- Публицистика
Ночное бдение
Опубликовано: 04 января 2014
Автор
После вечерней службы все разошлись. Температура – 0°. Слякоть, липкая московская дымка. Что в ней намешано? Бензин, полузамерзшая вода, подколесная грязь, плевки редких полупьяных гуляк... Отвратительно. Шлепая растоптанными ботинками – иду в наш маленький временный храм на ночное бдение. Не будет почти никого, кроме меня и знаменного хора. Хор – это громко сказано. Головщик, да три-четыре подпевальщика… Маленькая общинка единоверцев. Ну разве еще пяток прихожан заглянут – не больше. Ночью всем охота спать: ноги болят, глаза закрываются (за рабочую неделю устали!). Мы закроем двери и одни будем делать свое никому не понятное дело – не торопясь, без спешки, добротно. Дело, важнее которого ничего в этом мире нет.
Светят только лампады перед иконами – темно. Сакральный уют. Скоро начнется служба, мы вступим в совсем иное измерение, в параллельный мир. Исчезнут огни высоток за окнами, шум машин и гудки с улицы. Мы окунаемся в богослужение, в славословие и покаяние. Я к тому же еще и в одиночество – в алтаре один. Одиночество, как я ждал тебя! Я хочу пить тебя вечно, я не хочу выходить из тебя! Я хочу окунуться в тебя, плыть бесконечно по твоим морям… Невыносимо – осквернить тебя праздным словом и праздным делом, даже праздным жестом… Я – и Бог. И никто, и ничто не мешает! Мне не верится в реальность этого счастья.
Ну разве такое возможно на обычной службе, которая представляет из себя обычно «бег с препятствиями»? Ведь там все нужно успеть к сроку, всем угодить, не «засыпаться». Просфорки, помазание, исповедь… Громко, ярко, умно, празднично! Театрально! А здесь нет никаких сроков – ночь бесконечна. И никакой программы, видимой цели – и можно просто брести, пиная ногами упавшие осенние листья… Нет никаких новостей, нет динамики, перемен. Никто за тобой не смотрит, тебя не оценивает, никому ты не нужен. Здесь тебя как бы нет, ты не деятель – лишь соглядатай. Тайком подглядываешь за жизнью Ангелов… Здесь наверняка все успеешь – успеешь вдуматься, вчувствоваться, влиться…
Первое, с чего начинаешь – отложить суету. С усилием вырвать себя из суеты. Нажать на педаль – затормозить. Потому что богослужебное время совсем иное. Оно неторопливо. Оно как бы и не время вовсе. В него не войдешь, если не отложишь «житейскую печаль», попечение, заботы, тревоги, помыслы. Это очень непросто. Для этого нужно возненавидеть мир. И возлюбить Бога. Снять с себя суету, как грязную одежду. И дальше, неторопливо, шажок за шажком – в богослужебный быт. Шаг во вневременность… И в духовную невменяемость (недавно наткнулся у Розанова: Сущность молитвы заключается в признании глубокого своего бессилия, глубокой ограниченности. Молитва – где "я не могу"; где "я могу" – нет молитвы).
И в то же время это очень просто. Здорово! Не нужно долги отдавать, не нужно деньги искать, конфликты разруливать… Нет ничего, все исчезло: я не глава многодетной семьи, не благочинный, не настоятель строящегося храма… Есть лишь полный негодяй и грешник наедине с Богом.
И дальше по программе: нужно собраться. Сразу, конечно, не получится – нужно усилие, нужна жертва (молитва – без мыслей, значит – без интеллекта, без накопленного богатства – оставить, выбросить его, оказаться в первозданной нищете). Все мысли и все чувства – в слова молитвы. Благо, поют неспешно и понятно. И плюс к этому – краткая молитовка по лестовке. Ступенька за ступенькой по лестнице. Сквозь эту молитву и нужно смотреть на жизнь, сквозь нее – жить. Это – дыхание жизни, ее сердцебиение. Вдох – выдох, вдох – выдох… КириеИсуХристе – елеисонми. Богослужебный текст – вхождение в великие тайны Бога. Тайны, сокрытые от всех. И нужно-то только разгадать смысл слов! Водить по словам душою – это школа. Учиться, хотя бы начать учиться в этой школе у святых – учиться славословию и покаянию.
Электрический свет – для торжественных общих служб, где гремит партес, в храме не протолкнуться, свечи гнутся и оплывают от жары… Электрический свет отвратителен, мерзок – мы его уничтожим! Вроде как – свет должен быть внутри. А снаружи видно и при свечке. Да и смотреть-то особо не на что – празднозрение мешает молитве. В алтаре тихонько зажигаю лампады – не все, только некоторые. На седмисвещнике – три, одну на жертвеннике, и наверху – у рублевской Троицы (всего пять, значит). Так нужно по Уставу. В общем – Божественный Мрак.
