Опубликовано: 18 декабря 2009
«... он был изыскан в своих словесах, но не был опытен в деле, и источался в преизобилующем богатстве...»[1].
Генрих Сузо. Книжица Истин. Гл. 7
Ответ монаху Диодору (Ларионову) я хотел бы начать с выражения глубокой и искренней признательности за его сколь содержательные, столь поучительные «Разъяснения» прежде изложенных позиций. Считаю, однако, своим долгом заметить, что избранная им методика ведения спора: обильная цитация «вторичной литературы» и обращение к мнению авторитетных исследователей — исключительно непродуктивна. Помимо того, что такая цитация низводит его труд до уровня «третичной литературы», она не имеет прямого отношения к нашему делу. Такая цитация, наконец, может быть обращена против самого отца Диодора. Может быть, в частности, показано, что тот или иной мыслитель, к примеру, тот же Э. фон Иванка, учил совсем не тому, что ему приписывает отец Диодор, и тогда отцу Диодору его придется дискредитировать («... "рекомендации" Э. фон Иванки относились к поколению ученых 60-х годов (и были, насколько мне известно, уже тогда встречены без особого энтузиазма), этот ученый, помимо всего прочего, был совершенно некомпетентен в богословии Григория Паламы», см. «Разъяснения»). В таком случае, зачем было опираться на его мнение («Одним из первых, кто высказался против однозначного и слепого приписывания византийским авторам сплошной зависимости от неоплатонизма, был тот же Э. фон Иванка, который в своей статье "Was heißt eigentlich ‘christlicher Neuplatonismus'?" подчеркнул, что само употребление данного понятия может быть опасным и дезориентирующим», см. «Рецензию»). Прошу отца Диодора поверить мне на слово, что именно такую же реинтерпретацию я готов провести на материале трудов Стефена Герша, опираясь главным образом на его предпоследнюю книгу «Neoplatonism after Derrida» (Leiden, Boston: Brill, 2006). И тогда опять придется доказывать, что С. Герш был какой-нибудь не такой. Но, как говорится, кто старое помянет... Я постараюсь по возможности вообще никого не цитировать, а сосредоточиться только на скрупулезном анализе текста (тем более, что и мой оппонент меня призывает именно к этому: «Если бы М. Реутин большее внимание уделял анализу материала») и строго соотносить выводы с результатами этого анализа (памятуя о предостережениях моего оппонента: «... совершенно неправомерно основывать на нем такой важный и далеко идущий вывод...»). Со своей стороны, настоятельно прошу отца Диодора адекватно воспринять мою аргументацию. Если я повсюду пишу о «... тварных произведениях и результатах энергии, притом что сама энергия нетварна и вечна...» (см. «Ответ»), то вовсе необязательно из этого заключать, что «М. Реутин... переходит к сближению тварного результата энергий и самой энергии как нетварного символа», и уподоблять меня Никифору Григоре («предлагаемая М. Реутиным интерпретация энергии принадлежала не Григорию Паламе, а Никифору Григоре, который старался ассоциировать энергию с ее результатами», см. «Разъяснения»). Также покорнейше прошу отца Диодора опровергать, если он за это возьмется, результаты осуществленного мною анализа текстов Гр. Паламы посредством результатов анализа же, а не бесконечных отсылок к очередным классикам богословской мысли.
Несмотря на то, что мы — как я, так и отец Диодор — остаемся при своих мнениях, наша дискуссия разворачивается весьма успешно. Ее промежуточный результат заключается в том, что нам, наконец, удалось перейти от обсуждения второстепенных (терминология, мифопоэтический ряд позднеантичного неоплатонизма) и откровенно производных вопросов (т. н. имяславие в связи с трактатом «Против Григоры» ΙΙ, 16-29, и пр.) к постановке единственного и по существу решающего вопроса — вопроса об эманации: имеет ли учение об эманации место в богословском творчестве Григория Паламы и Майстера Экхарта, и если имеет, то каково это учение и в чем оно состоит. Без выверенного и положительного ответа на этот вопрос все дальнейшие построения и сопоставления, основанные, как справедливо указывает мой оппонент, «на априорном допущении теории эманации, якобы имеющей место у Григория Паламы», останутся безосновательными и неизбежно зыбкими... В своих «Разъяснениях» отец Диодор отстаивает свой взгляд на креационизм (термин мой. — М. Р.) Григория Паламы, обращаясь к двум первым из трех трактатов «Апологии против Варлаама и Акиндина» (1341-1342 гг.), а именно к сочинениям: «О божественном единении и различении» и «О божественных энергиях и их причастии». Я принимаю в качестве текстологической основы оба этих трактата, дополняя их третьим трактатом: «О божественной и обоживающей причаствуемости», а также «Диалогом православного с варлаамитом» (1341 г.). Что касается экхартовского творчества, то оно будет ниже представлено немецкой и латинской проповедями 16 (a, b) и 49, «Толкованием на Евангелие от Иоанна», «Книгой иносказательных толкований на Бытие» (1311-1313 гг.[2]).
a) Анализируя названные трактаты, отец Диодор приходит к совершенно верному выводу о наличии в построениях Паламы двух цепочек: 1) связи действующего и действия, 2) связи действия и его результата. При этом, опять же вполне справедливо, он утверждает, что если «действующий и действие различаются друг от друга не как противоположности», то действие (причина) и его результат «соотносятся ... как противоположности, т. е. как тварное и нетварное». В таком-то контексте, контексте второй цепочки (действие /причина/ и результат), возникает важнейшее выражение: «по омонимии» (ὁμωνύμως[3]), ведь дело (ἐνέργημα), результат (τὸ ἀποτέλεσμα) иногда «омонимично» («т. е. на основе логического, а не онтологического тождества») называется энергией (ἐνέργεια), энергия же — делом и результатом[4] несмотря на то, что они обладают разными онтологическими статусами. Отец Диодор обращает также внимание, что приведенное выше рассуждение следует рассматривать в пределах общей конфигурации, позаимствованной Григорием Паламой из «Точного изложения православной веры» (III, 15) Иоанна Дамаскина[5]. Здесь, согласно Паламе, следует различать три позиции: 1) собственно «энергию» (ἐνέργεια), т. е. «деятельное и сущностное движение природы», 2) «то, что производит энергию» (ἐνεργητικόν), т. е. «природу, из которой энергия выходит», 3) а также «дело» энергии (ἐνέργημα)[6]. Полноты ради, нужно заметить, что у Дамаскина речь идет о четырех позициях. Григорий Палама опустил 4) «действующего» (ἐνεργῶν), «пользующегося энергией, или ипостась»[7], который, как можно догадываться, осознанно и целенаправленно применяет энергию, спонтанно выходящую из природы (2). Однако в контексте трактата «О божественных энергиях и их причастии» позиции 2 и 4, по-видимому, следует отождествить и, не мудрствуя лукаво, согласиться на «строгое различение между тремя основополагающими онтологическими реальностями» отца Диодора, верно, насколько я способен судить, передающего точку зрения Григория Паламы.
