Опубликовано: 20 октября 2009
Можешь ли ты исследованием найти Бога? (Иов. 11, 7)
...невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы... (Рим. 1, 20)
Сегодня, в начале третьего тысячелетия, одним из актуальнейших вопросов является вопрос о роли науки в современном мире и о том месте, которое в нём занимает религия, о том, как соотносятся между собой сегодня эти две столь различные и столь значимые составляющие человеческой культуры и как может измениться их соотношение в будущем[2]. Дело в том, что динамика прошедшей эпохи модерна[3] в значительной степени обусловливалась силой оттолкновения науки и религии, разбегавшихся как галактики в расширяющейся вселенной[4]. Когда-то Церковь претендовала на то, что она является хранительницей символических ключей разумения (ср.: Лк. 11, 52) к Книге Природы, понимаемой как символический universum, отражающий величие Творца, и к Книге Откровения — Библии — понимаемой как целый словесный символический universum[5]. Начиная с эпохи Нового времени Церковь утратила в глазах общества функцию единственной носительницы истины; summa theologiae перестала восприниматься как компендиум универсального знания. Теперь уже рациональная наука стала приобретать сакральные функции, выдвинув претензию на то, что истина ведома лишь ей одной. Сакрализация науки была глубоко закономерна, ведь естествознание изначально и возникло как theologia naturalis, как попытка познать Творца через изучение Его творений. Главная же цель науки Нового времени — преодоление последствий грехопадения — необходимости со скорбью питаться от земли и в поте лица есть хлеб свой (Быт. 3, 17-19) и утраты после Вавилонского столпотворения взаимо понимания (Быт. 11, 6-8), забвения того райского языка, что позволял Адаму нарекать имена твари (Быт. 2, 19). Хитроумные механизмы[6] облегчают бремя труда, технические приспособления позволяют искусно обманывать природу[7]. Универсальный же язык науки — это язык математики[8], являющийся, по убеждению Галилея, тем языком, на котором написана Книга Природы[9].
Ныне, на рубеже тысячелетий, в эпоху постмодерна[10], когда наука и религия разошлись так далеко, что, чаще всего, воспринимаются как совершенно не соприкасающиеся сферы человеческой культуры, «импульс», двигавший новоевропейскую цивилизацию, практически исчерпал себя[11], в связи с чем обострилось ощущение завершённости того пути, по которому она шла в течение последних столетий[12]. Проект модерна основывался на вере в разум[13], в то, что всю жизнь можно переустроить исходя из того знания, которое мы получаем, основываясь на рациональном описании мира. Однако на рубеже тысячелетий стало уясняться, что, во-первых, вся человеческая психика не исчерпывается одним лишь разумом, и, во-вторых, описывая «реальность» мы, на самом деле, описываем эффект взаимо-действия реальности и наблюдателя; иначе говоря, наблюдаемое включает в себя наблюдателя[14]. Это открытие, по существу, ознаменовало начало новой эпохи — эпохи постмодерна, для которой характерно разочарование в идеалах и ценностях Просвещения — утрата веры в торжество разума, в прогресс, в безграничность человеческих возможностей[15]. Ниспровержение верховного авторитета «объективной науки» как истины в последней инстанции[16] освободило пространство для «вненаучного» знания, прежде относившегося к разряду маргинального — знания как религиозного, так оккультного[17]. Эпоха постмодерна вывела на свет то, что негативизировалось ранее и упрятывалось как можно глубже. На смену институциализированной вере пришло неверие в какие бы то ни было институты, эзотерические оккультные практики стали экзотерическими и теснят традиционные культы, апокалиптические настроения пронизывают массовое сознание. Но всё это вовсе не означает, что жизнь из света вдруг погрузилась во мрак, — просто теперь приходится считаться с существованием тьмы наряду со светом[18]. В этой ситуации следует попытаться вновь[19] — но уже на новом уровне — обрести симфонию науки и религии[20]. Это представляется актуальным по целому ряду причин. Во-первых, для подавляющего большинства людей сегодня именно «храм науки» продолжает оставаться тем «местом», где человек привык встречаться с истиной[21]. Противопоставление церковного вероучения науке может сыграть лишь на руку тем, кто хочет представить Церковь в виде своего рода «этнографического заповедника», находящегося на периферии современного мира[22]. Во-вторых, без установления гармонических отношений науки и религии невозможно развитие церковной науки, а значит — создание в Церкви интеллектуальной прослойки учёного монашества[23]. В-третьих, без глубокой богословской рефлексии над проблемой соотношения религии и науки невозможно всерьёз говорить ни о преподавании основ религиозной культуры и светской этики в средней школе, ни, тем более, о включении богословия в перечень научных дисциплин и преподавании его в высшей школе[24]. В-четвёртых, только сделав науку своей союзницей Церковь сможет привлечь к себе интеллигенцию, которая могла бы нести свидетельство о вере всем образованным людям. Это особенно важно в связи с тем, что именно в среде интеллигенции, и в первую очередь — интеллигенции научной, глубже всего укоренился атеизм. И, наконец, в-пятых, обретение гармонии науки и религии сможет позволить использовать европейскую систему образования, базирующуюся на современном естествознании[25], в миссионерских целях в широчайшем, поистине планетарном масштабе[26]. Сегодня наука, когда-то противопоставившая себя религии, каждым своим достижением подтверждает истинность того материалистического мировоззрения, которое является её молчаливо подразумеваемым основанием[27]. Однако ныне сами учёные всё острее чувствуют необходимость переосмысления онтологического базиса науки[28]. Торжество науки, когда-то противопоставившей себя религии, сегодня, при условии пересмотра её онтологических оснований, может быть обращено во славу Божию, для совершения миссионерской работы среди молодёжи, а борьба за молодежь — это передняя линия борьбы за человека, за будущее.
Для того чтобы оценить перспективы возможности обрести симфонию науки и религии следует, прежде всего, попытаться понять, что же представляет собою наука, в чём состоит главная особенность современного научного метода, позволившая ему сегодня стать, фактически, главным методом постижения мира, — ведь даже здесь, в наших духовных школах, свято храня верность традиции, мы прикладываем немалые усилия к тому, чтобы развивать церковную науку, чтобы труды членов профессорско-преподавательской корпорации, диссертации и дипломные работы наших выпускников соответствовали современным критериям научности.
Очевидно, в научном методе есть нечто, что делает его необычайно эффективным. Мы так привыкли к этому, что чаще всего даже не замечаем специфических особенностей современной новоевропейской науки. Собственно, корень ук- в слове наука восходит к и.-евр. *euk- — привыкать, через привычку становиться близким, интимным. И действительно, наука есть привычная форма использования определенных методов исследования и привычка к тем теориям, которые считаются научными сегодня[29]. И привычка эта, порой, мешает нам заметить, насколько современная наука отличается от науки античной или средневековой. Для того чтобы глубоко почувствовать специфику новоевропейской науки, для того, чтобы понять, как она соотносится с религией, нам следует обратиться к её истокам.
Прежде всего, следует подчеркнуть, что новоевропейская наука принципиально отличается как от античной «науки», так и от «науки» средневековой. В античности природа воспринималась как конечный иерархически упорядоченный космос, рождённый Отцом-Демиургом по подобию первообраза живой организм[30], одним из органов которого является сам человек-микрокосм[31]. При этом реальным бытием обладает лишь бытие вечное и неизменное, идеальный мир, мир сущностей[32]. Человеческая душа обретает истинное бытие лишь в состоянии созерцательной отрешенности от всего, возмущающего покой ума[33], оставив стихию бывания, достигнув со-стояния умосозерцательного покоя[34], приобщающего её к вечно сущей неизменной И/(Е)ст(ь)ине[35]. С точки же зрения христианской традиции в этом мире нет ничего неизменного и самобытного. Всё — и сам человек, и всё сотворенное «из ничего» (2 Макк. 7, 28) Словом Божиим — существует лишь в силу своей со-причастности Божественному Бытию, и лишь наличие этой связи позволяет всему быть[36]. Поскольку тварь несамобытна, она не имеет цели в самой себе, но, напротив, устремлена к чему-то ей внеположенному, пребывает в вечном движении[37]. Сама не-само-бытность мира указует на Создателя, на Того, Кто поддерживает его в бытии[38]. В эпоху средневековья тварная природа стала восприниматься как символическая лествица[39], возводящая человеческий ум от познания твари к ведению Творца[40]. Строго говоря, то, что мы сегодня называем наукой средневековья является не наукой в современном смысле слова[41], но естественной теологией[42], — попыткой познать Создателя через изучение Его творений[43]. Средневековая наука занималась исследованием символического смысла элементов мироздания и явлений природы[44].