В темноте краснеет уголек. Кинуть ладан – и пребывать в благоухании. Православие? На Западе веру «думают». На Востоке – ощущают и обоняют (прп. Иоанникий, к примеру, по запаху определял, какой страстью обуреваем пришедший к нему). Вера – не интеллектуальный навык. А что же тогда? Как же это «наше» объяснить? Тут всего понамешано… И физиологии, между прочим, тоже. Это ощущение предстояния. Это бытие в предстоянии. Это погружение в бого-служение. Погрузить себя всего без остатка: душу, тело, ум… Поэтому на Западе богослужение мгновенно. В России – бесконечно.
Всенощная начинается с каждения во мраке. И в молчании. Это – творение мира. Это – райское бытие. Затем: «Возстаните». И снова тишина. Только кадило позвякивает. Вставать – некому.
Молчание… В богослужении очень много молчания (я имею в виду – в том идеальном богослужении – а не в современном городском, где все паузы пошло заполнены). Богослужение – и есть молчание. Трепет перед величием Божиим (невольно вспоминаются молчаливые всенощные исихастов). И слова на богослужении нужно произносить, как бы продолжая молчать. Потому что слова, по большому счету – не наши. Мы лишь вторим ангелам. Мы молчим – говорит Бог!
«Слава Святей…»; «Придѣте поклонимся…». Головщик «низким гласом» негромко запевает псалом. Чтец читает на погласицу. Медленно, не торопясь (в молитвах перед литургией упомянут такой грех – быстроглаголание). Хор – припев (точнее – «припел»). Завертелось, закружилось… Наконец-то! Дождался! Тихий праздник. Наш праздник.
«Блажен муж» поют целую вечность. На Возвахах становится светлее – по чину зажигаем светильники. Передо мной кланяется в землю (на подрушник) свещеносец с полуфелонью на плече – благословляю. Свеча плывет по храму. Фелонь длинный, опущен – в пол. Открываем врата – двери в другую жизнь.
Служба – как цепочка, такие «странные» (для странников) четки. Вместо бусин – символы. Величественная, таинственная и непонятная система. Как почки на дереве – раскрываются с тихим хрустом, когда приходит черед. И расцветают – иногда. Все прикровенно. Приоткрывается дверь. Только прильнешь к щелочке – посмотреть, как там у них. Глядь – щелочка захлопнулась. Не любопытствуй! Как в рассказе об одном (современном, по-моему) подвижнике. Шел куда-то в горы, нашел калиточку в заборе. Открыл – там Ангелы служат, Престол, небесное пение… Обернулся Ангел, и захлопнул калитку – чуть нос не прищемил. А так хотелось посмотреть!
«Премудрость, прости. Свете тихий…» – запеваю. Ну это, может, в Византии или в современной Греции – тихий закатный свет (представим их панигир, бдение). А у нас уже треть суток прошла после захода солнца – Россия, зима. Денёк промелькнет мгновенно, а ночь – бесконечна. О, эта бесконечная русская ночь! Сон, который, надеюсь, закончится пробуждением.
В конце вечерни «плюхаюсь» на скамеечку: зазвонная статья (уставное чтение). Златоуст: по завтрашнему Евангелию. Время слушать и размышлять – не торопясь. Время безвременья. А какие замечательные истории в Прологе? А великопостные чтения, из Ефрема, из Луга духовного? Почему о них забыли, почему отменили в «дневном» литургическом быте? Изгнали из жизни отцов-старцев с их неземной мудростью.
И мне не верится – неужели мне дано такое счастье: отрешиться от всего? Конечно, возвращаться будет неизреченно больно. Но ничего… Будем ждать повторения.
А затем снова темнота: эксапсалмы. Стоять и трепетать (не шевелиться!) – как свечи. И впереди будет псалтырь, и опять уставные чтения, и Полиелеос. И Евангелие – в алтаре, как в Гробе Господнем. Будем целовать его, с поклонами в землю. А пришедшие новички – сонно присматриваться к незнакомому старому чину.
Ну вот и закончилось нескончаемое. Отпуст, исходные поклоны. Как там, у Розанова: …опускается… занавес.– Представление окончилось. Публика встала.– Пора одевать шубы и возращаться домой. Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось.
Я выхожу из храма на крыльцо. Останавливаюсь на крыльце – пораженный! Метель! За крыльцом – пустота. Исчезли многоэтажки, автомобили, фонари… Ни шуб, ни домов… Все исчезло за белым занавесом. Вгляделся – передо мною лес. Вековые сосны и ели, декабрьский мороз. Вокруг – холмы, внизу – замерзшая река. Наверно, Москва-река? Намело сугробы – не пройти. За мною жмется «братия святаго храма сего» – клирос, плечом к плечу. Вокруг – никого. Мы – одни во Вселенной, заметаемые метелью, в ожидании скорого рассвета… СЛАВА ПОКАЗАВШЕМУ НАМ СВЕТ!
