32,35);
Древние символы рая унаследованы христианским церковным искусством... Православная иконография включает райские пальмы, цветы и растительные орнаменты, ибо "праведник цветет, как пальма, возвышается, подобно кедру на Ливане. Насажденные в доме Господнем, они цветут во дворах Бога нашего" (Пс.91:13-14). Ветхозаветные описания изображений ангелов, пальм и цветов можно сопоставить, например, с византийскими мозаиками базилики святого Аполлинария Нуово в Равенне (VI в.), представляющими процессии мучеников и мучениц в райском саду. Зеленые луга под ногами святых усеяны цветами лилий..."
О чем свидетельствует этотумилительный диалог о цветах, к которому свелось обсуждение статьи?
О том, что братьям-священникам, которых автор приглашал к дискуссии, не близко его определение «корпоративности» : // Итак, определим корпоративность как внутренний закон бытования (не бытия!) Церкви в определенный период, … //
И чем плохо общепринятое определение?Корпоративность - преданность интересам корпорации (словарь Ушакова).
Среди синонимов слова «корпорация» (лат. сorporatio - объединение) - общество, содружество, группа, братство, товарищество, сословие, союз, гильдия. То есть, совсем иной ракурс восприятия корпорации, чем в статье, несмотря на подмеченные автором негативы.
О подношении цветов.
Если Иван Иваныч подарит на день рождения Ивану Никифоровичу цветы, будет странно - почему не бутылку Hennessy?
Но если Ваше Высокопреподобие поднесет на тезоименитство Его Высокопреосвященству, который в Ангельском чине, бутылку Hennessy, будет странно – почему не цветы (или, например, ветви оливы, смоковницы с плодами). Тем более, что прикладываться к благословляющей длани с бутылкой (роялем, газонокосилкой и т.п.) в руках не очень удобно.
Очень жалко, что вместо ожидаемой серьезной дискуссии разговор свелся к обсуждению частностей. Раз уж такое место тут заняли цветы, не могу не поделиться личным опытом, состоящим в том, что ни в одной европейской стране дарение цветов не занимает такого места в повседневной жизни людей, как в России. Категорически могу это утверждать о моей родной Венгрии. В Германии мне приходилось сталкиваться даже с некоторым удивлением, когда я дарил цветы. Не бывал в Британии, но в страноведческих книгах встречал прямые указания на то, что этот обычай там не имеет сопоставимого с Россией распространения. Вообще мне кажется, - настаивать не буду, - что такое повальное увлечение цветодарением, которое сейчас наблюдается в России, имеет советские корни, а в ельцинские годы даже усилилось (то же мы видим применительно к празднованию 8 марта).
Кроме того, мне хочется сказать, что как и М.Ю.Бурмистрова, меня несколько настораживает это выдвижение на первый план средневековой культуры в качестве некой нормы церковности (это было и в знаменитой статье о. Георгия о скверне). Как преподаватель Нового Завета считаю себя просто обязанным напомнить о том, что существует значительнейший пласт досредневековой христианской культуры, который ввиду своей представленности в Св. Писании и творениях ранних отцов Церкви, казалось бы, должен оказывать определяющее влияние на жизнь современных христиан. Почему это игнорируется, в толк не возьму.
Ну, и в заключении опять хочу выразить сожаление, что интересная и содержательная статья не обсуждается с той степенью интенсивности и заинтересованности, которой не без основания можно было бы ожидать. Сам я человек слишком маленький, - идиот, в античном смысле слова, - чтобы по главному вопросу статьи "сметь свое суждение иметь".
Вы правы, статья, к сожалению, практически не обсуждается – а я надеялся на обсуждение.
Конечно, под корпоративностью можно понимать что угодно, в это понятие можно вложить как негатив, так и позитив. Смысловую парадигму понятия «церковная корпоративность» я позаимствовал из дискуссии на Соборе 1917 г. (описание см.: Епископ Иларион (Алфеев). Таинство веры. Введение в православное догматическое богословие. Глава XI. Жизнь будущего века. Молитва за умерших). Можно не согласиться с введением этого сравнительно нового термина, с тем смысловым наполнением, которое я в него влагаю. Но это уже спор о терминологии: вполне возможно круг описываемых мною явлений назвать иначе. Речь идет об «оппозиции соборности».
Почему обязательно Hennessy? «Культура подарков» в Церкви в обозримом прошлом была достаточно развитой. В 17 в.. напр., обходились и без цветов, и без Hennessy. Посмотрите на списки подарков, которые греки привозили в Москву. А подарки, с которыми их отпускали? Дарить умели! Я не знаю, о чем говорит умение дарить подарки. Во всяком случае, не об эгоизме. О духовной наполненности, просто о «вкультуренности», об этической посвященности, эстетическом вкусе, или наоборот, о превалировании внешнего над внутренним, о пресловутой барочной синтаксичности? Но факт, что мы эту культуру утеряли, вот и выбираем между цветами, Hennessy и микроволновкой.