b) Таковы, кратко, результаты осуществленного отцом Диодором разбора двух первых трактатов паламитской «Апологии против Варлаама и Акиндина». Принимая эти результаты в полной мере, я, тем не менее, хотел бы со своей стороны дополнить их некоторыми наблюдениями над лексикой, используемой Григорием Паламой. Речь пойдет о планомерно проводимой им субстантивации спрягаемых форм глаголов, инфинитивов, причастий и прилагательных. (Пусть отца Диодора не смущает лингвистический подход к проблеме энергии. Этот подход зарекомендовал себя как весьма надежный и точный в творчестве Моше бен Маймона, Альберта, Фомы и Экхарта. Построение ими теории «чистого акта» во многом сводилось к разбору синтаксиса самоназвания Божиего в Исх. 3, 14: «Аз есмь Тот, [Кто] есмь»[8].) Итак:
| «соединилось и различилось божественное» | «Божественные соединения и различения» |
| «Бог действует» | «обладает действованием / энергией»[9] |
| «действовать», «двигаться», «действующий и движущийся» | «действование», «движение», «по причине действования и движения»[10] |
| «стоящий», «движущийся», «действующий» | «стояние», «движение», «действование»[11] |
| «деятельный», «хотящий» | «имеет действование», «имеет хотение»[12] |
| «простой», «живой, и мудрый, и благой», и т. д. | «Простота», «и Благость, и Мудрость, и Жизнь»[13], и т. д. |
Сопоставляя левый и правый столбцы, мы можем убедиться, что предикаты и атрибуты Бога претерпели в рассматриваемых трактатах Григория Паламы известное абстрагирование и субстанциализацию. Предикаты и атрибуты описываются посредством глагола («действует»), причастия («действующий») и прилагательного («благой»), требующих, в качестве своего определения, наречия (как?). Отглагольное («действование») и адъективное («благость») существительные предполагают, в качестве определения, прилагательное и причастие (какой?). Допустимо ли говорить: «природный» — «действует», или: «действует» — «естественным образом следующий за Богом и всегда неразлучно созерцаемый окрест Него»? Но о «действовании» / «энергии» так говорить допустимо: «φυσική ἐστιν ἐνέργεια θεοῦ, φυσικῶς ἑπομένη τῷ θεῷ καὶ ἀχωρίστως περὶ αὐτὸν ἀεὶ θεωρουμένη»[14]... Не представляющие собой решительно никакой реальности, помимо реальности своего Субъекта, предикаты и атрибуты Бога становятся, в субстанциализированном виде, отличной (διενηνοχυῖαν ὁπωσοῦν) от Бога, но нераздельной с Ним (οὐκ ἔστι διαζεῦξαι) реальностью[15]. — Соответственно, не описывающие ровно ничего, кроме действий, состояний и качеств Субъекта, глаголы, причастия и прилагательные используются, в субстантивированном виде, для описания тех же действий, состояний и качеств, однако же абстрагированных и возведенных в ранг какой-то реальности, чем ни действия, ни состояния, ни качества Субъекта сами по себе не являются.
В рамках общей схемы Иоанна Дамаскина: действующий — действие — дело[16], рассмотренная выше процедура субстантивации представляется никак не мотивированной и совершенно излишней. Более того, эта процедура противоречит той креационной схеме, в пределах которой осуществляется. Подтверждением этому «от противного» могут служить гл. 52-60 кн. I «Путеводителя растерянных» Маймонида. — Сравнив в гл. 52 Творца с мастером, который «обновил эту дверь, выстроил эту стену или соткал это платье»[17], рабби Моисей обозначил свою приверженность строгому креационизму[18]. Впоследствии, на всем протяжении указанных глав, он эту приверженность неоднократно подчеркивает, прибегая к вполне адекватному креационной модели «modus loquendi». Так, задавшись целью показать, что «некая простая Субстанция, в ней же нет никакой множественности, может совершать различные дела»[19], он приводит пример с огнем, который «плавит», «сгущает» и «делает твердым», «готовит», «сжигает», «белит» и «чернит»[20], а равно пример с человеком, каковой «единой разумной способностью» «строгает», «ткет», «строит», «изучает различные дисциплины, такие как геометрию и арифметику», «знает, как руководить и управлять страной или каким-нибудь городом»[21]. Не иначе Бог: «познает», «хочет» и «может»[22], «Живущий», «Могущий», «Знающий» и «Желающий»[23], «существует», «живет», «знает», «могуществен», «мудр»[24]... Вот как выглядит родной дискурс креационизма, речевая практика, построенная на активном причастии, глаголе и прилагательном — какая разительная разница с эманационным дискурсом Григория Паламы!