При этом в отличие от того, к чему привыкли мы сегодня, исследователь не извлекал свои умозрительные конструкты из анализа чувственного опыта, но, напротив, из априорно открытых, как он был уверен, в Писании и Предании истин извлекал смысл конкретных вещей и событий[45].
Что касается самого человека, то с точки зрения христианской традиции он обретает бытие не вырываясь из зыбкой изменчивости тварного бытия[46], как то было в античности, но лишь при условии, что Бытие войдет в его жизнь, в саму тварь[47]. Именно это и происходит в волевом акте выбора и осуществления человеком его веры, — акте, приобщающем человека к Воплощению и меняющем способ бытия твари[48]. Античное язычество было, по существу, «религией космоса»: человек — существо природное — микрокосм; он должен познать свое естество и следовать ему, жить в соответствии с космическими законами. Переворот, произведенный христианством в понимании человека, состоит в том, что человек —сверх-космичен, не он зависит от космоса, но, напротив, вся Вселенная зависит от человека[49]. Именно человек, в сердце которого, по слову Писания, вложен весь мир[50], долженствует стать ипостасью всего космоса, направленностью своей воли обуславливая характер бытийствования всего мироздания. Если в античности центром человека был его ум, знание имело этический характер а этика была интеллектуалистична, то в средние века появляется новая ярко выраженная тенденция, — перенести центр тяжести человеческого существования из знания в веру, из разума в волю, — в волю, тесно связанную с верой, определяющей направленность воли[51].
Несмотря на радикальное переосмысление космоса и места человека в нём, языком христианского богословия остался язык античной философии. Связано это с тем, что Церковь была вынуждена отвечать на поставленные перед ней вопросы пользуясь тем же языком, на котором эти вопросы задавались, — а задавались они на философском языке поздней античности. Из двух вариантов ответа на вопрос, каков характер определённости всего сущего — является ли она следствием отсутствия изменений или она есть закон самого изменения — античная мысль выбрала первый. Для неё характерна следующая онтологическая схема: относительная устойчивость видимого мира обусловлена его со-причастностью миру неизменных само-бытных идей-сущностей[52]; изменчивость вещей — их материальностью[53]. Разумеется, святыми отцами язык античной философии в значительной степени был переосмыслен, однако оставалось неразрешённым главное противоречие: то, что само по себе неизменно, одновременно причаствует стихии изменчивости. Даже если и материя и идеи объявляются сотворенными Богом, внутренний дуализм остаётся[54]. Кроме того, такой взгляд, заимствованный из античной языческой традиции, приходил в противоречие с библейской верой во всемогущество Божие. Дело в том, что статичный универсум само- бытных, неизменных сущностей, — пусть даже и относительно самобытных, — как бы «сопротивляется» всемогуществу Творца. Поэтому на православном Востоке всегда с осторожностью относились к использованию такого философского языка[55]. На католическом Западе[56] внутренний конфликт попыталась разрешить так называемая «волюнтативная теология», стремившаяся восстановить веру в абсолютное всемогущество Божественной Воли, веру, которая, по существу, несовместима с центральными понятиями греческой онтологии — учением о сущности и материи[57]. Верховная причина любого бытия — Божественная Воля, не имеет над собой никакого закона, а потому, — рассуждали представители «теологии воли», — Бог может совершенно про-из-вольно создать любые акциденции[58] не нуждаясь для этого в субстанции[59].
Сущность перестала быть тем, в чем коренится бытие вещи. Это дало возможность трактовать познание как установление связей между качествами, т.е. ограничить его уровнем явлений.
Подчеркнем, что отказ от понятия сущности был связан, прежде всего, с богословскими спорами по поводу понимания таинства Евхаристии[60]. Дело в том, что во время Литургии одни сущности — хлеба или вина —пре-существляются в другие —сущности Тела и Крови Христовых. Но ведь сущность, по определению, есть нечто неизменное, то, «чем» вещь укоренена в бытии.
П(е) ре-существление возможно лишь как п(е) ре-одоление естества, как некий фокус (характерно, что и само слово фокус, происходящее от лат. hocus возникло, вероятно, как кощунственная пародия на установительные слова мессы hoc est Corp us Meum). Рациональная же богословская мысль стремилась найти такое объяснение таинства, которое не требовало бы нарушения законов природы, ибо верилось, что Бог, эти законы установивший, действует именно посредством самих законов. Примечательно, что и само понятие закона вошло в науку именно через волюнтативную теологию. Средневековая «наука», претендовавшая на умозрительное постижение вечных и неизменных сущностей, обращаясь к миру явлений , интересовалась, в первую очередь, отклонениями от нормы; она была своего рода «паноптикумом» мира, для нее всякое событие было уникальным и неповторимым[61]. Совершенно иной подход к миру был характерен для волюнтативной теологии: поскольку творение не есть «естественная необходимость», но свободное волеизъявление Творца, то, удивления и пристального внимания оказываются достойны не столько отклонения от нормы, сколько сама норма, сам замысел творения, законы мироздания[62].
Произошедший на исходе средневековья переход от метафизики бытия к метафизике воли привёл к радикальному переосмыслению гносеологии. Дело в том, что познание качеств, существующих лишь «по отношению к субъекту», не способно приблизить нас к истинному, онтологичному знанию. Для того, чтобы устранить какую бы то ни было «субъект(ив) ность» был предложен так называемый «объективный» метод познания, суть которого состоит в том, что исследователь природы описывает мир не по отношению к человеку, а по отношению «к самому себе», точнее, описывает отношение качеств одного выделенного «элемента» мироздания к другому. Вместо познания сущности вещей (а именно такова была претензия античных и средневековых мыслителей), естествоиспытатель Нового времени ограничился описанием отношений их качеств[63]. При этом одно неизвестное соотносится с другим так, что сущность изучаемых объектов, т.е. сам способ их бытия, как бы «выносится за скобки», а в качестве «сухого осадка» остается лишь «форма» взаимо отношения их качеств, именуемая «объективно измеримой величиной»[64].
В связи с изменением гносеологии изменилась и методология познания — возник экспериментальный метод[65]. Прежде — и в эпоху античности, и в период средневековья, — считалось, что структура бытия соответствует категориальной структуре человеческого мышления, а потому человек умо-зрительно, теоретически[66], может проникнуть сквозь внешнюю обманчивую феноменальную текучесть явлений в самую сущность естества[67]. Отныне человек лишился того наивного «гносеологического самомнения», которое столь характерно для античной и средневековой мысли[68]. Стало ясно, что исследователь познаёт не мир «сам по себе», но лишь свои собственные модели мира; он не способен проникнуть в «суть» естества, но может построить гипотетическую концепцию и, с целью испытания её достоверности, опытно столкнуть её с реальностью[69]. Естество-ис-пытатель — inquisitor rerum naturae — начинает исследование природы, т.е. мира «естественных» объектов с того, что разрушает этот самый естественный порядок вещей. Прежде всего, из огромного многообразия свойств (качеств, акциденций) исследуемого объекта он выделяет лишь так называемые «существенные», относя все остальные к разряду «несущественных»[70]. Такая «идеализация» исследуемого объекта не просто отделяет естественный предмет от « помех», а создает новый — «идеальный» объект, прежде не существовавший. Затем этот теоретический объект «воплощается» в искусственной — экспериментальной — предметной реальности физического мира, так что изначально кажущееся «субъективным» знание объективируется. Эксперимент оказывается той предельной конструкцией, где со прикасаются умо зрительная «идеальная» теория
[71] и оче видная физика[72]. Анализируя результаты их соприкосновения, исследователь корректирует свои представления о теоретическом объекте. Поскольку идеальный теоретический объект изначально строится по схеме понятия, в результате его корректировки на основе эксперимента возникает новое — более адекватное — понятие[73]. Несмотря на принципиальную ограниченность, у нового метода есть немаловажное достоинство: вместо подгонки мира под свои априорные представления о нём, как то происходило в натурфилософии античности и средневековья[74], методология объективирующего подхода вынудила естествоиспытателей Нового времени совершенствовать свои теории и создавать новые понятия[75].
Языком, позволяющим описывать мир искусственных теоретических конструктов, отождествляемых с природными структурами, стал «идеальный» язык математики. Это не могло произойти ни в эпоху античности, ни в средневековье, ибо тогда считалось несомненным, что математика и физика имеют дело с онтологически различными объектами: математика — с идеальными (а значит —не от мирными, сверх природными[76]) статичными конструкциями[77], физика — с разворачивающимися во времени целеустремленными процессами[78]. Для того чтобы математика смогла восприниматься как адекватный язык для описания природы, должно было произойти со-единение «реального» и «идеального» миров. Принципиальная возможность такого соединения обусловлена, как представлялось людям той эпохи, фактом Боговоплощения, низведшего идеальное, а значит, в соответствии с представлениями того времени, «математизируемое» небо на грешную землю. Именно в размышлении над последствиями факта Боговоплощения — источник науки Нового времени[79]. Только религия Логоса, ставшего плотью (Ин. 1, 14), дала возможность «во-плот-ить» идеальные логосные-логические математические конструкции в «плоть» реального физического мира. И новоевропейская наука сумела обнаружить в мироздании те универсальные математизируемые идеи, которые тщетно пыталась найти наука античности и средневековья. Из двух вариантов ответа на вопрос, каков характер определённости всего сущего — является ли она следствием отсутствия изменений или она есть закон самого изменения — новоевропейская наука выбрала второй.