Итак, весь этот обманчивый мир – видимость. Единственной реальностью, реальностью неизменной, вечной, является богослужение. В этой реальности нужно жить. На нее опираться. Все остальное – мираж, иллюзия. Дунь ветер – и рассеется… Наверное, именно так воспринимали этот мир в средневековье монахи. Вся Вселенная – их храм, Кириакон; вся жизнь – тут. А вовне – прелесть (как там у Гессе – майя, пузыри на воде…). Вот что такое – богослужебное мировосприятие. Мир воспринимается сквозь богослужение. Это и есть трезвение: объективный взгляд на реальность. Вот она, реальность – здесь: в руке кольцо от кадила, на шее епитрахиль; перед глазами – Троица.
…Он больше не покидал леса.
Комментарии (27)
Хороший рассказ, спасибо! Единственно, про "Запад" сказано слишком обобщающе и идеологично. Традиция "долгой" молитвы есть и там.
Все бы хорошо, вот только обилие цитат из В.Розанова и Г.Гессе немного смущает. Думается, с такими «людьми лунного света» (пусть и в качестве лишь попутчиков, а не проводников, как Вергилий – у Данте) можно и не в тот «параллельный мир» попасть. Конечно, самому уважаемому автору это не грозит, однако зачем же других (не столь крепко на ногах духа стоящих) в искушение вводить? «Иллюзия, мираж мира, майя» (если именно по Гессе) носят скорее гностический характер. Все-таки цитаты из упомянутых в рассказе «отцов-старцев» были бы здесь более уместны. Постоянное же поминание Розанова в описываемой атмосфере заставляет вспомнить другие «всенощные» с его участием: «В мае 1905 года к Василию Розанову приехали друзья “с предложением всем завтра сойтись на собрание у Минского на квартире, с целью моления и некой жертвы кровной, то есть кровопускания <…> решено произвести собранье, где бы Богу послужили, порадели, каждый по пониманию своему, но “вкупе”; тут надежда получить то религиозное искомое в совокупном собрании, чего не могут получить в одиночном пребывании. Собраться решено в полуночи <…> и производить ритмические движения, для возбуждения религиозного состояния. Ритмические движения, танцы, кружение, наконец, особого рода мистические символические телорасположения <…> Присутствовали Вячеслав Иванов, Бердяев, Ремизов, Венгеров, Минский (все — с женами), Розанов с падчерицей, Мария Добролюбова, Сологуб... Главные лица и исполнители художественно-исторического действия, которое вошло в литературу под названием Серебряного века. Гости сидели на полу, погасив огни. “Потом стали кружиться”, — сообщал Е. Иванов, подчеркивая ключевое слово. “Кружились — вышел в общем котильон. Потом Вячеслав Иванов (“только благодаря ему все могло удержаться”) поставил посреди комнаты “жертву”, добровольно вызвавшегося на эту роль музыканта С. Этот С. был, как подробно и со значением писал Е. Иванов, “блондин-еврей, красивый, некрещеный”. Он был “сораспят”, что заключалось “в символическом пригвождении рук, ног”. После некоей имитации крестных мук “(Вячеслав) Иванов с женой разрезали ему жилу под ладонью у пульса, и кровь в чашу...” (в другом варианте “прирезал руку до крови”). Кровь музыканта смешали с вином и выпили, обнося чашу по кругу; закончилось все “братским целованием”. Такие собрания, сообщал Е. Иванов, “будут повторяться”. В переписке современников о случившемся говорится именно как о “радении”; Е. Иванов употреблял глагол “порадеть”. В этом эксперименте воспроизводилось хлыстовское радение, в котором видели новое воплощение дионисийской мистерии; на это указывает как употребление термина “радение”, так и подражания элементам этого ритуала — кружение, жертвоприношение, общее целование.<…> Это был вихрь и готовность на всякие опыты (Ремизов, Блок, Кузмин). Собрались для мистерии. На всякий случай надели рубашки мягкие. Сели — на квартире Минского; ничего не вышло. Поужинали, выпили вина и стали причащаться кровью одной еврейки. Розанов перекрестился и выпил. Уговаривал ее раздеться и посадить под стол, а сам предлагал раздеться и быть на столе. Причащаясь, крестился. Конечно, каждый про себя нес в собрание свой смешок (писательский) и этим для будущего гарантировал себя от насмешек: “сделаю, попробую, а потом забуду”» (Эткинд А. Хлыст. Часть 1).
Если цель рассказа была показать благодатную «равночестность» богослужения по старому обряду (или даже превосходство последнего, потому что некоторое противопоставление «обычной» рутинной службе имеет место), то проходящие через все повествование аллюзии из автора, имевшего описанный опыт «богослужения», явно противоречит этой цели, невольно бросая досадные тени на единоверческое ночное бдение, само по себе, нет сомнения, равночестное ортодоксальному.
Во-первых - не было у этого рассказа никакой цели. Это не богословская статья - это художественное произведение (помесь рассказа с эссе). Ну никто и никогда не вставлял в художественные произведения цитаты свв. отцов... Наши сверхправославные конечно все могут. Можно "отправославить" Достоевского, Хомякова, митр. Антония... Напишите сами, Александр Вячеславович, парочку романов - предельно догматически выдержанных, с цитатами из свв. отцов. И если хоть несколько человек дочитают их до конца - я сниму перед Вами шапку (точнее - свою дырявую скуфью). А то статьи Ваши - сомневаюсь чтобы кто-нибудь до конца дочитал. Конечно - в них все предельно правильно. Но как это - у очень плохого автора сказано? Но их вчера я вслух прочел, и в клетке сдохла канарейка...