В гл. 61 рабби Моисей пишет: «Все имена Его, да превознесется Он, встречающиеся в Священных книгах, образованы от глаголов»[25]. В самом деле, иногда (точней, очень редко, в гл. 52-60) встречаются глагольные субстантивации, похожие на приведенные выше в таблицах... В таком случае, мне возразят, пользуясь оговоркой Моше бен Маймона, глагольные и адъективные субстантивации можно было бы приписать и к дискурсу креационизма. Да, но субстантивация субстантивации рознь. Есть субстантивация номинальная, как у рабби Моисея, учившего, помимо прочего, о сотворенном свете «Шхине» (shhinā), и есть субстантивация реальная, как у Григория Паламы, учившего о свете нетварном. При номинальной субстантивации отглагольное существительное «ἐνέργεια» (действование) не указывает на реальность, отличную от субъекта, обозначаемого глаголом «ἐνεργεῖ» (действует), причастием «ἐνεργῶν» (действующий) и прилагательным «ἐνεργής» (деятельный), а указывает на абстракцию, существующую в моей голове, но не в действительности. Во втором же случае существительное «ἐνέργεια» указывает на реальность, отличную от субъекта — того, кто действует, является действующим и деятельным. Когда Григорий Палама говорит: «действовать и действование — одно и то же, как двигаться и движение» (τὸ γὰρ ἐνεργεῖν καὶ ἡ ἐνέργεια ταὐτόν, ὥσπερ καὶ τὸ κινεῖσθαι καὶ ἡ κίνησις)[26], то он подменяет обычную для него реальную субстантивацию на субстантивацию номинальную. Ведь если оставаться в пределах реальной субстантивации, то «действовать» указывает на одну из десяти аристотелевских акциденций («συμβεβηκός»), а «действование» — на «как бы акциденцию» («συμβεβηκός πως»). Так Палама поступает в полемике с Варлаамом и Акиндином. А не так ли, однако в обратном порядке, подменяя субстантивацию номинальную на реальную, поступает он же, когда обращается к Иоанну Дамаскину, у которого в «Точном изложении» (III, 15) речь идет скорей о «строгом различении между двумя основополагающими онтологическими реальностями», Творце и Его деле (ἐνέργημα), творении, хотя в приложении к Творцу вводятся три разных логических модуса: природа (ἐνεργητικόν), её движение (ἐνέργεια) и пользующий этим движением (ἐνεργῶν)? Ведь отождествил же сам Григорий Палама в своей рецепции Дамаскина первую и третью позиции, отчего же не прибавил к ним и вторую? — Потому что хотел выделить ее в особую реальность, субстанциализированное действие, описываемое с помощью отглагольных и адъективных существительных[27].
c) Но субстантивация — только видимый признак, лишь внешний симптом глубинных процессов. Обладая, в отличие от абстрактных и туманных построений, визуальной конкретностью документа, она удобна для анализа, но всей проблемы отнюдь не исчерпывает. Впрочем, уже она определенно свидетельствует, что креационная схема, предложенная Иоанном Дамаскиным в «Точном изложении православной веры» (III, 15), заполняется Григорием Паламой инородным ей эманационным содержанием. К краткой конкретизации этого содержания я теперь и хочу приступить.
Надо сказать, что в моем «Ответе на рецензию» отца Диодора я предложил два анализа, осуществленных с разных сторон, паламитского понятия «энергия». В первом, основанном на гл. 21 трактата «Против Григоры» II[28], мною было указано, что «энергия», по Паламе, не есть ни сущность, ни акциденция, но созерцается и пребывает в «ином», т. е. в сущности, хотя и не как акциденция, но «природным образом». — Во втором анализе, сделанном на основе «Ста пятидесяти глав» (113, 125 и 127)[29], та же «энергия» была определена при помощи понятия «отношения»: сущность Бога толкуется Григорием Паламой как нечто взятое само по себе, безотносительно иного, а энергии Бога — как нечто, взятое относительно иного, т. е. творения. (Эту мысль можно было бы развить и на материале гл. 17 трактата «О божественном единении и различении»[30].) Однако, через уподобление акцидентальной категории «отношения» (как, собственно, и любой другой категории: «сущности», «действия» и пр.) понятие «энергии» нельзя разъяснить. Ибо отношение предполагает в качестве парного члена творение, а творение не вечно, стало быть, совечная Богу энергия становится тоже не вечной. Поскольку, в силу отсутствия достаточного понятийного инструментария, Григорий Палама не способен логически определить очевидную для него реальность энергии, постольку он идентифицирует ее «путем превосходства» (см. ниже), а именно: опираясь и отталкиваясь от того, что у него имеется под рукой, не описывая энергию, но делая в ее сторону разнообразные указующие речевые жесты, «innuendo potius quam exprimendo», как говаривал Экхарт[31]. — В этом контексте следует понимать важнейший для богословия Григорий Паламы термин «как бы случайно приложенное» (συμβεβηκός πως), в котором рассмотренная выше процедура условного принятия и отталкивания имплицитно присутствует и который отец Диодор предлагает объяснять сугубо конъюнктурными соображениями.
Ровно так же обстоит дело со следующим описанием «реальности» (πρᾶγμα)[32] нетварных энергий через их сопоставление с ипостасью (ὑπόστασις). Энергии «не самоипостасны», но «безыпостасны» и «воипостасны»[33]. «Не самоипостасны», поэтому, будучи «созерцаемы в ином», т. е. в Боге, не складываются с троицей Ипостасей; «безыпостасны», поэтому не мыслятся, не существуют без «единой триипостасной природы», с которой нераздельны, но от которой отличны, которую являют, но не показывают, какова она есть сама по себе[34]; «воипостасны», поэтому «пребывают в тех, в кого вселяются». Эта реальность — уже не признак, не дело и не поименованный по делу субъект, но еще и не полноценный объект — описывается Григорием Паламой посредством отглагольных и адъективных субстантиваций.
a) «Точное изложение православной веры» Иоанна Дамаскина было одним из любимых произведений Майстера Экхарта. Им, правда, он пользовался заметно реже, чем трактатами, посланиями Дионисия Ареопагита и толкованиями к ним Иоанна Скифопольского и Максима Исповедника. (Те и другие вошли в Анастасиевский корпус (до 875 г.), список с которого был сделан в Сорбонне в 1250-х гг. и был доступен Экхарту в годы его пребывания в Париже.) Кроме Ареопагита с его комментаторами и Дамаскина, рейнский мистик часто цитировал Иоанна Златоустого, знал «Шестоднев» Василия Великого, через компиляции Руфина и Иеронима был знаком с восточными патериками... Своим интересом к сочинению Иоанна Дамаскина Экхарт не был оригинален. Интерес к «Точному изложению православной веры» значительно вырос на Западе в XIII в. Сочинение назвали «Sententiae Damasceni» и, по аналогии с «Сентенциями» Петра Ломбардского, разделили на 4 книги.