Постигая математическое со-отношения качеств различных элементов мироздания, человек оказывается способен по своему усмотрению деформировать их в желаемом направлении, тем самым расширяя границы Царства человека — Regnum hominis. Важную роль в формировании возможности уподобить творения рук человеческих творениям Божиим, а, значит, и в возможности помыслить обрести власть над природой, сыграло католическое учение об освящении Святых Даров в таинстве Евхаристии[80]. Дело в том, что в служении Евхаристии священник совершает таинство пресуществления, произнося слова Спасителя на Тайной Вечере и выступая как «vice-Christus», in persona Christi[81]. С приходом гуманизма и реформации, каждый человек — по крайней мере, каждый крещёный, а уж тем более учёный, являющийся своего рода «священником в храме природы» — стал восприниматься как член рода избранного, народа святого, царственный священник, человек, взятый в удел (1 Петр. 2, 9). Ослаблению переживания греховности человека и тем самым устранению непреодолимой пропасти между ним и его Творцом[82] в немалой степени способствовали, с одной стороны, магические и герметические практики[83], необычайно популярные в эпоху Возрождения, с другой — культивировавший бого-человечность гуманистический антропоцентризм[84].
Предтеча науки Нового времени Френсис Бэкон в своей утопии «Новая Атлантида» описал вымышленную страну Бенсалем, «путеводным светочем» которой является некий Орден или Общество, называемое Домом Соломоновым или Коллегией шести дней творения. «Целью ... общества является познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою покуда всё не станет для него возможным»[85]. «Главные мистические мотивы, лежащие в основании проекта "Всеобщего восстановления..." ... — идея преодоления последствий Грехопадения — проклятия разделения языков (Быт. 11, 6-8) и проклятия труда (Быт. 3, 17-19) — посредством Универсальной науки. Изобретения, найденные новой наукой, облегчают жизнь, тем самым избавляя от проклятия труда. А "универсальный язык" о котором мечтали Бэкон, Коменский и Лейбниц — это язык Адама, утраченный после Вавилонского столпотворения. С этим замыслом преодоления "проклятия языков" также связаны и различные проекты, для которых характерно, с одной стороны, стремление к замирению научных "сект" и соединение их в единой науке, а с другой стороны, особый акцент на идее "единства религии". У Бэкона это соотносимо с политической установкам на единство суверенного монархического государства, а у Лейбница и Коменского — с проектом своего рода "новой унии" — экуменизма»[86].
Пафос новоевропейской науки — в непосредственном обращении к Книге Природы[87], к тому авторитетнейшему Тексту, созданному Самим Творцом, который прежде был непонятен людям, ибо они не обращались к нему напрямую, но доверяли интерпретаторам[88]. Показательно, что «почти все предшественники и многие деятели научной революции XVII в. осознавали свое дело как возвращение к незамутнённым источникам первоначальной премудрости, которая впоследствии была забыта или извращена. Об этом говорят Коперник, Гарвей, Ф. Бэкон, Кеплер и даже Ньютон»[89]. Именно так, верилось тогда, человек окажется способен приобщиться к райским источникам премудрости и достичь едва ли не божественного могущества[90].
Проект модерна, как подчёркивает В.П. Визгин, «родился в Европе в XVII в., так сказать, не от хорошей жизни. Тянувшиеся целое столетие попытки преодолеть европейские междоусобицы с помощью примирения враждующих конфессий (подобные идеи развивали и Николай Кузанский, и Бруно) привели к разочарованию в них, а вместе с тем и в религии вообще. В результате главным упованием европейцев на взаимопонимание стал не религиозный, а научно-технический универсализм. Вот как пишет об этом А.Дж. Тойнби: "После сотни лет бесконечных кровавых гражданских войн под знаменами различных религиозных течений западные народы почувствовали отвращение не только к религиозным войнам, но и к самой религии". Но чем в таком случае была заменена религия, вера в которую так серьезно надломилась? Она была заменена наукой, нацеленной на земное обустройство человека с помощью зависимой от неё техники. Этот план великого обновления, выдвинутый Ф.Бэконом, поддержанный и развитый Декартом и др., и стал основой проекта нового времени (модерна)»[91].
С точки зрения человека Нового времени наука, обладающая громадной принуждающей силой общезначимой истины, предстаёт радикально отличной от философии[92] и, уж тем более, от религии[93]. В отличие от множества философских систем и религиозных традиций наука едина; в первую очередь это относится к естественным наукам и математике: нет физики «арийской» или «советской» так же, как нет математики «западной» или «восточной». Фактически, как отмечает Т.Б. Романовская, «наука, имеется в виду естественно-научное знание, превратилась в последний истинно сакральный институт современной цивилизации»[94] (впрочем, сегодня, в эпоху постмодерна, наука начинает утрачивать статус сакральности, всё более превращаясь в summa technologiae[95]).
Проект модерна основывался на доверии к человеческому разуму. Верилось, что возможно переустроить всю жизнь на рациональных началах. К началу ХХ века казалось, что «храм науки», прообразом которого был бэконовский Дом Соломонов, уже почти достроен. Мир тогда представлялся исследователям совершенным механизмом, состоящим из мельчайших, точно пригнанных друг к другу «деталей»; для Бога места в таком мире просто не оставалось[96]. Правда, относительно некоторых «частностей» его устроения еще оставались определенные неясности, но их, как тогда мнилось исследователям, несложно было устранить[97]. И вот тогда, когда казалось, что мир «в основном» уже познан, ситуация радикально переменилась. В начале XX века возникли теория относительности и квантовая механика, принципиально изменившие прежние представления о природе реальности[98]. В первой половине минувшего столетия родилась космология, необычайно раздвинувшая границы наших представлений о мироздании. Примечательно, что эти теории, перевернувшие наши представления о мире, родились из исследования парадоксальных, не укладывающихся в рамки обыденных представлений свойств света[99],— той самой «субстанции», которая, по мнению позднеантичных и средневековых мыслителей, является границей, отделяющей — и при этом соединяющей — мир видимый и невидимый, тело и душу, чувственно воспринимаемое и умопостигаемое, физическое и мета физическое, естественное и сверхъ естественное, одновременно принадлежа обоим мирам[100].
Специальная теория относительности установила единство пространственно-временной и причинно-следственной структуры мира[101]. Фактически, специальная теория относительности свидетельствует в пользу мнения позднеантичных и средневековых мыслителей о том, что свет есть начало телесности[102]. Можно сказать, что за пределами световых соотношений, выявляющих метрику физического пространства-времени, лежит мир мета физический[103]. Общая теория относительности показала, что пространство и время являются не просто «вместилищем» абсолютно внешних по отношению к ним событий, но сами изменяются под влиянием в них происходящего[104]. Радикальное изменение представлений о пространстве и времени привело к кардинальному пересмотру представлений о Вселенной. В общей теории относительности оказалась не только возможной, но и естественной постановка вопроса о динамике самого пространства-времени Вселенной. В связи с этим возникла космология как наука о происхождении и развитии крупномасштабной структуры Вселенной. Космология впервые начала изучать не общее закономерное, а исключительное, особое, уникальное, поскольку Вселенная является уникальным и единственным «объектом». Кроме того, впервые объектом изучения стал непрестанно меняющийся, постоянно эволюционирующий «объект». Таким образом, через космологию в физику пришла идея эволюции[105]. Если прежде в науке существовал неявный запрет на обращение к проблеме первоначала, то космология натолкнулась на исходную сингулярность, отсылающую к идее творения[106]. Причем, чем ближе мы подходим к исходной сингулярности, тем более значимой становится метафизическая — а в пределе и теологическая — основа космологических моделей[107]. Правда, многие космологи пытаются избежать религиозных коннотаций, но все-таки рядом физиков признаётся, что Большой взрыв есть, фактически, творение из ничего. Наконец, по мере развития космологии выяснилось, что существует поразительное соответствие человека и вселенной, получившее наименование антропного принципа[108]. Суть его состоит в том, что параметры Вселенной удивительно точно соответствуют тому «окну», в котором только и возможно существование человека. Возникает впечатление, что появление человека было пред усмотрено при творении вселенной, что обращает нас к телеологии[109].