Виталий, нашу с Вами дискуссию критикуют, и вполне правомерно. Так что давайте ее прервем. Вы верно подметили мою прагматическую заинтересованность – в надежде «поживиться» фактами. Отчасти эта надежда оправдалась благодаря Вам. Эх, еще бы что-нибудь из церковного и светского этикета 18-19 в. – о цветах (раз уж начали о цветах)!
Уважаемый о.Георгий, не обижаясь на Ваше "провокационные от нас вопросы", обещаю, что в ближайшее время на Ваше:
"в надежде «поживиться» фактами. Отчасти эта надежда оправдалась благодаря Вам. Эх, еще бы что-нибудь из церковного и светского этикета 18-19 в. – о цветах (раз уж начали о цветах)!"
- будет "чем поживиться" и кстати даже здесь, на Богослов.ру, если даст Бог, но увы, не из церковной жизни 19 века, но минувшего двадцатого. А конкретно будет кое-что касательно 1923 г., когда Св.Патриарха Тихона выпустили из пленения во внутренней тюрьме Лубянки, и было буквально (совр.) целое море цветов (от корпорации пастырей и верующих).
Прот. Г. Крылову. Тема публикации во многом новаторская, заявочная: корпоративность. А что бы сам автор подразумевал под обсуждением собственно "статьи"? Примерный диапазон вопросов?
Отвечаю Андрею Брониславовичу. Что бы мне хотелось обсудить? Несомненно, не только «цветочную» и «этико-женскую» темы. Это сугубо культурологические аспекты. И не о плохих начальниках и коррупционности – из-за тенденциозности и «желтизны» этой тематики.
Мне бы хотелось поговорить о социологических признаках корпоративности. Прежде всего о взаимоотношениях внутри церковных субкорпораций и между ними (клирики и архиереи). О современных принципах организации этих субкорпораций, о послушании, смирении и церковной дисциплине. Мне кажется – это болевые точки для нас, клириков. Но почему-то эти вопросы предпочитают тактично замалчивать, дескать «сведущий поймет». О доносничестве (как, когда, кому и на кого!). О современном искаженном понятии чести в священнической среде. Или, вот еще, конкретный пример «корпоративной этики». Сравнительно недавно меня «с пристрастием» спрашивал один из московских церковноначальников (по навету весьма непопулярного в Москве священника): Правда ли, что я когда-то говорил (! sic) что благословение духовника превыше благословения архиерея? Вам интересно, как я ответил на этот вопрос? Как на него следовало ответить?
Где, в какой области и в какой мере в церковном бытии допустима (необходима) тайна? Как найти баланс между скрытостью и открытостью? В какой мере то и другое содействует миссии?
Впрочем, и в культурологии много интересного и недосказанного. Давайте поговорим о конкретных иллюстрациях барочности в современной культуре. О внутрикорпоративной барочной этике. Я привел два конкретных примера: современный протокол поздравлений и организация праздничных трапез. Вспоминаю попытки одного известного архиерея организовать архиерейскую трапезу по-средневековому, по-уставному, с колокольчиком (Спаси его, Господи!). Вспоминаю и другое: патриаршьи трапезы лет этак десять назад. Может быть, я что-нибудь не понимаю? Но когда человек этак восемь архиереев и протоиереев по очереди встают и говорят тосты приблизительно одинакового содержания: Только Вашими молитвами, Ваше святейшество, мы еще и живы! И многая лета, конечно. Это нормально? Это, конечно, протокол. Среди говоривших было немало людей, в духовности которых я не сомневался. Да и в духовности патриарха Алексия, извините, тоже. Но откуда такой протокол? Этот «барочный» протокол годился, может быть, для 18 века… Но сейчас? В особенности для внешних, светских? Конечно, это символика. Но только символика барочного типа. Для «внутрикорпоративного использования» она годится. И только! Но даже и внутри Церкви: скажите, если человеку (пусть даже патриарху) по десятку раз на дню повторять, какой он хороший? Какую духовную пользу получит он? А мы? Но ведь по такому протоколу устраиваются (или устраивались в недавнем прошлом) почти все архиерейские (и протоиерейские) трапезы.