В «Точном изложении» доминиканского богослова интересовала, прежде всего, глава 9 книги I с ее размышлениями над теонимом «Сущий». Их Экхарт учитывал при изложении теории «чистого акта» в своем «Толковании на Исход» (пунк 24). Но и глава 15 части III, несомненно, привлекала его, как и его современника Григория Паламу, выстроенной в ней конфигурацией: действующий — действие — дело. Осваивая её, Экхарт предлагает в пункте 110 «Книги иносказательных толкований на Бытие» для греческого термина «ἐνεργητικόν» латинский синоним «producens», для термина «ἐνέργεια» — синоним «productio» и, наконец, для термина «ἐνέργημα» — термин «productum». Как и Палама, Экхарт свел 4-частную схему Иоанна Дамаскина к схеме, состоящей из трех элементов[35].
b) Теперь — несколько замечаний о том, как Майстер Экхарт понимал «productio». Как и в случае с Паламой, я переведу разговор в сферу лексикологии, обладающей, в отличие от богословских построений, которые всегда можно оспорить, наглядностью и конкретностью документа. Среди сотен и сотен экхартовских неологизмов («сотен» не в смысле отца Диодора: «сотни ученых», — а действительно нескольких сотен, порядка полутысячи)... итак, среди сотен отглагольных и адъективных субстантиваций Майстера Экхарта я выбираю лишь те, что относятся к области «in divinis», а из них — только те, что связаны с деятельностью «ad extra», из которых приведу каждый десятый:
- субстантивированный инфинитив (снабжен артиклем, притяжательным местоимением), обозначающий конкретное действие как таковое, в отрыве от действующего субъекта; «источаться»: «Там же, где Он источается, Он источается вовне. Его источение [досл.: его источаться. — М. Р.] есть Его благостыня»[36]; «действовать»: «Действование [действовать. — М. Р.] и становление [становиться. — М. Р.] суть одно. Где плотник не действует, там не появляется дом. Где лежит топор, там покоится и становление. Бог и я, мы — одно в этом действии: Он действует — я возникаю»[37];
- отглагольное существительное с суф. «-unge», выражая абстрактную идею действия, означает процессы и изменение: «направленное вовнутрь действие»[38];
- субстантивированное прилагательное со значением длящегося состояния: «Благостыня [благое. — М. Р.] есть то, что Бог источается и сообщает Себя всякой твари»[39];
- адъективное существительное с суф. «-heit» с тем же значением статичного состояния: «Премудрость», «Истина», «Праведность», и т. д.
Знаменитое вступление к гл. 1 «Книги божественного утешения» не оставляет никаких сомнений в том, что экхартовские субстантивации имеют реальный характер. Они обозначают не субъективные абстракции предикатов и атрибутов Божиих, а объективную реальность эманации Божией[40]: «Поначалу надобно знать, что мудрец и Премудрость, правдолюбец и Истина, праведник и Праведность, блаженный и Благостыня друг на друга взирают и так друг к другу относятся: Благостыня не сотворена, не создана и не рождена, однако, она рождающая и порождает блаженного»[41]. (Надеюсь, у отца Диодора достаточно художественного вкуса, чтобы не назвать экхартовские Праведность, Благостыню и пр. «самоипостасными» лишь на том основании, что они «взирают» (anesehent): речь ведь идет всего лишь о литературном олицетворении, как ниже в гл. 2: «Как же быть радостным и беспечальным тому, кто обращен к несчастью и к горю, его в себе и себя в нем запечатлевает и глядит на него, а оно глядит на него, кто его милует и беседует с горем, а горе ласкает его, и оба взирают друг другу в лицо?»[42]. — В «Толковании на Евангелие от Иоанна», пункты 14-22, основном фрагменте по «perfectiones spirituales» (= termini generales), Экхарт более осмотрителен и подобных вольностей себе не позволяет.)
c) Коль скоро субстантивации Майстера Экхарта обозначают какую-то реальность, а не просто действие или качество, необходимо перейти к более близким характеристикам этой реальности. Но в моем «Ответе» я уже дал две ее смежных, взаимно дополнительных характеристики, причем строго соотнес эти характеристиками с характеристиками паламитской энергии (см. также выше, пункт с 2). Особенность экхартовских рассуждений в этой области заключается в том, что соотношение «духовных совершенств» (perfectiones spirituales) и Бога он демонстрирует, соотнося «образ» с «Прообразом». Это как если бы Палама размышлял о специфических свойствах божественной энергии и ее отношении к Богу, называя Второго «Прообразом» (ἀρχέτυπον), а первую — «образом» (εἰκόνος), что он, собственно, и делает в гл. 22 трактата «О божественной и обоживающей причаствуемости»[43]... Содержась в пунктах 23-27 «Толкования на Евангелие от Иоанна», выкладки Экхарта по поводу «imago» и «exemplar» следуют сразу за его тезисами о «духовных совершенствах», повторяют, подытоживают их, переводя разговор в другую, но параллельную плоскость; и это давно и хорошо известно в европейской науке об Экхарте[44]. Термин «imago» «Толкования на Евангелие от Иоанна» повторяется в латинской проповеди 49; в немецкой проповеди 16 (a, b) он предается с помощью эквивалента «bild»...
А в трех первых (из пяти) «Парижских диспутациях» (Quaestiones Parisienses, 1302/03 г.) образ именуется «species». В «Диспутациях» приводятся несколько исключительно изысканных доказательств того, что образ не является «сущим» («species non est aliquo modo ens»[45]), — причем он не просто не существует, а не существует по превосходству над формами тварного существования. Среди этих доказательств одно, содержащееся в диспутации «Является ли познание ангела, ибо оно означает деятельность, его бытием?», идентично построениям Паламы в трактате «Против Григоры» (II, 21)[46]. Образ — не сущность (субстанция) вещи, но и не неотъемлемый от вещи, своего носителя признак (акциденция), а нечто третье, отличное от них и отнюдь не сводимое к ним[47], хотя для квалификации такого «нечто» мы вынуждены опираться на них и отталкиваться от них. В этом-то и состоит «путь превосходства» (via eminentiae, см. ниже). Григорий Палама опирался на акциденцию и отталкивался от нее, получая «συμβεβηκός πως» («как бы акциденцию»). Майстер Экхарт отталкивался от сущности, предметного бытия, и получал [esse] «in virtute» (бытие «в силе») и «puritas essendi» (чистоту бытия). — Неважно ведь, откуда отталкиваться: справа или слева, главное отталкиваться.