Квантовая механика показала, что некоторые из объективно измеряемых при помощи приборов качеств микрообъектов (из которых состоят и все макрообъекты), вовсе не являются «объект(ив) ными» в обыденном смысле этого слова, т. е. существующими независимо от наблюдателя и от того, производится ли измерение, но представляют собою «эффект», обусловленный определенной экспериментальной ситуацией, «возникают» в сам момент наблюдения и не существуют вне его, «сами по себе»[110],— это было проверено в целой серии экспериментов по проверке нарушения неравенств Белла[111], проведенных в последней четверти ХХ века[112]. Таким образом, привычные представления об «объективности» мира как реальности, не зависящей от человека, оказались поставлены под сомнение[113]. «По сути дела, — подчёркивает М. Б. Менский, — концептуальные проблемы квантовой механики намечают выход за рамки самой физики или существенное расширение предмета физики. По-видимому, не подлежит сомнению, что такое расширение должно явным образом включать рассмотрение сознания наблюдателя»[114]. Фактически же здесь мы сталкиваемся с отдаленными последствиями произошедшего на излете средневековья перехода от метафизики бытия к метафизике воли, заложившего предпосылки возникновения новоевропейской науки[115].
Пожалуй, наиболее выпукло это сформулировал один из выдающихся физиков ХХ столетия Джон Арчибальд Уилер в работе «Квант и вселенная»: «Пока мы не увидим квантовый принцип во всей его простоте, мы может считать, что не знаем самого главного о Вселенной, о нас самих и о нашем месте во Вселенной, — настаивает он. — ... нет ничего более странного, чём место, которое он предоставляет наблюдателю для участия в создании реальности. Тот, кто думает о себе просто как о наблюдателе, оказывается участником. В некотором странном смысле это является участием в создании Вселенной. В этом состоит центральный вывод для проблемы "квант и Вселенная", хотя мы сегодня далеки от того, чтобы видеть, как разобраться в ней»[116]. «Порождая на некотором ограниченном этапе своего существования наблюдателей-участников, не приобретает ли в свою очередь Вселенная посредством их наблюдений ту осязаемость, которую мы называли реальностью? Не есть ли это механизм существования?» — вопрошает Уилер. По его мнению, воспринимая мир «наблюдатель здесь и сейчас участвует в образовании ранней Вселенной, хотя это представляет собой обращение обычного хода времени»[117].
Квантовая механика показала, что случайность[118] неотъемлемо присуща самой природе мироздания[119]. Примечательно, что с точки зрения волюнтативной теологии, сыгравшей, как уже было отмечено, огромную роль среди духовных предпосылок научной революции, верховная причина любого бытия — всемогущая, ничем не детерминированная воля Творца, а потому случайность — это просто иное наименование Божественной Воли[120], ибо всемогущество по существу означает индетерминированность[121]. Обнаруживаемая квантовой механикой неотъемлемо присущая миру случайность открывает своего рода «природный зазор» для действия божественного промысла[122]. В работе «2400 лет квантовой теории» один из её творцов лауреат Нобелевской премии Эрвин Шредингер связывал возникновение атомистики с первыми попытками разрешить, как ее называет Шредингер, «угнетающую антиномию»: «как сочетать свободу воли, требуемую нравственной ответственностью, со строгими закономерностями природы?»[123], а сэр Артур Эддингтон говорил: «религия стала возможна после 1927 года»[124].
Одновременно с обнаружением глубинных структур мироздания была открыта «структура жизни». На рубеже столетий, одновременно с введением понятия кванта[125], Корренс, Чермак и Де Фриз переоткрывают законы Менделя и делают вывод о существовании единиц наследственности, названных генами. В 1943 году один из создателей квантовой механики Эрвин Шрёдингер, развив идеи о связи генетики и квантовой механики, чётко сформулировал главный вывод, вытекающий из всех экспериментов: «жизнь есть апериодический кристалл»[126]. Шрёдингер показал, что из белков можно создавать семиотические системы. Идея Шрёдингера получила блестящее подтверждение в 1953 году, когда вдохновлённые его книгой Уотсон и Крик выдвинули блестящее предположение, впоследствии принесшее им Нобелевскую премию и мировую известность: молекула ДНК представляет собою спираль, состоящую из двух полимерных цепочек, каждая из которых, в свою очередь, состоит из звеньев четырех сортов, последовательность которых в каждой цепочке может быть произвольной, но которые должны быть связаны друг с другом в параллельных цепочках по принципу комплиментарности[127]. Открытие структуры ДНК полстолетия спустя привело к прочтению генома человека[128] и положило начало разработке бурно развивающихся сегодня биотехнологий[129].
В последней четверти ХХ столетия возникает новая отрасль науки, именуемая палеогенетикой или молекулярной палеонтологией. Выяснилось, что человеческий геном несёт в себе следы эволюционной истории вида[130]. Палеогенетики научились извлекать информацию в буквальном смысле из «праха земного» — из окаменевших останков. Полученные данные радикальным образом изменили прежние представления о ранних стадиях «человеческой» эволюции. По генетическим текстам, содержащимся в ядерном и митохондриальном геноме современного человека, удалось восстановить праисторию человечества, найти пути миграции наших предков, выявить родственные связи между расами, народами и нациями[131].
Таким образом, в ХХ столетии наука вплотную подошла к вопросам, которые традиционно относились к компетенции философии, метафизики и теологии: Что есть бытие? Что есть материя? Откуда всё возникло? Как произошёл человек?
Куда движется мир? Как возможна свобода в строго детерминированном мире? Что есть познание и знание?
[132] Конец II тысячелетия ознаменовался попытками построения Единой Теории Всего. И вот когда уже казалось, что предел познания практически достигнут, неожиданно обнаружилось, что бόльшая часть вселенной состоит «из неизвестно чего», получившего условное наименование «тёмной материи» и «тёмной энергии»[133]. К началу III тысячелетия выяснилось, что, несмотря на колоссальные усилия и поразительный прогресс науки, наши знания о мире весьма поверхностны; то, что мы видим — это лишь верхушка колоссального айсберга, большая часть которого скрыта «в бездне» мироздания, под поверхностью его «светового покрова»[134]. Но даже и то, что наука оказалась способна описать, столь парадоксально[135], что выводит далеко за пределы обыденных человеческих представлений[136].
Параллельно с проникновением «вглубь» мироздания, в то сокровенное измерение, которое Гейзенберг называл «подсознанием мира», на протяжении всего ХХ столетия происходило всё более глубокое исследование человеком «подвалов» собственной психики. В ХХ веке с новой остротой было осознано, что за пределами сознания находится нечто, оказывающее громадное влияние на динамику психической жизни и получившее условное наименование «бессознательного»[137]. И подобно тому, как бόльшая — «тёмная» — часть Вселенной оказывается скрытой от непосредственного наблюдения, судить о чём мы можем лишь по косвенным данным, так и бόльшая — «тёмная», бессознательная — часть человеческой психики оказывается скрытой за гранью осознавания, о существовании же бессознательного мы можем судить лишь по его косвенным проявлениям[138]. Как утверждал создатель аналитической психологии Карл Густав Юнг, «мы имеем перед собой психическую реальность, по меньшей мере равноценную физической... мы лишь воображаем, что обладаем и управляем нашими душами, а на самом деле то, что наука называет "психикой" ... есть открытая дверь, через которую из внечеловеческого мира то и дело проникает нечто неведомое и непостижимое»[139]. По выражению Фрейда, создание психоанализа, наряду с открытием Коперника[140] и теорией Дарвина[141], явилось «третьим величайшим унижением» в истории человечества, ибо оно показало, что человек «не является хозяином в собственном доме»[142]. Однако, парадоксальным образом, унижение обернулось возвышением: выяснилось, что внутри человека сокрыт целый мир[143], не менее загадочный и огромный, чем окружающий его космос[144].
Такой параллелизм постижения сокровенных тайн природы и тайн человеческой души вовсе не случаен. Дело в том, что процесс научного познания представляет собой своего рода «игру с природой»[145], в которой «природа» предстает как некое «хранилище» нашей же собственной невербализованной информации[146]. Познание мира можно описать как единство процессов усвоения информации о внешнем космосе и, как выражался Хайдеггер, «высваивания»[147] собственных конструктов, структур того мира, того олам'а, который, по слову Писания, вложен «в сердце» человека (Еккл. 3, 11)[148]. Исследуя окружающий его объект(ив) ный мир, человек, по выражению одного из создателей квантовой механики лауреата Нобелевской премии Вернера Гейзенберга, в конце концов «обретает самого себя»[149].