Для сравнения готов привести средневековый подход – правда, богослужебный. В дореформенном богослужении архиерейская фраза «простите мя грешного» и архиерейское многолетие соотносятся в пропорции приблизительно 10 к 1 (на десять прощений одно многолетие). А в Древней Церкви… Но это очень далеко, и ощутить ту этику – если не невозможно, то непросто (вот почему я предпочитаю «лазить» в средневековье). По моему, барочная этика в принципе содействует корпоративности и замкнутости. Не согласны?
Ну и дальше по содержанию. Корпоративная идеология. Корпоративная мифология (впору этнографам изучать). И наконец главное. Как избавиться от корпоративности и субкорпоративности на «отдельно взятом приходе» или в «отдельно взятой душе»? Один знакомый священник говорил своим чадам-мирянам: Как вам повезло, что вы по ту сторону иконостаса… Это так! Но почему так? И что сделать, чтобы было не так. Чтобы можно было разрушить «иконостас»…
Я понял. Если интересно моё мнение, то на корпоративность в Церкви нужно смотреть, в основном, как на функцию, обратную осознанию святости Церкви и смысла служения христианина. Чем больше первого, тем больше второго, и наоборот. Поэтому интересна положительная социология: люди, которым тем или иным образом удалось удержаться от упомянутых Вами изъянов корпоративности. Иначе, получится ещё один Ярбух фюр патологик унд психоаналитик. Или то, что Зигмунт Бауман в, по-моему, "Мыслить социологически" называет фантомной социологией. Но поскольку существует такая вещь, как магия корпоративности или обаяние корпоративности, то, очевидно, должна развиваться некоторая умеренная пропедевтическая критика, обаяние или магию устраняющая.
Но ни в коем случае, не приведи Бог, не критика с целью очищения корпоративности или построения положительной корпоративности как отдельного вида деятельности. Собственно, как ведёт себя и выглядит положительная корпорация, нет никакого секрета. Это кристально чистые, правильные, честные, ответственные персонажи наподобие Гуго Пекторалиса или инженера Фермора, согласно действующие вместе. ) Только наверняка будет в данной картинке что-то натянутое и нас не устраивающее. "Ангельский клуб", как изволил выразиться один популярный московский протоиерей (по отношению к одной общинной субкорпорации). То, что побуждает наших попов делать выбор лучше в пользу дедовщины и неформальных вечеринок с подношениями.
Андрей Брониславович, не опечатка ли у Вас? Не хотели ли Вы написать "чем больше первого, тем МЕНЬШЕ второго"? По смыслу Ваших рассуждений вроде так получается.
Антону Небольсину: да, да, конечно, Вы правы.
С некоторым запозданием прочитал весьма интересную статью о. Георгия.
Мне кажется, что статья ставит важную тему, хотя эта тема может дальше (и сам о. Георгий это предлагает) развиваться более сложно и нюансировано. Этому отчасти мешает тот факт, что понятие "корпоративности" в статье наделяется отрицательной оценочной нагрузкой. Обязательно ли это? Плохо ли то, что Церковь мыслит себя как корпорацию? Может быть плохо то, что Церковь плохо, т.е. недостаточно ясно и отчетливо, мыслит себя как корпорацию? Или то, что она мыслит себя как плохую корпорацию?
Мне кажется, о. Георгий поднял важную тему, которую отчасти в свое время затрагивал Н.А. Бердяев: тему "социоморфизма" в религиозном сознании. Может ли Церковь, будучи сообществом, избежать этого явления в своем понимании самой себя? Вряд ли. В римские времена Церковь мыслила (точнее, воспринимала, т.к. эти моменты вряд ли продумывались систематически и последовательно, скорее, это было восприятие на уровне "само собой разумеющегося", "непреднамеренного") себя как "коллегию", в Средние века - как феод, с соответствующими отношениями вассалитета, в Новое время - как корпорацию или как "религиозную организацию".
Представляла ли она себе себя как именно Церковь? Где, когда и что это значит? Каким содержанием должен быть наполнен соответствующий член "Символа веры"? А может быть все эти реинтерпретации отчасти не-обходимы, отчасти вполне возможны и допустимы, а отчасти - запретны?
Спасибо о. Георгию за интересную постановку вопроса.
Автор определяет корпоративность «как внутренний закон бытования (не бытия!) Церкви в определенный период, определяющий взаимоотношения между членами Церкви, а также, соответственно, некоторые внутренние качества самих членов, определяющие в какой-то части их мировоззрение».
Хотелось бы, на богословском портале, видеть определение проблемы именно с богословской точки зрения. Что говорит о таком явлении, как «корпоративность», Св. Писание и Св. Предание? Не должны ли быть корпоративным законом евангельские слова: «Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься» (Мк. 10:39)?
Может быть, все другие «приметы» корпоративности, которые приводит автор, есть всего лишь частные девиации, особенности отдельных личностей (групп)?