Анализируя далее реальность божественной эманации, как она описывается Григорием Паламой и Майстером Экхартом, я обратил внимание отца Диодора, что, называясь «энергией», она часто толкуется первым через аристотелевскую категорию «отношения» — и это погружает нас в самые недра экхартовской теологии, которая представляет собою сплошную игру (разумеется, очень серьезную) с гипотезами платоновского «Парменида». Впрочем, паламитское «действование» — «отношение» соответствует не только духу теологии Экхарта, но в известном смысле и букве схоластических построений его поколения и его окружения. Взять хотя бы немецкоязычный трактат «Предвкушение вечной жизни», приписываемый иными учеными первому инквизитору Экхарта, томисту Николаю Страсбургскому[48]. (Николай, как известно, Экхарта оправдал, за что и сам был привлечен к суду инквизиции.) В гл. 4, п. 7-8 названного трактата написано: «Очевидно, что отношению по природе не свойственно быть субстанцией либо чистой акциденцией». «Отношения... основаны непосредственно на действии Бога». Чем же отношение отлично от других акциденций (количества, качества и т. д.) и почему, в отличие от них, оно оставляется при описании Бога и Его промысла? — Тем, что «только оно есть по природе не что, а к чему» (si von naturen nút út sint mer alleine ein zů-út; ср. с «πρὸς ἕτερον» Григория Паламы), и потому не похищает у Бога Его простоты[49]... Всё, как будто, у Николая Страсбургского совпадает с ходом рассуждений Экхарта и Паламы, за исключением одного: у них отношение Бога к сотворенному миру — «ἐνέργειαι», «perfectiones spirituales» / «formae» (см. ниже) — субстанциализировано, представляет собою реальность.
Ещё несколько штрихов к понятию «образ», под которым, лишний раз повторю, в контексте экхартовского творчества разумеются «духовные совершенства» — западный аналог паламитских «энергий». 1) «Образ не из себя самого, и не для себя самого..., а от того в собственном смысле, чьим является образом; и он принадлежит тому в полной мере, и от того берет свое бытие, и есть то же самое бытие»[50]; «Прообраз, как прообраз, присутствует в своем образе, ибо образ несет в себе все бытие прообраза»[51]; 2) «Образ и прообраз совечны (coaeva) друг другу»[52]; 3) «Образ... есть то же самое (idem) по природе [что и прообраз], отличен (differens) же по способу бытия: здесь рожденный, там порождающий»[53]; 4) «Образ есть выражение (expressa) того и истечение (effluxa) из того, образом чего он является»[54]; 5) «Образ не соисчисляется (non ponit in numerum) с тем, чьим он является образом, словно пара субстанций, но одно присутствует в другом»[55]; 6) Образ, поскольку он образ, не берет ничего из принадлежащего ему от субъекта, в котором он пребывает (in quo est), но всё своё бытие обретает он от объекта, чьим он является образом»[56]. — Именно эти качества наполняют конкретным содержанием паламитские понятия «не самоипостасный», «безыпостасный» и «воипостасный» (см. выше, пункт с 2).
d) Насколько я понял из «Разъяснений» отца Диодора, особые надежды он возлагает на тварные результаты нетварных энергий: «Творения — не исхождения, по которым умножается Божественное, но последствия этих исхождений — творения»[57]. При этом отец Диодор несколько поспешно приписывает мне «сближение тварного результата энергий и самой энергии как нетварного символа» — приписывает, имея в виду использованный мною термин «имманентный» (хотя этот термин встречается в примеч. 14 его «Разъяснений») и выражение «переходное состояние от одной формы бытия к другой» (которое я позаимствовал из его же «Рецензии», желая его переопределить): того и другого применительно к нетварным энергиям Бога. По признаку «противоположности» «тварного и нетварного» (закрепленному термином «ὁμωνύμως») отец Диодор противопоставляет креационизм Григория Паламы эманационизму позднеантичных неоплатоников и христианского неоплатоника Экхарта. Не желая огорчить отца Диодора, но и, подобно ему, любя истину, я должен заметить, что выделенный им признак, на самом деле, является очередным и чрезвычайно существенным основанием для сближения Григория Паламы с Майстером Экхартом.
Ввиду обилия материала, мне, право, нелегко осветить этот вопрос. Признаюсь, что в одном из издательств Москвы лежит моя книга[58], содержащая систематический очерк богословия рейнского Мастера. Центральная глава этой книги — анализ экхартовского учения о форме (иначе: формальной, смысловой эманации, в отличие от эманации натуральной, ибо речь идет именно об этом) — занимает более 50-ти страниц, что вполне адекватно степени разработанности данной темы в схоластических сочинениях Экхарта, многократно превышающей своей тщательностью анализ, осуществленный Григорием Паламой в трактатах «Апологии против Варлаама и Акиндина». Замечу только, что если бы соотношение нетварной формы и сотворенной вещи получило у Экхарта такое же «подробнейшее освещение», какое оно, по словам отца Диодора, нашло у Григория Паламы, то Экхарт был бы, вне всякого сомнения, «разорван на куски» своим оппонентом, каким-нибудь Гонсальвом Испанским[59], в первые же 3-5 минут одной из диспутаций в Сорбонне. (Степень разработанности этого вопроса у Паламы в точности соответствует потребности в обосновании опыта, Экхарт же переходил от обоснования опыта к сугубо научным построениям.)
Но — к делу! Согласно доминиканскому богослову, можно в одно и то же время различаться по существу, относясь к разным родам и уровням бытия, и отождествляться не по существу, получая принципы своего строения извне и осуществляя эти принципы на материале, иноприродном по отношению к исходному образцу. Совокупность таких безразличных к тому или иному материалу, объективно существующих принципов называется «формой» (forma). — Нетварная форма, структура вещи, есть не что иное как предсуществующая в Боге «идея» (ratio; ср.: «παραδείγματα» Гр. Паламы[60], «Exemplar» Г. Сузо, оба с опорой на Дионисия[61]), однако изведенная вовне[62].— В основе формы находится «действие» (operatio, actio). Не неся в себе ровным счетом ничего от Действующего как такового, «действие» представляет собой Его обнаружение и проявление. «Форма всякой составной сущности (т. е. вещи. — М. Р.) возвышается над материей и как бы отстоит от нее, ведь она оказывает некое действие, простирающееся на материю, подобно тому как магнит притягивает железо»[63]. Действие служит средством, посредничеством между Действующим и испытывающим воздействие, т. к. целью любого действия является введение формы в материю. Действие есть «служитель порождения формы в материи»[64].— Со стороны Действующего действие называется «actio», со стороны находящегося под воздействием оно называется «изменением» (alteratio), безотносительно же того и другого оно называется «движением» (motus). — Действие формы / движение растянуто во времени («motus enim est ipsa forma fluens»[65]) и предстает в качестве предварительных и последующих изменений. Изменения, предвосхищающие рождение формы, имеют несущностный (как бы мы сегодня сказали, количественный) характер, а изменения, последующие мгновенному рождению формы, — сущностный (другими словами, качественный) характер[66].— Возникнув в результате порождения формы, вещь обменивает приуготовительные изменения на последующие. Эти вторые становятся ее естественными проявлениями. «Пример сему мы находим в природе: когда достигнута сущностная форма, то все подготовительные к ней формы и несущностные изменения, отбросив свой неблагородный вид, возвращаются в облагороженном облике, совершенными вместо несовершенных. Ведь жар, последующий форме огня, гораздо совершенней жара, предшествующего его форме и подготавливающего к ней»[67].— В своей совокупности последующие изменения, акциденции представляют собой «хабитус» (habitus) вещи, в котором вещь дана миру и явлена в нем[68].