В сфере теологической развитие новоевропейской науки привело к тому, что, по мере углубления наших знаний о мире, представления о Боге все более возвышались, очищаясь от всего тварного и второстепенного, связанного с ограниченностью прежних воззрений. Бог, по выражению авторитетного католического историка науки Эрнана Мак-Маллина, перестал быть «Богом белых пятен», играющим служебную роль универсального объяснения всего непонятного, и стал, если так можно выразиться, ещё более сверхъ естественным[150].
Параллельно с процессом все большего отдаления Бога от внешнего мира происходил процесс все более прочного Его укоренения в мире внутреннем, в глубине человеческой психики[151]. Как утверждал Юнг, индивидуальная психика вырастает из присущего всем людям и передаваемого по наследству коллективного бессознательного, которое хранит в себе все этапы психической эволюции подобно тому, как наше тело несет в себе в свернутом виде историю всей эволюции биологической[152]. И подобно тому, как в человеческой телесности может быть выделена универсальная общебиологическая структура наследственной информации —генетический код, человеческое коллективное бессознательное несет в себе универсальные структурные элементы, которые Юнг назвал архетипами[153], — своего рода «первичные прообразы», имеющие явно религиозный характер[154], — религиозный в том смысле, что они аккумулируют энергию нуминозного[155]. Архетипы недоступны непосредственному наблюдению, могут быть замечены лишь при наполнении конкретным содержанием, обладают инвариантным ядром, которое не может быть исчерпано ни научным объяснением, ни поэтическим описанием[156]. Центральное место среди всех архетипов занимает архетип самости[157] — глубочайший центр человеческой личности, играющий важнейшую роль в процессе индивидуации[158] — процессе обретения человеком целостности[159]. В отличие от эго[160], стоящего «на периферии» психического, эго, внешней «границей» которого является обращённая к миру персона[161], самость находится в сокровенной бездне психического[162].
Самость — это образ Божий в человеке[163],— и в этом смысле каждая человеческая душа, как говорил Тертуллиан, «по природе христианка»[164].
Введённое Юнгом понятие архетипа было лишь умозрительным конструктом. В поисках подтверждения своей гипотезы существования архетипов[165] он сотрудничал с одним из выдающихся физиков ХХ столетия, лауреатом Нобелевской премии Вольфгангом Паули[166], внёсшим существенный вклад в создание квантовой механики[167]. Плодом совместного творчества Юнга и Паули явилась работа «Влияние архетипических представлений на формирование естественнонаучных теорий у Кеплера»[168]. В этой статье Паули пришёл к выводу, что фундаментальная[169] структура архетипа самости находит символическое отражение[170] в естественнонаучных построениях[171]. Паули полагал, что «общая проблема связи между психическим и физическим, внутренним и внешним не может быть решена и с помощью возникшего за последние сто лет понятия "психофизического" параллелизма[172]. Современное естествознание привело нас к более удовлетворительной точке зрения на эту связь, введя понятие дополнительности непосредственно в физику. Наиболее удовлетворительным было бы такое положение, когда физическое и психическое можно было бы рассматривать как дополняющие друг друга аспекты одной и той же действительности»[173]. Именно в связи с проникновением физики в сферу микромира, по мнению Паули, открывается возможность создания единого языка, способного описывать процессы, относящиеся как к физической, так и к психической сферам. Он видел «соответствия между психологическими и квантово-механическими понятиями», называл бессознательное «секретной лабораторией» и, как писала ученица и последовательница Юнга Мария-Луиза фон Франц «рассчитывал, что идеи, связанные с подсознанием, выйдут за "узкие рамки терапевтического применения" и окажут влияние на все естественные науки, изучающие жизнь и все с ней связанное»[174]. «Мне представляется, — говорил Паули, — что попытка алхимии выработать единый психофизический язык провалилась только потому, что там шла речь о зримой, конкретной реальности. Но в сегодняшней физике мы имеем дело с невидимой реальностью (объектами атомарного уровня), в обращении с которой наблюдатель обладает известной свободой (поскольку он стоит перед альтернативой "выбор и жертва"), а в психологии бессознательного мы изучаем процессы, которые не всегда могут быть однозначно приписаны какому-то определенному субъекту. Попытка создания психофизического монизма представляется мне сегодня несравненно более перспективной, если искомый единый язык (еще неизвестный, нейтральный по отношению к дихотомии психического-физического) будет отнесен к более глубокой невидимой реальности. Тогда отыщется и способ выразить единство бытия, трансцендирующий, в смысле принципа соответствия (Бор), каузальность классической физики и предусматривающий в качестве особых случаев психофизические связи и согласование априорных инстинктивных форм представления с данными внешнего восприятия»[175]. Паули надеялся, что единая картина мира, существовавшая вплоть до XVII века и впоследствии расколовшаяся на естественнонаучную и мистико-теологическую, может быть вновь воскрешена[176]. Он полагал, что постичь отношение научного знания к религиозному переживанию «можно лишь с помощью символов, позволяющих не только наглядно выразить эмоциональную, чувственную сторону переживания, но и установить связь со всей совокупностью знаний рассматриваемой исторической эпохи и с реальным процессом познания»[177],— ведь именно символ со един яет, с равни вает, с вяз ует, взаимо-дополнительные противоположности, тем самым при мир яя их [178].
В работе «О природе психе»[179], ставшей ещё одним результатом сотрудничества с Паули, Юнг делает вывод о том, что материальное и психическое «соприкасаются» друг с другом на каком-то глубинном уровне — об этом свидетельствует наличие синхронистических совпадений[180] — и представляют собою два взаимо-дополнительных способа проявления единой природы[181]. По убеждению Юнга, «глубинные слои психэ теряют индивидуальную исключительность по мере того, как отступают всё дальше и дальше в темноту. Это последовательное "движение вниз" означает, что по мере их приближения к автономным функциональным системам, они становятся всё более коллективными, вплоть до универсализации и растворения в телесной материальности, то есть в химических субстанциях. Углерод человеческого тела — это просто углерод. Следовательно, на своём "дне" психэ является просто миром»[182]. В дополнении, сделанном Юнгом (и просмотренном Паули[183]) к работе «О природе психе», Юнг писал: «Психология, по-видимому, обязана в свете физических находок пересмотреть свои "только психические" предположения. ... Между физикой и психологией фактически существует подлинное и аутентичное отношение дополнительности. ... Психе — это не хаос, состоящий из случайных капризов и обстоятельств, а объективная реальность, к которой исследователь может получить доступ с помощью методов естественной науки»[184]. Он был убеждён, что «рано или поздно ядерная физика и психология бессознательного должны будут сблизиться, по мере того, как они, независимо друг от друга и продвигаясь в противоположных направлениях, будут осуществлять прорыв на территорию трансцендентального: одна — с помощью понятия атома, другая — посредством понятия архетипа. ... Психе и материя существуют в одном и том же мире, и каждая из них сопричастна другой; в противном случае, невозможно было бы взаимодействие. Следовательно, если бы исследование могло продвинуться достаточно далеко, мы в конце концов пришли бы к согласованию физических и психологических понятий»[185].
В работе «О природе психе» Юнг сравнивал «отношение психического и материального мира с двумя конусами, чьи вершины соединяются в одной точке — по сути, в нулевой точке — касаясь и не касаясь друг друга»[186]. Той «нулевой точкой», в которой происходит соприкосновение физического и психического миров, является, по Юнгу, архетип. «Архетипы, — писал он, — должны обладать непсихическим аспектом. ... психе ... в качестве объективного факта ... должна быть внутренне связана не только с психологическими и биологическими явлениями, но также и с физическими событиями — и, по-видимому, наиболее глубоко с теми, что относятся к сфере атомной физики»[187]. Находящиеся «в бездне» психического архетипы представляют собою, как утверждал Юнг, некие «априорные возможности формо-представления»[188]; поэтому они как раз и могут быть соотносимы с теми математическими формами[189], которые физика обнаруживает «в бездне» мироздания[190].
Продолжая рассуждения Юнга и Паули[191], можно выдвинуть следующее утверждение: если физика античности и средневековья устанавливала «поверхностное», «очевидное», аналогическое[192] соответствие между внешним космос'ом и внутренним олам'ом[193], если классическая физика прозревала это соответствие посредством соотнесения экспериментально выделяемых элементов[194] мироздания с рациональными математическими структурами сознания[195], то современная физика продвинулась еще «глубже» — а потому более полное понимание природы микро-мира, а значит и мира вообще, возможно лишь при условии соотнесения структур, открывающихся в сфере микромира со структурами коллективного бессознательного[196]. Это позволит создать в системе научного знания общее измерение, соединяющее внешний космос и внутренний олам[197], а значит приблизит возникновение новой научной парадигмы, отвечающей по своим интегративным масштабам целостному мировоззрению человека третьего тысячелетия и позволяющей преодолеть разрыв гуманитарного, естественнонаучного и богословского знания[198], о необходимости чего всё больше говорится в последнее время[199]. Идея эта кажется достаточно безумной для того, чтобы быть истинной[200].