Ну хорошо, художественную прозу читать (а тем более писать) - неправославно (вспоминаю собственные убеждения лет этак двадцать пять назад)! Тогда вступает в силу второй аргумент. Во-вторых, это текст внешней, отчасти миссионерской направленности. А в подобных текстах всегда использовались цитаты авторов, авторитетных у внешних. Тексты языческих авторов (по сравнению с проделками которых "шалости" В. Розанова - розовые цветочки) использовались многими христианскими авторами - и ап. Палом, к примеру, и капподокийцами... Я, конечно, понимаю, что их (последних) "отправославить" Вам тоже под силу. Чтож - приступайте.
И последнее. Василий Васильевич прожил довольно паршивую жизнь. И нагрешил порядком (что у ж говорить о Гессе...). И мерзостей о нем много можно опубликовать - для современного придирчивого православного взгляда. Как, впрочем, и все мы (кроме Вас, конечно, Александр Вячеславович). Но и хорошее у этих авторов тоже есть. И мне знакомы люди, которых к православию привело вдохновение после прочтения их произведений... Да вменит им это Господь на Суде своем! И я радуюсь, что на этом Суде не Вы, Александр Вячеславович, будете судьей...
А так... стоило чуть ущемить авторское самолюбие - и куда вся "духовность" подевалась?
С замечанием про авторское самолюбие соглашусь. Оно у меня - увы - действительно есть.
Благодарю Вас, Феодор. Вы один из немногих, кто сразу меня поддержал... что называется, в трудную минуту. Такое не забывается.
Замечательное эссе (скорее даже стихотворение в прозе) опубликовала редакция богослов.ру, за что многие благодарения ей и, конечно, автору - протоиерею Георгию Крылову.
Настоящее, живое религиозное переживание передано с удивительным художественным тактом и редкой деликатностью. Описание вызывает "эффект присутствия" - правда, на ночных единоверческих службах мне не доводилось бывать, и потому мои ассоциации ("новообрядные") - это великопостные богослужения, особенно мефимоны и службы начала Страстной Седмицы.
Пожелаю отцу Георгию и дальше преумножать данные ему таланты - во Славу Божию!
Страстность, бесспорно, присутствует и в комментарях оппонента (Александра), и в ответах о. Георгия, что, к сожалению, несколько уводит дискуссию от обсуждаемого предмета. Тем не менее, я в основном согласен с автором статьи (или, лучше, рассказа, который мне очень понравился) в том, что художественное произведение и богословская статья судятся по различным законам. В статье нет ничего о богословских взглядах Розанова или Гессе или об их влиянии на православное богословие и богослужение - есть лишь личные переживания определенной личности с упоминанием соответствующих личностных ассоциаций. Это и делает статью художественным произведением, а не богословским анализом, и это же делает не вполне уместными возражения на тему языческих мистерий с участием Розанова - они просто не на тему.
Хочется отметить, что впечатления от ночных богослужений в нашем неединоверческом байонском приходе во многом очень схожи с описанными о. Георгием, так что, вероятно, не только в единоверчестве дело (правда, оговорюсь, некоторые песнопения у нас поют знаменным или демественным распевом и по той же причине - торопиться некуда, недовольных не будет).
Вы совершенно верно заметили, отец Михаил, что суть дела заключается именно в единоверчестве как особенности верования отца Георгия. Я осторожно с этого начал, не будучи уверен, этим же хочу и закончить...
Если бы связь эссе отца Георгия с творчеством В.Розанова ограничивалась только цитированием последнего в повествовании о старообрядческой службе и единичными опытами «радения» Розанова (типичной «черной мессы», оккультного обряда, спиритической «евхаристии»), то все, что я сказал по этому поводу, было бы неуместной натяжкой. Но на самом деле связи религиозно-философской и творческой «элиты» серебряного века с раскольниками и сектантами носили гораздо более глубокий характер. В то время, а именно, после революции 1905 года, когда власть вынужденно была пойти на либеральные уступки беснующемуся обществу, все диссидентские и революционные силы, несмотря на все различия своих идеологий, объединялись в общей неприязни к монархии и Церкви. Эти «контакты третьего рода» и прежде, конечно, имели место (в частности, у Герцена с Достоевским, тоже чувствовавших в староверии родственный дух мятежа и прелести и не скрывавших симпатий), но здесь уже просто вылились в совместные проекты (в частности, издательские). Поэтому когда я столкнулся с широким присутствием Розанова в современном единоверческом сочинении, то сразу подумал, что, скорее всего, это «остаточное явление». С целью выяснения своей догадки, признаюсь, и затеял всю эту полемику, чтобы в откровенном разговоре вынудить отца Георгия показать, «как верует», действительно ли мы с ним едино веруем. И, вынужден констатировать, что он скорее подтвердил, чем рассеял мои сомнения, отказавшись признавать невозможность для христианина всего того, что позволял себе Розанов, всю жизнь открыто оскорблявший христианство, включая Самого Христа, в то время как отец Георгий предпочел закрыть на это глаза, ради «хорошего» в Розанове (которого там не больше, чем в сочинениях любого еретика, всегда перемежающего ложь с элементами истины, потому что кто же поведется на ложь, ничем «хорошим» не прикрытую).