Здесь под образами магнита и железа подразумеваются взаимно противопоставленные нетварная форма (идея) и материя: первая «возвышается» (supergreditur) над второй и «как бы отстоит» (quasi elongatur) от нее, оказывая на нее «некое воздействие» (habet... aliquam operationem). (Именно это же соотношение: праведности (= праведника «как такового» [ut sic] = синтерисис, искорки) и «темного» праведника «в себе» (in se ipso), т. е. тварного человека, в котором обнаруживается нетварная праведность, я продемонстрировал и в своем «Ответе».) «Бог истекает во все творения и все-таки остается всеми ими неприкасаем»[69]. В остальных пунктах действие Божее (изменение, движение) предельно сближено с формой и отождествляется с ней. А форма, как известно, является, согласно Экхарту, эманацией[70]. Похожие процессы мы наблюдали и в богословии Григория Паламы.
Заявленным отцом Диодором «метафорам эманации», которыми пользовались исповедовавшие библейский креационизм христианские богословы, я считаю необходимым противопоставить креационную риторику, которую использовали придерживавшиеся эманационизма христианские неоплатоники, в частности Иоанн Экхарт и Григорий Палама. Образы переполнения-истечения[71] и светолучения[72] имеют у обоих программный характер, слишком многочисленны и содержательны, чтобы сводить их к обыкновенным метафорам. Кроме того, эти образы одновременно представляют собою концепции, так как продуманы в понятиях логико-дискурсивного ряда. Эманационная структура унаследована и усвоена ими в полном объеме, а не в виде разрозненных элементов, но это — не натуральная, а смысловая эманация. «Если в первом случае, — как убедительно пишет отец Диодор, — мы имеем дело с "разворачиванием бытия", то во втором случае... — с передачей "содержительной" и просветительной силы сотворенному бытию». «П росвещение: свет и познание проистекают из Бога вниз по ступеням бытия — каждое из сущих начинает излучать свет и таким образом передает этот свет сущим, находящимся ниже»... В таком контексте теряют свой «фундаментальный» характер «отличия христианской концепции творения от языческой теории эманации». Во-первых, истекающая из Бога эманация одновременно предполагает выступление «ex nihilo» (из «niht» в «iht»), т. е. из «ничто», каковым является взятое безотносительно Бога «иное». Однако это относительное «ничто» при известном взгляде на него может быть абсолютным (вспомним экхартовское: «Если нет Бога, то нет ничего», Si deus non est, nihil est; см. «Ответ»). Во-вторых, эманация как сотворение мира происходит во времени, поскольку время как раз начинается с сотворением мира. В-третьих, «природный процесс» и «преднамеренный акт воли» имеют в Боге общим знаменателем неизменность и постоянство, что дает, по крайней мере у Майстера Экхарта, своего рода осознанный автоматизм божественных выступлений.
Проводя резкое различие между «неоплатониками» и «христианскими авторами», отец Диодор в своих «Разъяснениях» пишет: «Для вторых принципиальным моментом было утверждение о творении всего бытия непосредственно Богом, с непременным желанием сохранить принципиальную иноприродность Творца и творения, но в то же время засвидетельствовать зависимость творения от своего Творца». — Может быть, отец Диодор мне разъяснит, чем этот тезис, подводящий итог его размышлениям о термине «πρόοδος», отличается от главного тезиса моей давней статьи, послужившей отправной точкой нашего спора: «Напряженно переживая присутствие "неведомого Бога" в тварном мире Своей благодатью..., афонский исихазм и рейнская мистика были озабочены тем, чтобы не соскользнуть в еретический пантеизм. Утверждая зависимость каждой вещи от Бога, нужно было одновременно утверждать и их принципиальное онтологическое различие»? Эти два утверждения: «иноприродность Творца и творения» и одновременно «зависимость творения от своего Творца» — составляют самую суть смысловой эманации в ее отличии от эманации сущностной (натуральной). В схоластике кон. XIII - нач. XIV в. представление о смысловой эманации было закреплено в терминах учения об аналогии (analogia), противопоставляемом как учению об одноименной символизации, эквивоках (aequivoca, за которым скрывался дуализм Бога и тварного мира), так и учению о соименной символизации, унивоках (univoca, за которым стоял пантеизм с его натуральной, сущностной эманацией). Таким образом, уточняя свое заявленное ранее противопоставление позднеантичного и позднесредневекового неоплатонизма (а к нему принадлежали Иоанн Экхарт и Григорий Палама), я обращаю внимание не только на то, что во втором отсутствовал мифопоэтический ряд первого, но и на то, что второй сублимировал учение об эманации, заменив сущностную (натуральную) эманацию на эманацию смысловую... Мне кажется, что при всем различии подходов отца Диодора и моего, здесь намечается известное (даже довольно значительное) схождение наших точек зрения. Отец Диодор настаивает на «creatio», отдавая себе отчет в её, не свойственном обычному действию, исключительном информационном богатстве («метафоры эманации»); я склоняюсь к «emanatio», подчеркивая, что она вплетена в канву библейского повествования («риторика креационизма»). Итак, проповедуя перед мирянами, бегинками и монахинями, Экхарт стремился воцерковить их религиозный опыт пантеистического толка. Он пытался описать этот опыт посредством корректных формулировок, явить его в заново воссозданном и переименованном виде своей аудитории, стоящей одной ногой в ереси. Если, к примеру, бегинки считали, что «люди свое бытие имеют от Бога», что «они — в Боге и Бог — в них», что «они стоят в сущности Божьей»[73], то рейнский Мастер толковал эту связь в терминах формальной зависимости разнородных (formaliter), а не реальной зависимости однородных существ (realiter et naturaliter). Подобный способ толкования еретического эманационизма был сутью педагогической и кураторской деятельности Майстера Экхарта[74]. Но это, собственно говоря, и есть противостояние натуралистической и смысловой эманации.