До сих пор человек шел по пути о-своения и пре-одоления внешнего пространства. Сегодня, когда про-стран-ство рас-про-стран ения человеческого по(н) имания достигло своего предела — самоотрицающей стран-ности[201] — сама логика познания понуждает нас, достигнув внешней границы, обратиться к своему внутреннему пространству. Освоение микромира позволило получить доступ к колоссальной энергии — энергии атомного ядра, наделённой поистине мистической силой[202]. Освоение же своего «внутреннего микромира» поможет открыть доступ к огромной психической энергии «ядра» человеческой души[203], энергия которой ничуть не меньше, чем энергия расщепления атома[204].
Обнаружение глубинных точек соприкосновения науки и религии возможно лишь при условии создания недуалистической онтологии, не противопоставляющей res cogitans и res extensa[205]. Но откуда её взять? Наука обнаруживает лишь формальные структуры мироздания[206]; она открыта для смыслового наполнения[207], а способов различить интерпретации исходя лишь из «внутренних», «формальных» соображений, нет[208]. Все интерпретации приводят — или, по крайней мере, должны приводить — к одинаковым экспериментальным следствиям, в противном случае они были бы не различными интерпретациями, но различными теориями; различие в интерпретациях принадлежит области метафизики — сфере, так сказать сверхъ естественно научной[209].
«Минималистская» интерпретация объект(ив) ной науки — материалистическая[210]. Однако сегодня она приходит в противоречие с тем, что обнаруживается самой же наукой[211]. Сами создатели новой, неклассической физики в поисках смыслового наполнения своих формальных математических моделей[212] обращали взор к мистической традиции Востока. Им казалось, что своего рода «дополнительность» «восточного» подхода, для которого характерно недуальное восприятие действительности, позволит преодолеть ограниченность новоевропейской субъект-объектной парадигмы[213]. Так, Бор интересовался китайской Книгой Перемен[214], Шрёдингер — Упанишадами[215]. Однако интеллектуальное паломничество учёных на Восток не вышло за рамки спекулятивных аналогий что, впрочем, вполне естественно, ибо явление, возникшее на почве западноевропейской, христианской в своих основах, культуры, интерпретировалось в контексте совершенно чуждой традиции. Параллели, которые усматривали исследователи между современной физикой и мистическими традициями Востока так и остались просто параллелями. Отсутствие непосредственных пересечений не позволило получить сколько-нибудь значимый результат, что свидетельствует о малопродуктивности такого подхода. Лишь обращение к той традиции, на почве которой и выросло современная наука, — традиции христианской, — может позволить прояснить метафизические предпосылки и теологические экспликации новоевропейской науки.
Можно сказать, что научный взгляд на мир — это, если можно так выразиться, взгляд «со стороны человека». В Откровении же нам дан взгляд «с другой стороны» — со стороны Творца. И не случайно библейское повествование начинается с Шестоднева, открывающего точку зрения Создателя на Своё творение. В связи с этим перед богословием встаёт сложнейшая задача исследования вопроса о возможности построения не-дуалистической онтологии, имплицитно подразумеваемой Шестодневом и эксплицируемой при помощи достижений современной науки[216].
Как уже было сказано, средневековые богословы, будучи вынуждены отвечать на внешние вопрошания на языке своего времени, унаследовали главное противоречие античной философии: то, что само по себе неизменно — мир идей-сущностей, — одновременно причаствует стихии изменчивости — тварному бытию. При этом творение мира Богом из ничего интерпретировалось как создание чего-то, свойства чего ничем не обусловлены, а значит — произвольны, и потому в принципе совместимы с любой онтологической схемой, — в том числе и с дуалистической схемой, заимствованной из античной языческой философии. Однако если рассмотреть акт творения не как акт, выходящий за пределы всякой онтологии, а как онтологический акт, вызывающий к жизни то, содержание чего предопределено самим актом, то тогда акт творения можно понимать как внесение закона (а именно открытие законов и является главным достижением современной науки) внутрь самой стихии изменчивости[217].
Изменение онтологических представлений о началах мироздания подводит нас к порогу новой —«сверхъестественнонаучной» — революции[218], подобной той, что произошла, когда Галилей направил на небеса свой телескоп[219]. Сейчас нам трудно понять всю революционную смелость тогдашнего «поворота от дольнего к горнему», ведь для нас небесные и земные тела качественно однородны, так что приборы, используемые для исследования земного естества вполне подходят и для исследования естества «небесного». Между тем, ещё с глубокой древности утвердилось представление о том, что небесные тела состоят из иной субстанции, нежели тела мира подлунного[220]. Когда Галилей направил свою зрительную трубу на небо, то за этим стояло молчаливое признание отсутствия онтологической грани, разделяющей земную и небесную сферы, отсутствие же сущностной границы означает, что на небе действуют те же самые законы, что и на земле. На самом деле, как подчёркивает П. П. Гайденко, «снятие принципиального различия между надлунной и подлунной сферами, которое историки науки считали одним из революционных открытий Галилея, произошло двумя столетиям ранее», исходя из богословских предпосылок волюнтативной теологии, в контексте которой сформировались предпосылки научной революции. Один из её виднейших представителей У. Оккам полагал, что «всё сотворенное отделено столь громадной пропастью от Творца, что граница между небесным и земным мирами уже не носит онтологического характера и для теолога не имеет существенного значения»[221]. Разумеется, Оккам не мог предвидеть отдалённых последствий своих богословских положений. Сегодня мы также не видим перспектив, открывающихся за пределами горизонта, отделяющего «земное» от «небесного»[222]. Несомненно лишь одно: новоевропейская наука, когда-то противопоставившая себя религии и отвергшая «небесное» в пользу «земного», вновь возвращается к той крещальной — христианской — купели, из которой она когда-то вышла, дабы чрез неё обрести новое — онтологическое — рождение. Одним из высочайших достижений европейской науки стало построение своего рода «лестницы на земное небо» — исследование космического пространства. Сложно даже предположить, какие новые перспективы могут открыться нам завтра, если «онтологически воцерковлённая» наука сможет воссоединить «внутреннее» и «внешнее»[223], «земное» и «небесное»[224].
Выступая на проводившейся на рубеже тысячелетий конференции «Проблемы взаимодействия Русской Православной Церкви и ведущих научных центров России» Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл (тогда — митрополит Смоленский и Калининградский) сказал: «Состояние науки — это стратегический вопрос развития России. Это, в конце концов, вопрос о том, какой будет наша страна в ХХI веке и в последующее столетие. ... Наши усилия необходимо направить на преодоление средостений, существующих в научной среде по отношению к Церкви, по преодолению предрассудков, сформированных на протяжении десятилетий ... Одновременно мы должны стремиться решать и пастырские проблемы в отношении верующих ученых, которые работают в сложнейших областях современной науки и техники, зачастую нуждаясь в поддержке священника. Думаю, что пришло время создания Православной Академии Наук. ...Практические шаги... ...смогут серьезно помочь развитию диалога между Церковью и научной общественностью, решению насущных пастырских задач в отношении верующих ученых, примирению и согласию в обществе, формированию достойных национальных приоритетов и идеалов. Глубоко убежден, что рубеж ХХI века — подходящее время для такой работы»[225]. В Основах же социальной концепции Русской Православной Церкви, принятых в том же году на Юбилейном Архиерейском Соборе подчеркивается, что «ныне для обеспечения нормальной человеческой жизни как нельзя необходимо возвращение к утраченной связи научного знания с религиозными духовными и нравственными ценностями»[226]. А это возможно лишь при условии построения онтологии, соответствующей, с одной стороны, современным научным представлениям о мироздании[227], с другой — укоренённой в библейской традиции Откровения[228]. Если удастся создать такую онтологию, это придаст колоссальный импульс всей человеческой культуре[229], ведь онтология является тем фундаментом, в бездну[230] которого уходят культовые, литургические[231] корни культуры[232]. И свершить это под силу лишь Церкви, объединившей свои усилия с наукой. Церковь озабочена, прежде всего, не сиюминутными интересами, но предельными вопрошаниями — о происхождении, смысле и предназначении самого бытия, она смотрит на всё, если так можно выразиться, «с точки зрения вечности». Наука же всегда со-в-ременна[233]. Сопряжение этих двух точек зрения[234] способно помочь обрести новое — более целостное видение мира, человека и Бога — в перспективе времени и в перспективе вечности[235].
Комментарии (4)
Возникают следующие комментарии и вопросы
“Главная же цель науки Нового времени — преодоление последствий грехопадения — необходимости со скорбью питаться от земли и в поте лица есть хлеб свой (Быт. 3, 17-19) и утраты после Вавилонского столпотворения взаимопонимания (Быт. 11, 6-8), забвения того райского языка, что позволял Адаму нарекать имена твари (Быт. 2, 19).”