Красиво сказано, Александр, да только бьет мимо цели. Где во всем рассказе хоть одна неправославная мысль? Сущность молитвы заключается в признании глубокого своего бессилия, глубокой ограниченности. Молитва – где "я не могу"; где "я могу" – нет молитвы. Что в этой цитате из того же Розанова противоречит святоотеческому учению? Где в рассказе Вы найдете про языческие мистерии, про декадентство и проч.?
Кроме того, отрицать художественное творчество - все равно что быть слоном в посудной лавке.
Да и с богословской точки зрения Ваша мысль совершенно абсурдна: единоверие - не раскол и не секта, а, напротив, более строгая форма православного богослужения, имеющая гораздо меньше гуманистических и страстных наслоений.
Я считаю само обращение богослова к трудам Розанова (неважно за вдохновением ли, за образами или за мыслями) априори пагубным, безотносительно к тому, что именно («хорошее» или нехорошее) из него используется и как бы православно не интерпретируется, потому что в Розанове-мыслителе все отравлено ядом лжи (даже «хорошее» - особенно). Например: «…Синод не есть религиозное учреждение, почти не есть, очень мало есть… Бог – личен, жив, свободен, – и от Бога и именем Божиим что-нибудь сказать Синод просто не может, не умеет, не имеет формы по отсутствию в самом нем "образа и подобия Божия"… Между тем Толстой, при полной наличности ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов, есть огромное религиозное явление, может быть – величайший феномен религиозной русской истории за 19-й век, хотя и искаженный. Но дуб, криво выросший, есть дуб, и не его судить механически-формальному учреждению… Даже бесы видели Иисуса и трепетали, но Синод вовсе не видел никакого Иисуса и похож на рожденных до Христа… не каждый отдельный член Синода судил Толстого от себя и за себя, а судило учреждение, которое ни на коллективные суждения, ни на коллективные решения помазания не имеет. Все это чувствовали, и все остались холодны к решению, безотчетно чувствуя, что в нем нет ни святости, ни религиозности…» (Об отлучении графа Л.Н.Толстого от Церкви). Я считаю эту ложь именно той степени приближенности к абсолютной, о которой сказано: «порождение ехиднино»… То есть ложь – эта сама сущность (дух) Розанова-сочинителя... Буквально «когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец». – «Синод не есть религиозное учреждение, ни видел ни Христа, ни именем Божиим что-нибудь сказать Синод просто не может», тогда как «Толстой при полной наличности ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов» (или сам Розанов, причащающийся непорочной иудейской крови или предлагающий обустроить в храмах «опочивальню» для новобрачных с «бассейном»), «есть огромное религиозное явление», то есть к «истинному» (нецерковному) Христу гораздо ближе и именем Божиим по праву говорит как органическое проявление (дуб) святейшей народной стихии. Поэтому, черпая из этого источника «вдохновение», всякий становится неизбежно лукавым по духу. Когда (в вопросах веры – особенно) вам говорят о том, что «речь идет о довольно непростых и глубоких вещах, для определения которых необходимо иметь тонкость душевную» (которую вы, разумеется, не имеете), и нельзя «все марать в черное и белое», потому что так «не заметить нюансов» (особенно таким профанам, как вы) и т.д. и т.п., вам нужно приготовиться к тому, что сейчас вам будут говорить неправду, причем именно черное выдавая за белое, а белое за черное. Ср.: «нравилось, когда я писал об "адогматизме христианства", т. е. об отрицании твердых, жестких, не уступчивых костей, линий в нем... Аплодировали. Но почему? Я-то думал через это мягкое, нежное, во все стороны подающееся христианство - указать возможность "спасти истину". Но аплодировалито мне не за это, я это видел: а - что это сокрушает догматическую церковь... » (Опавшие листья. Короб второй). Дело не в правильных или неправильных формах, но в духе, который в самой православной форме может быть антихристианским, «потому что сам сатана принимает вид Ангела света» (2Кор 11:14). К единоверию же (православному старообрядчеству) лично о. Георгия, в который раз уже повторяю, у меня нет никаких вопросов.