Выкладки Майстера Экхарта в области теории слова и языка порой поражают своими соответствиями с построениями Григория Паламы.
Согласно Экхарту, существует три уровня слова; при своем рождении и становлении оно проходит три фазы: «... Слово, которое я теперь говорю: вот оно возникло во мне, затем я покоюсь на образе, в-третьих, я его изреку, а все вы его примите. И все же оно, подлинно, осталось во мне»[75]. Здесь рейнский мистик выступил прямым продолжателем Фомы Аквинского, который подробно разобрал этот вопрос в гл. 4 трактата «Об истине». Аквинат называл уровни слова и фазы его овнешнения: «сердечным словом» (verbum cordis), «внутренним словом» (verbum interius) и «словом звучащим» (verbum vocis)[76]. Если «сердечное слово», исходная фаза зарождения речи, не связано с каким-либо зрительным представлением и возникает в результате припоминания одной из наличных в разуме идей, то «внутреннее слово», будучи немым образцом для «слова звучащего», неразрывно связано со звуковым и зрительным образом («Verbum interius... habet imaginem vocis»). Отсюда — у Экхарта в проп. 38: «Когда какое-нибудь слово воспринято моим разумом, оно так тонко и чисто вначале, что это — воистину слово до тех пор, пока в моей мысли оно не превратится в некий образ (ê ez gebildet werde), и только, в-третьих, оно выговаривается ртом, и тогда — это лишь выявление сокровенного слова. Слово выговаривается внутренне в сердце души, в её сокровенном и наиболее чистом. В голове души, в разуме её, там совершается это рождение»[77]. При этом слово принадлежат в большей мере тому, кем оно изрекается, нежели тому, кем бывает услышано. Ведь в говорящем слово присутствует «сущностным» способом (weselich), в слушающем же только «формальным» (förmelich). Слово сродни излучению света, находящегося в солнце по существу, а в воздухе своей — формой[78]. Из томистской концепции «сердечного слова» у Экхарта разовьется мистика рождения Слова в душе.
В гл. 35 «Ста пятидесяти глав» Григорий Палама также, опираясь отчасти на стоическую философию, учит о трех уровнях, которое проходит внутреннее слово в процессе своего становления и вызревания до состояния изрекаемого слова. Это — 1) «внутреннее слово» (ὁ ἐνδιάθετος λόγος), связанное с образами звуков, 2) «мысленное слово» (ὁ ἐν διανοίᾳ λόγος), беззвучно осуществляемое бестелесными движениями и 3) «произносимое слово» (ὁ προφορικὸς λόγος), совмещающее в себе действие ума с действием тела. Но рожденное в душе божественное Слово, заключает Палама, не подобно всем этим словам и этапам овнешенения[79]. Напомню, что рождение божественного Слова в душе является основным топосом мистики Экхарта.
(По-видимому, указанные параллели объясняются заимствованиями Иоанна Экхарта и Григория Паламы из общих источников. Так, в гл. 36, опираясь на трактат Августина «О Троице», Палама воспроизвел чрезвычайно важную для мистики Экхарта динамику тринитарных процессов: осмысляя себя, Божество разворачивается в двоицу ипостасей, в субъект познания — Отца и объект познания — Сына. Взаимная, исходящая от Отца и Сына любовь является Духом. Эта схема, естественно, была адаптирована Паламой в форме, приемлемой для восточно-христианской традиции.)
Вообще говоря, составляя самую сердцевину паламитского учения об энергиях, по существу исчерпывая собой это учение, теория смысловой эманации содержит в себе всё необходимое для построения концепций имяславческого толка, если даже, и здесь я должен полностью согласиться с отцом Диодором, ни одна из таких концепций не нашла отражения в произведениях Григория Паламы. Понадобилось творческое развитие учения об энергиях, состоящее в его трансляции в теорию имени и языка. При этом тварные «произведения» и «результаты» энергий стали пониматься как звуковые и графические оболочки слов, сами же нетварные энергии начали интерпретироваться как лексическое значение этих же слов. В близкой, типологически сходной с богословием Григория Паламы теологии Иоанна Экхарта подобный лингвоэманационизм представлен исключительно богато.
Взаимоотношения Бога и твари могут быть описаны как их всеохватывающий и постоянно ведущийся разговор, как состоящая из исходных (locutio) и ответных (collocutio) реплик беседа. Чтобы лучше уяснить это новое, в терминах речи, толкование богоявлений у Майстера Экхарта, я позволю себе привести выдержку из статьи В. Н. Лосского «Понятие "аналогий" у Псевдо-Дионисия Ареопагита». Лосский пишет: «Причинность имеет здесь значение совершенно особое и очень характерное для Псевдо-Дионисия. Она означает обнаружение: сами по себе незримые причины становятся зримыми в следствиях. Следствия обладают насколько возможно образами причин без того, чтобы иметь совершенное подобие с ними, ибо причины выше, чем следствия. Если отношение причин к следствиям может быть названо обнаружением, то отношение следствий к их причинам есть участие (μέθεξις), или уподобление (μίμεσις). Идеи суть воления Божьи (θεῖα θελήματα) и Его предписания твари. Уподобление же есть их исполнение, через посредство которого творение существует и стремится стать тем, чем ему надлежит быть, причаствуя, в соответствии с предписанным ему способом, божественным силам»[80]. Так выглядит общая взаимообращенность, интенциональность, которая сообщает дионисиевскому образу мироздания необходимое единство.