– Преодоление именно последствий, а не причины.
“Хитроумные механизмы[6] облегчают бремя труда, технические приспособления позволяют искусно обманывать природу[7]. Универсальный же язык науки — это язык математики[8], являющийся, по убеждению Галилея, тем языком, на котором написана Книга Природы[9].”
- То есть получается, что универсальный язык науки – язык для искусного обмана природы, а не язык, на котором написана Книга Природы. И обман этот совсем не есть искусный, а есть искус, ибо обманывая природу, которая “совокупно стенает и мучится доныне”, обманываем, прежде всего, самих себя, - поскольку “и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего.” (Рим. 8. 22).
“Проект модерна основывался на вере в разум[13]”
- Не в разум, а в рассудок, если пользоваться определениями св Феофана. И св. Игнатия Брянчанинова ссылаясь на Отцов Церкви утоверждает, что ум≡разум≡дух человека. Но действительно проект модерна опустил разум до рассудка. Автор здесь и далее везде в докладе игнорирует определения православной антропологии.
“В этой ситуации следует попытаться вновь[19] — но уже на новом уровне — обрести симфонию науки и религии[20].”
- Какой науки и какой религии? Науки Нового времени или современной науки, вернувшейся в космологии к метафизике, которую наука Нового времени отвергла? Но если возврат к метафизике произошел, то должен, по логике возврата, произойти затем и возврат к теизму. Но к какому?
К православию или католичеству, протестантству? Хотя автор часто цитирует и православных богословов, но из всего доклада следует, что автор говорит о симфонии науки с христианством в целом. И поскольку познание природы и человека – основа современной цивилизации, то не преследует ли автор симфонию восточного и западного христианства на этой основе?
“именно в среде интеллигенции, и в первую очередь — интеллигенции научной, глубже всего укоренился атеизм”.
- Во-первых, не в научной, а в богемной, ибо там, если и есть уход от атеизма, то меньше всего в христианство, которое для нее есть часто продолжение театра, а во-вторых, атеизм укоренился не в научной, а в первую очередь в околонаучной интеллигенции. Распространение атеизма среди ученых в России обусловлен тем, что они пользуются уже готовыми понятиями западной науки, то есть умеют оперировать, по определению Канта, только рассудком, а не разумом. А если и отходят от атеизма, то пока чаще не видят иного пути, чем следовать в полное рабство западному богословию (за примерами здесь далеко отходить не надо).
“Для того чтобы оценить перспективы возможности обрести симфонию науки и религии следует, прежде всего, попытаться понять, что же представляет собою наука, в чём состоит главная особенность современного научного метода, позволившая ему сегодня стать, фактически, главным методом постижения мира, — ведь даже здесь, в наших духовных школах, свято храня верность традиции, мы прикладываем немалые усилия к тому, чтобы развивать церковную науку, чтобы труды членов профессорско-преподавательской корпорации, диссертации и дипломные работы наших выпускников соответствовали современным критериям научности.”
- Сегодня науку вообще не интересует мир (тварь, которая “совокупно стенает и мучится доныне”) сам по себе. Сегодня, как и в Новое время, как указывал и сам автор выше, цель науки - преодоление последствий грехопадения, то есть не причины. Именно поэтому у современной науки нет понятия “истина”, есть только понятие “правильность”: как правильно действовать, чтобы достичь комфорта в условиях грехопадения, как можно грешить дальше и больше? Так что, если в развитии церковной науки следовать, по крайней мере, ограничиваться современными критериями, то, вряд ли это “ свято храня верность традиции”.
“Именно в размышлении над последствиями факта Боговоплощения — источник науки Нового времени[79].”
- В. Гейзенберг так описывает принцип науки Нового времени: “отстраняясь от непосредственного опыта, идеализируя этот опыт, мы можем выявлять математические структуры феноменов и тем самым достигать новой простоты, обретая основу для новой ступени понимания… Новый метод стремился не к описанию непосредственно наблюдаемых фактов, а скорее к проектированию экспериментов, к искусственному созданию феноменов (курсив мой – И.Н.), при обычных условиях не наблюдаемых, и к их расчету на базе математической теории..
Для нового научного метода существенны, таким образом, две характерные черты: cтремление ставить каждый раз новые и очень точные эксперименты, идеализирующие, изолирующие опыт и тем самым создающие, по существу, новые феномены, и сопоставление этих феноменов с математическими структурами, принимаемыми в качестве законов природы (в чем, собственно, и состоит законотворчество! – курсив и примечание мои – И.Н.)” (В. Гейзенберг. “Традиции в науке”. В кн.: “Шаги за горизонт”, М., “Прогресс”, 1987). Говоря же непосредственно об источниках науки Нового времени Гейзенберг называет западное христианство и алхимию. Именно алхимия привела науку к экспериментальному методу.
А вот, что пишет О. Шпенглер о связи католичества с наукой Нового времени: “В основе всякого “знания” о природе, пускай даже самого точного, лежит религиозная идея. Чистая механика, к которой западная физика хотела бы свести природу, усматривая в этом свою конечную цель, цель, которой служит этот образный язык, предполагает догмат, а именно религиозную картину мира готических столетий, посредством которой она стала духовным достоянием западного культурного человечества и лишь его одного. Не бывает науки без бессознательных предпосылок, над которыми никакой исследователь не имеет власти, притом таких предпосылок, которые можно проследить с первых дней пробуждающейся культуры. Не бывает естествознания без предшествовавшей ему религии. В этом моменте не существует никакой разницы между католическим и материалистическим воззрением на природу: оба они разными словами говорят одно и то же; современная механика – это буквальная копия религиозного созерцания” (“Закат Европы”, М., Айрис Пресс, 2004, т.1. с.440 - 441)”. “Вполне можно различать католическое, протестантское и атеистическое (а, следовательно, и православное! – примеч. мое - И.Н.) понятие силы. В уме Спинозы как еврея, то есть человека, душевно принадлежавшего к магической культуре, фаустовское понятие силы вообще не укладывалось. В его системе оно отсутствует. И поразительным свидетельством потайной мощи пра-понятий является то, что Г. Герц, единственный еврей среди великих физиков недавнего прошлого, был также и единственным, сделавшим попытку разрешить дилемму механики с помощью исключения понятия силы” (c. 479)”).
Связь науки Нового времени с алхимией и иными магическими практиками признает и сам автор: “ Ослаблению переживания греховности человека и тем самым устранению непреодолимой пропасти между ним и его Творцом[82] в немалой степени способствовали, с одной стороны, магические и герметические практики[83], необычайно популярные в эпоху Возрождения, с другой — культивировавший бого-человечность гуманистический антропоцентризм[84]”. Особенно в этой фразе обращает на себя внимание указание на представления ученых-католиков Нового времен о том, что ослабление переживания греховности приближает к Творцу.
“В отличие от множества философских систем и религиозных традиций наука едина; в первую очередь это относится к естественным наукам и математике: нет физики «арийской» или «советской» так же, как нет математики «западной» или «восточной».”
- Опровержением этому служат приведенные выше слова Шпенглера о связи религии науки. Да и как автор мыслит симфонию религии и науки, если он отрицает между ними связь? Или он считает, что религия должна быть единой, если по его представлению наука едина?
Продолжение комментариев (см. предыдущие)
“света[99],— той самой «субстанции», которая, по мнению позднеантичных и средневековых мыслителей, является границей, отделяющей — и при этом соединяющей — мир видимый и невидимый, тело и душу, чувственно воспринимаемое и умопостигаемое, физическое и метафизическое, естественное и сверхъестественное, одновременно принадлежа обоим мирам[100]”
- Насколько известно, мир видимый и невидимый, тело и душу, чувственно воспринимаемое и умопостигаемое соединяет только человек. Здесь же, может быть, какое-то повторение представлений К.Э. Циолковского о человеке-луче, о животном космоса, но тоже что-то языческое. Примечательно, что Гейзенберг, как ссылается автор, всегда «противился тому, чтобы считать физическое значение слова "свет" единственным собственным значением, а все остальные объявлять переносными. Я был бы склонен поэтому думать, - говорил Гейзенберг, - что это ощущение нефизического света как-то способствовало изобретению венца вокруг головы святых».
“Квантовая механика показала, что некоторые из объективно измеряемых при помощи приборов качеств микрообъектов (из которых состоят и все макрообъекты), вовсе не являются «объект(ив)ными» в обыденном смысле этого слова, т. е. существующими независимо от наблюдателя и от того, производится ли измерение, но представляют собою «эффект», обусловленный определенной экспериментальной ситуацией, «возникают» в сам момент наблюдения и не существуют вне его, «сами по себе»[110]”
- Но и объекты классической физики – искусственные феномены, созданные в экспериментальных условиях и при обычных условиях, как цитировались ранее по Гейзенбергу, не наблюдаемые, то есть не существуют сами по себе.