Что касается «слона в посудной лавке», то, во-первых, сердечно благодарю (так меня еще не называли), а во-вторых, меня утешает то, что я все-таки не одинок в таком воззрении: «Люди, одаренные по природе талантом, не понимают, для чего им дан дар, и некому объяснить им это. Зло в природе, особливо в человеке, так замаскировано, что болезненное наслаждение им очаровывает юного художника, и он предается лжи, прикрытой личиною истинного, со всею горячностию сердца. Когда уже истощатся силы и души и тела, тогда приходит разочарование, по большей части ощущаемое бессознательно и неопределительно» (как будто прямо о Розанове сказано, вообще о все русских декадентах без исключения). «Большая часть талантов стремились изобразить в роскоши страсти человеческие. Изображено певцами, изображено живописцами, изображено музыкою зло во всевозможном разнообразии. Талант человеческий, во всей своей силе и несчастной красоте, развился в изображении зла; в изображении добра он вообще слаб, бледен, натянут» (свт. Игнатий Брянчанинов. Христианский пастырь и христианский художник).
Зарекся спорить с Вами, но на эту законченную лабуду не могу не написать пары фраз. Про "родственный дух мятежа" и "неприязни к монархии" у староверов. А история с В.И. Кельсиевым? Хоть бы оговорились - ее же всякий школьник знает.
Ну хоть один факт "диссидентского и революционного настроя", а также "связи религиозно-философской и творческой «элиты» серебряного века с раскольниками" и ее "глубокого характера"?
Ср.: «…я предложил на Религиозно-Философских собраниях, чтобы новобрачным первое время после венчания предоставлено было оставаться там, где они и повенчались; потому что я читал у Андрея Печерского, как в прекрасной церемонии постригаемая в монашество девушка проводит в моленной (церковь старообрядческая) трое суток, и ей приносят туда еду и питье. "Чтó монахам – тó и семейным, равная честь и равный обряд" – моя мысль. Это – о провождении в священном месте нескольких суток новобрачия, суток трех, суток семи, – я повторил потом (передавая о предложении в Рел.-Фил. собрании) и в "Нов. Вр." Уединение вместо молитвы, при мерцающих образах, немногих зажженных лампадах, без людей, без посторонних, без чужих глаз, без чужих ушей... какие все это может родить думы, впечатления! И как бы эти переживания протянулись длинной полосой тихого религиозного света в начинающуюся и уже начавшуюся супружескую жизнь, – начавшуюся именно здесь, в Доме молитвы. <…> все это представил совершенно не так, как мне представлялось в тот поистине час ясновидения, когда я сказал предложенное. Мне представлялась ночь, и половина храма с открытым куполом, под звездами, среди которого подымаются небольшие деревца и цветы, посаженные в почву по дорожкам, откуда вынуты половицы пола и насыпана черная земля. Вот тут-то, среди цветов и дерев и под звездами, в природе и вместе с тем во храме, юные проводят неделю, две, три, четыре... <…> Они остаются здесь до ясно обозначившейся беременности. Здесь – и бассейн. Ведь в ветхозаветном храме был же бассейн для погружения священников и первосвященника, – "каменное море", утвержденное на спинах двенадцати изваянных быков. Почему эту подробность ветхозаветного культа не внести в наши церкви, где есть же ветхозаветный "занавес", где читаются "паремии", т. е. извлечения из ветхозаветных книг. И вообще со Священным Писанием Ветхого Завета у нас не разорвано. Да и в Новом Завете... Разве мы не читаем там, разве на богослужении нашем не возглашается: "Говорю вам, что Царствие Божие подобно Чертогу Брачному..." "Чертогу брачному"!! – конечно, это не в смысле танцующей вечеринки гостей, которая не отличается от всяких других вечеринок и к браку никакого отношения не имеет, а в смысле – комнаты двух новобрачных, в смысле их опочивальни» (Опавшие листья. Короб первый (1912г.). Это какая «половина жизни» Розанова: первая или вторая? И разве это не тот же «Пуси райт» («танцующая вечеринка гостей»), по сути, дикое непотребство в храме Божием?
Или: «Вся природа, конечно, и есть "совокупление вещей", "совокупность вещей". Так что "возлюбив пот" совокупления ее ipso (тем самым (лат.)) я возлюбил весь мир. И полюбил его не отвлеченно, но страстно. Господи, Язычник ли я? Господи, христианин ли я? Но я не хочу вражды, - о, не хочу, - ни к христианству, ни к язычеству. При этом противоречия не нужно примирять: а оставлять именно противоречиями, во всем их пламени и кусательности. Если Гегель заметил, что история все сглаживает, что уже не "язычество" и "христианство", а Renaissance, и не "революция" и "абсолютизм", а "конституционный строй", то он не увидел того, что это, собственно, усталая история, усталость в истории, а не "высший примиряющий принцип", отнюдь - не "истина". Какая же истина в беззубом льве, который, правда, не кусается, но и не доит. Нет: истина, конечно, в льве и корове, ягненке и волке, и - до конца от самого начала: в "альфе" вещей - Бог и Сатана. Но в омеге вещей - Христос и Антихрист. И признаем Одного, чтобы не пойти за другим. Но не будем Сатану и Антихриста прикрывать любвеобильными ладошками. Противоречия, пламень и горение. И не надо гасить. Погасишь - мир погаснет» (Последние листья. (1916г.)). Разве это не то же самое гегельянство (гностицизм и манихейство), по сути, синтез несовместимого, не просто греха и святости, мира и Церкви, язычества и христианства, но даже и Самого Христа с антихристом? Разве это не страшнейшая ересь? И какое «вдохновение» можно почерпнуть из таких текстов? Говорите, в «православие приводящее»? А я еще раз повторяю: те, кто посредством таких «вдохновений» в православие пришел, нужно всерьез задуматься: в Церкви ли они…
Кстати, хочу сказать, дорогой отец Георгий, что бы Вы ни думали обо мне, поверьте, чувствуя к Вам лично самую искреннюю симпатию, а глядя на Вашу фотографию в иллюстрации к рассказу, так даже, не побоюсь этого слова, и любовь к Вам Господь в сердце посылает, как и ко всему нашему духовенству. Что касается, истории с Кельсиевым, то, признаюсь, она мне действительно не известна, но несколько не сомневаюсь в ее достоверности на основании одного только Вашего свидетельства, то есть в том, что, безусловно, были и есть среди старообрядчества и самые искренние люди, действительно искавшие в институте Единоверия примирения с Церковью и Богом и, разумеется, его находившие.