Поэтому метафизика воли была заложена уже в науке Нового времени, а изначально в католичестве.
“ Квантовая механика показала, что случайность[118] неотъемлемо присуща самой природе мироздания[119]. Примечательно, что с точки зрения волюнтативной теологии, сыгравшей, как уже было отмечено, огромную роль среди духовных предпосылок научной революции, верховная причина любого бытия — всемогущая, ничем не детерминированная воля Творца, а потому случайность — это просто иное наименование Божественной Воли[120], ибо всемогущество по существу означает индетерминированность[121]. Обнаруживаемая квантовой механикой неотъемлемо присущая миру случайность открывает своего рода «природный зазор» для действия божественного промысла[122]. В работе «2400 лет квантовой теории» один из её творцов лауреат Нобелевской премии Эрвин Шредингер связывал возникновение атомистики с первыми попытками разрешить, как ее называет Шредингер, «угнетающую антиномию»: «как сочетать свободу воли, требуемую нравственной ответственностью, со строгими закономерностями природы?»[123], а сэр Артур Эддингтон говорил: «религия стала возможна после 1927 года»[124].”
- Это утверждение очень напоминает утверждение митрополита Никодима: “ Воплощение Сына Божия было, конечно, громадным событием, но только с момента октябрьской революции оно стало осуществляться в жизни, имело последствия, стало действительностью". Слова Эддингтона, вообще-то имеют смысл для веры в бога ученых и философов, а не в Бога Авраама, Исаака и Иакова.
А формулировка: “случайность — это просто иное наименование Божественной Воли”[120], - это не означает, что Воплощение Сына Божия было случайностью, - ведь оно произошло по воле Бога Отца?
“Центральное место среди всех архетипов занимает архетип самости[157] — глубочайший центр человеческой личности, играющий важнейшую роль в процессе индивидуации[158]”
- Здесь автор смешивает понятия личности и индивида, природы человека. Однако «Различение между личностями и природой воспроизводит в человеке строй Божественной жизни, выраженный троичным догматом. Это – основа всякой христианской антропологии…(курсив мой – И.Н.)» (В. Лосский, «Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие.» M., 1991, с. 95). “личность есть несводимость человека к природе. Именно несводимость, а не «нечто несводимое» или «нечто такое, что заставляет человека быть к своей природе несводимым» («нечто, благодаря чему человек несводим к своей природе» – в переводе Н.В. Лосского, – примечание мое – И.Н.), потому что не может быть здесь речи о чём-то отличном, об «иной природе», но только о ком-то, кто отличен от собственной своей природы, о ком-то, кто, содержа в себе свою природу, природу превосходит, кто этим превосходством дает существование ей как природе человеческой и, тем не менее, не существует сам по себе, вне своей природы, которую он «воипостазирует» и над которой непрестанно восходит, ее «восхищает» » (Там же).
«Как наиболее личностная часть человека , начало его сознания и свободы, ум в человеческой природе наиболее соответствует его личности; можно сказать , что он - местопребывание личности, престол человеческой ипостаси… Поэтому отцы Восточной Церкви часто склонны отождествлять ум (дух, разум – примеч. мое – И.Н.) с образом Бога в человеке. » (В. Лосский «Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие.» M., 1991, с. 152)
“самость находится в сокровенной бездне психического[162]. Самость — это образ Божий в человеке[163],”
- «Человек, определяемый своей природой, действующий в силу своих природных свойств, в силу своего «характера» – наименее «личен». Он утверждает себя как индивид, как собственник собственной своей природы, которая противопоставляется природам других как свое «я», – и это и есть смешение личности и природы. Это свойственное падшему человечеству смешение обозначается в аскетической литературе Восточной Церкви особым термином…, по-русски, «самость»….»(В. Лосский «Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие.» M., 1991, с. 93). Здесь В. Лосский прямо указывает на то, что та психология, в которой самость есть фокус, в котором сосредотачиваются, вокруг которого организованы душевные силы человека, рассматривает лишь психологию падшего человека. Именно поэтому Юнг выпячивает самость, поскольку его интересуют, как и пишет автор, “подвалы” человеческой психики.
“Современное естествознание привело нас к более удовлетворительной точке зрения на эту связь, введя понятие дополнительности непосредственно в физику. Наиболее удовлетворительным было бы такое положение, когда физическое и психическое можно было бы рассматривать как дополняющие друг друга аспекты одной и той же действительности»[173]. Именно в связи с проникновением физики в сферу микромира, по мнению Паули, открывается возможность создания единого языка, способного описывать процессы, относящиеся как к физической, так и к психической сферам.”
- Однако дополнительность означает, что психическое не может быть сведено (редуцировано) к физическому. Уже дополнительность биологического и физического означает, что “Собственно биологические закономерности представляют законы природы, дополнительные к тем, которые пригодны для объяснения свойств неодушевленных тел…, которые рассматриваются во всяком описании обыкновенных физических или химических свойств материи” (Н. Бор. “Биология и атомная физика”. В кн.: “Избранные научные труды”, М., “Наука”, т. 2, 1971). Именно в опровержении редукционизма и заключается основной смысл принципа дополнительности.
В заключение автор цитирует слова Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла о том, что “пришло время создания Православной Академии Наук”, сказанные им еще в бытность митрополитом Смоленским и Калининградским в 2000 году. Да, Святейший сказал именно Православной, а непонятно какой.
Пи-Теория фундаментальных физических констант (Теория) разработана для получения ответов на следующие вопросы: что лежит в основе физической реальности? Как объяснить феномен возникновения нашей вселенной, если она действительно возникла, или вселенная существовала вечно? Какова природа пространства, времени, физической массы тел? Какова размерность нашего пространства и почему она именно такая? Какова природа физических констант? Почему фундаментальные постоянные имеют именно такие значения?
В Пи-Теории причиной наличия Природы является она сама.
Теория не отождествляет пространственно-временную сущность, каковой является наша вселенная с сущностью Природы вообще. Другими словами, “ранг” нашей вселенной ниже “ранга” Природы. Иначе говоря, отсутствие в Природе нашей вселенной (например, ее исчезновение) не есть факт исчезновения Природы вообще.
В Теории предполагается, что не может быть полного отсутствия или полного наличия Природы. Природа существует как компромисс между полным наличием и полным отсутствием самой себя.
Теория исходит из следующего предположения: любая вселенная, как сложное (составное) целое, является в тоже время простым (элементарным) элементом самой себя. Другими словами, в каждом элементе любой вселенной содержится она же.
В основе алгебраической Теории лежит только один параметр - число пи.
Теория использует классический математический аппарат. В Теории полностью отсутствуют так называемые “свободные” параметры (вносимые в уравнения Теории величины и коэффициенты, имеющие произвольные значения). Все полученные результаты Теории являются аналитическими решениями соответствующих уравнений.
В Теории получены следующие результаты:
- получена система уравнений взаимосвязи размерных и безразмерных фундаментальных физических констант;
- выяснена природа фундаментальных констант, в том числе и постоянной тонкой структуры;
- обосновано, почему константы имеют именно такие значения;
- предсказаны новые физические явления и эффекты;
- вычислены известные и неизвестные науке фундаментальные постоянные;
- вычислены космологические параметры нашей вселенной.
Все результаты Теории, в том числе и предсказательные, подтверждены экспериментально.
Уравнения Теории связывают воедино микро и макро параметры физической реальности.
В Теории не рассматриваются вопросы, связанные с причиной возникновения Природы.
Какие экспериментальные факты могли бы опровергнуть Теорию:
1. Нарушение принципа причинности.
2. Нарушение принципа эквивалентности.
3. Переменность со временем фундаментальных безразмерных констант.
4. Бесконечная скорость распространения взаимодействий.
5. Нестабильность протона.
6. Существование гравитационных волн.
Интересно было бы пообщаться с автором статьи Кириллом. Очень мне импонирует его позиция по соотношению Науки и Религии, Веры и Логики, Души и Разума. Очень даже интересная статья.
Я, Кириллов Олег, доцент кафедры физики УрФУ, к.т.н.
На портале Physics-online.ru выставлена для обсуждения статья Кирилла Копейкина «'Души' атомов и 'атомы' души Вольфганг Эрнст Паули, Карл Густав Юнг и три великих проблемы физики». Было бы чрезвычайно интересно встретится с автором там на обсуждении этой статьи. Моя позиция только формируется и основные ее положения можно понять из комментариев к «Ирина Якутенко, От сценариев до бога Соавтор двух последних книг Хокинга дал интервью Ленте_Ру, 8 апреля 2011 г.» на указанном портале
С уважением, О.К.