Ср.: "...Новым начинанием «Золотого Руна» стала организация при журнале издательства, которое выпускало книги близких его кругу авторов. Оно появилось в середине 1906 года. Первой ласточкой стал поэтический сборник Бальмонта «Злые чары», который сразу же был запрещен цензурой. За время своего существования издательство «Золотого Руна» выпустило в свет книгу рассказов А.Ремизова, сборники стихов Ф.Сологуба и А.Блока... повесть самого редактора-издателя журнала [Н.П.Рябушинского] под названием «Исповедь». ...Издательство, несомненно, содействовало расширению круга идеологического воздействия журнала на читающее русское общество. Организация его была хорошо и правильно поставленным делом, придававшим определенный вес деятельности «Золотого Руна». Новый журнал подхватил и успешно продолжил еще одно очень важное начинание «Мира искусства» — популяризацию
национального художественного наследия. Ежегодно он посвящал этому большой строенный номер. Темой первой публикации такого рода стало древнерусское искусство...Названия разделов таковы: Иконописание в России до второй половины ХVII века; Фрески паперти Благовещенского собора в Москве...Каждый из разделов предваряет статья крупнейшего исследователя древнерусского искусства того времени профессора А.И.Успенского. Это был первый опыт научной популяризации древнерусского искусства... Впервые широкой читающей массе открывался неизвестный пласт русской художественной культуры, новый мир высокодуховного национального творчества. И, конечно, неоценимо значение
этой акции для художественной молодежи рубежа ХIХ–ХХ веков. Открытие древнерусского искусства как мощного источника эстетического и духовного воздействия сыграло огромную роль в направлении поисков молодых русских художников и формировании принципов русского авангарда. ...с пиететом представлены М.Врубель... Н.Рерих...статьи В.Розанова (В.Брюсов, Л.Андреев, З.Гиппиус, Д.Мережковский...) ...Но при всем внимании к искусству прошлого новый журнал был прежде всего нацелен на будущее. Считая себя ответственным за судьбы русской культуры, «Золотое Руно» включилось в борьбу за ее перестройку... На страницах «Золотого Руна» нашли яркое выражение и эмоциональный общественный подъем этих лет, и суровая правда действительности; окрыляющие утопические надежды и тяжелое ощущение безвыходности и полного отчаяния. При этом нельзя не заметить откровенной прореволюционной настроенности журнала" (Ида Гофман.«Золотое Руно» 1906–1909.
У истоков русского авангарда. http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/8711.php).
Без комментариев статья читается плохо. Возникает сразу же вопрос о Святом Праведном Иоанне Кронштадском, для которого такая молитва немыслима, ибо он молился с народом... Наконец мне стал понятен Александр Буздалов. Спасибо ему за упорство в трудах. Разъяснил мне душевные грехи... Аминь.
Благодарю Вас, Леонид. Я тоже сразу заметил сомнительность этого "одиночества" в церковной молитве, по определению, "общей", но не стал об этом говорить, надеясь, что кто-нибудь все-таки присоединится к видению очевидного. Могу только добавить, что это медитативное "одиночество", скорее всего, тоже прямое следствие декадентского "уединения" Розанова, саму ницшеанскую стилистику которого автор использует.
Рассказ понравился. Позвольте не согласиться, уважаемьiй Александр, с Вашим мнением о любом художественном творчестве как о недуховном, бесполезном занимании.
Спасибо большое, за публикацию этого литературного произведения.
Всенощное бдение, всегда таинственно, личностно, таинственно.
Действительно западная традиция не имеет аналогов. Не говоря уж о том, что в западных каменных громадных мешках с электрическими свечками, Бога, невозможно прочувствовать.
Дай Боже нам побольше священников, понимающих красоту нашего богослужения, его исключительность и благодатность.
Как писал свт. Игнатий Брянчанинов: "Страсти в иноках голодны". Если судить по полемике на Богослов.ру, то можно сделать вывод, что они голодны не только в иноках, но и во всех православных. "Стояние за истину" вводит нас в какой-то боевой раж, который оправдывает почти любые методы в борьбе с соперниками во имя собственной правоты. Истина (в моем, разумеется лице) должна восторжествовать во что бы то ни стало. Кратчайшим путем к победе в этом случае конечно же является возвышение себя и унижение соперника(ов). Материалом для достижения нужной степени контратности могут служить ум, образование, талант, способность высоко или тонко чувствовать, вкус, благочестие и даже признание своего крайнего недостоинства (смирение в общем). При этом нередко сама тема дискуссии как-то отходит на второй план. Достоевский, единоверие, возможность согласия искусства и богословия, истоки художественного творчества и проч. как-то размываются потоками слов и эмоций, теряют свою значимость. А темы-то все интересные. Но чтобы разобраться в них нужна некоторая эмоциональная отстраненность, внутренняя исихия, наверно. Помогай нам всем Господь.
С Новым годом!
Вы, как всегда, правы, дорогой Андрей. Действительно, Хлестаковым размахнулся. Но Вам ли не знать, как отец Георгий умеет в этом смысле провоцировать... Опровергая его богословские аргументы, не заметил как начал опровергать и "обличение" личных качеств оппонента, которое ему так свойственны: все-то, кто с ним не согласен, у него "профаны", "неофиты", "вкуса нет", "тонкости душевной нет", и даже "пахнет дурно" (то есть начал доказывать, что все отсутствующее у меня есть, а присутствующего нет)... А такие "доводы", конечно, всегда нужно без ответа оставлять.
Хороший рассказ о. Георгия, а комментарии Александра Буздалова ещё лучше:))
Рассказ замечательный. Всегда нравились и до сих пор нравятся произведения, где со всей глубиной, не стесняясь полета мысли, показывается авторское восприятие тех или иных явлений, показывается личное переживание, которое (в силу уникальности самой человеческой личности), являет собой важный опыт. Несмотря на некоторые комментарии здесь, не могу не согласитсся с мысль о том, что внешним (да и внутрненним) фактом принадлежности к Православной Церкви всегда являлось исповедание Никео-Цареградского Символа Веры, а не анафеманствование Розанова и иже с ним.
Правда есть пара моментов, которые оставили, лично меня, в своего рода недоумении. Хотя, как я уже сказал выше, личное восприятие автора на то и личное, чтобы быть уникальным и неповторимым в своем роде. Поэтому, разумеется, мое недоумение нисколько не стремиться умалить саму ценность этого рассказать. Они суть таковы:
1) Мне не совсем понятно, почему единоверческое Ночное бдение автор настолько отделяет от обычного будничного православного богослужения? Разве единоверческое богослужение в данном отношении - другое? Мне же, например, обычно казалось наоборот ;)
2) По отношении к Западу и западному богослужению. Я просто не совсем понял смысл противопоставления "на Западе - веру думают, а на Востоке - ощущают", а также о том, что западное богослужение - "мгновенно". Нисколько не подвергая сомнению авторитетность автора в данном вопросе не могу не спросить: почему же они в рассказе приобретают несколько негативную коннотацию? Не хочу быть "адвокатом дьявола", но все же мне кажется такое противопоставление несколько однобоко. Да, нам может казаться, что на Западе веру "думают", и богослужение у них скорое. Но ведь оно - их. Это их богослужебный и богословский опыт, который нам, православным, понять крайне сложно, потому что оно - в корне отличается от нашего. Но если про богослужение я ничего не скажу (хотя старая тридентская месса вроде как не быстрая, но ощущение "мгновенности" может возникать, наверное из-за отсутствия православия, что очевидно), то вот о "веру думают".... А разве православный опыт веры отвергает интеллектуальное прозрение и умственные рефлексии? Не спорю, они гораздо менее существенны чем молитвенный и аскетико-мистический опыт, но христианин, на мой взгляд, должен свою веру знать. Потому что не каждому дано сразу узреть нетварный Свет. Может я и ошибаюсь... Простите, если неправ.
Дорогой отец Георгий, спасибо огромное за замечательный рассказ, который захотелось сохранить и в своей электронной библиотеке. Мне очень близки и понятны многие Ваши мысли и взгляды, как и Ваша замечательная эмоциональность :) Пишите чаще!
" Сразу, конечно, не получится – нужно усилие, нужна жертва (молитва – без мыслей, значит – без интеллекта, без накопленного богатства – оставить, выбросить его, оказаться в первозданной нищете). Все мысли и все чувства – в слова молитвы."
Я не совсем понял, с одной стороны Вы о. Георгий, пишите о молитве без мыслей, " молитва – без мыслей, значит – без интеллекта,", с другой стороны призываете вместить мысли в слова молитвы,
Моё предположение, мысли которые надо оставить это продолжительные мысли ведущие к определённым выводам, а мыслями которые нужно вместить в слова молитвы, мне видятся начала мыслительного процесса без выводов.