Cказанное здесь о причинно-следственных отношениях в богословии Дионисия вполне приложимо к теологии Экхарта. В череде «волений» и «исполнений», «предписаний» и «причастий», обнаруженной Лосским в сочинениях Ареопагита, без труда просматривается строение того «разговора», который ведется у Экхарта между Богом и сотворенным Им миром. Согласно рейнскому мистику, действие — если его понимать не как обусловленное внешними причинами физическое движение, но как выявление вовне и обнаружение того, что скрывалось внутри, — такое действие Бога и твари уже само по себе близко изречению, слову; именно о таком действии Экхарт сказал: «естество вполне изливается в образ и всё-таки полностью остается в себе»[81]... Отвечая в «Толковании на Бытие» на свой же вопрос: «Что это за начало, в котором Бог сотворил небо и землю?», — Мастер доказывал, что действие-обнаружение исходит не из временн о го «начала», впоследствии никак не причастного к следствиям, но из «начала» как из пребывающего и наличного в следствиях «принципа» (principium)[82]. Такое-то насыщенное содержанием действие (manifestatio) Экхарт называл «речью» (sermo), «голосом» (vox), «словом» (verbum), «именем» (nomen), а также «высказыванием» (dictio) и «изречением» (locutio)[83].— Примером охватывающего весь мир разговора между Богом и тварью служит для Экхарта отражение в зеркале. Вещь своим «излучением» (irradiatio) порождает в зеркале образ, зеркало же своим отражением ей отвечает; от обоих исходит молчаливая речь, она же — их общий росток[84].
Ведь слово — не обязательно то, что читается, пишется и говорится устами. В широком смысле изречение и слово есть то, что производит (productum) из себя производящий (producens). Производящий изрекает свое произведение в извождении (productio), читаем мы в упомянутом выше пункте 110 «Книги иносказательных толкований на Бытие» Иоанна Экхарта. Производящий сообщает себя через произведение, в произведении и в самом извождении. Извождение есть не что иное, как говорение производящего. Так, к примеру, огонь не изрекает, не открывает о себе ничего другого, кроме воспламенения, жара, стремления вверх и успокоения в высоте. Не иначе и другие производящие сущности. Всё, что они говорят, они говорят своим делом (in sua operatione) и отдельными актами (in suis actibus), обращаясь при этом лишь к тем, кто способен воспринять и воспринимает их действие. Обо всем же другом, что они из себя не производят, и по отношению к остальным, кто не воспринимает их действие, производящие сущности сохраняют молчание[85]. — Вот как стала выглядеть конфигурация Иоанна Дамаскина: действующий, действие, результат («Точное изложение православной веры» III, 15), интерпретированная в контексте учения об эманации.
Повторяю: переосмысление образа мироздания и процессов общения с Богом в терминах речи стало возможным лишь потому, что действие было приравнено немецким мистиком не к произвольному и внешне сопряженному с причиной движению (каким оно понято в креационном контексте гл. 52-60 кн. I «Путеводителя растерянных» Моше бен Маймона), но к выявлению и внешнему самообнаружению этой причины (каковым оно представлено в трактатах Григория Паламы). Именно так, согласно Майстеру Экхарту, нужно понимать библейскую историю создания мира: «Он сказал, и соделалось» (Пс. 32, 9). Тварный мир создан действием-Словом. Но такое слово, напоминает Экхарт мнение Авиценны, отлично от слов человека, строителя: его чертеж дома — вовсе не дом, и говорение о доме не есть то же, что строительство дома, а у Бога говорить, изводить — не что иное как творить, создавать[86]. Такое-то слово, обращенное к нашему миру, всякое сущее слышит по-своему: неодушевленная тварь — под образом бытия, одушевленная — под образом жизни и разумная — под образом интеллекта. [Ср. с этой же, построенной на Дионисии, мыслью Паламы о мерах причастности Богу: бытие, жизнь чувственная, разумная, словесная (умная) и божественная («О божественном единении и различении», гл. 16). Ср. также: «Его [Бога. — М. Р.] изволение есть становление для сущих» (Григорий Палама)[87]; «И тогда явится благодать, благодать будет вливаться. Благодать не действует, ее действие есть ее становление. Она течет из бытия Божьего в бытие души, но не в силы»; Иоанн Экхарт[88] ... «Во всю землю изыде вещание их, и в концы вселенной глаголы их» (Пс. 18, 5), — так, по Экхарту, свидетельствует о беседе Бога и мира Давид. В этой беседе исходная реплика Бога — изведение из небытия, сотворение мира, промысл, естественные дары и дары благодати, если их, конечно, понять как выявление Причины вне себя самое в формах вещей. Ответной же репликой будет «послушание» вещей сообщенным им формам, обнаружение форм во внешних делах, постоянное тяготение к тому или иному, например: камня — вниз, огня — вверх и пр. На божественное: «Он сказал, повелел...» (Пс. 32, 9), — творения отвечают: «Свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель» (Откр. 4, 8), — ибо «само явление и само откровение есть говорение, есть слово, есть изречение...; явление есть слово и говорение, коим друг с другом беседуют и собеседуют высшее и низшее»[89]. — Такой вневременный, бестелесный и нематериальный разговор «лицом к лицу» пронизывает, по учению Экхарта, все мироздание, и только к нему в подлинном смысле могут прилагаться понятия речи. «Ибо разговор и внешняя речь есть лишь некий след, несовершенство и, в некоторой мере, подобие по аналогии той подлинной беседы и собеседования, каковой непосредственно друг с другом беседуют и собеседуют в действии высшее и низшее — как любящий и любимое, разум и разумеваемое, чувствующий и чувственно воспринимаемое, действие которых едино»[90]. Для этого всеохватывающего диалога, куда вовлечены все, начиная от праведников и святых и кончая внемлющими заповедям своего естества животными и камнями, Мастер находит пару выразительных примеров. Одним из таких примеров, кроме приведенного выше отражения в зеркале, служит крик в горах и его эхо[91].
Кроме того, что наличие эманационных учений у Майстера Экхарта и Григория Паламы доказывается непосредственным образом (через анализ содержания концепций и анализ лексических средств), наличие эманационных учений в богословских системах Экхарта и Паламы может быть доказано также косвенным образом. В самом деле, как Бог обнаруживает Себя в дольнем мире: как самовластный Творец или как изливающаяся от переизбытка Первопричина, - ровно так же, и никак иначе, Он познается. Только движение происходит в обратном направлении: от сотворенных вещей, осуществляясь не объективно, а субъективно. В поздней схоластике методология богопознания была представлена тремя главными способами: отрицательным, положительным и «путем превосходства». Будучи впервые систематически сформулированы в платоновском «Пармениде» (в 370 / 360 гг.), соответственно, в качестве первой (137 c - 142 b), второй (142 b - 155 e) и третьей (155 e - 157 b) гипотез о едином[92], «via negativa», «via positiva» и «via eminentiae» успешно использовались в контексте как креационных, так и эманационных учений, хотя и различно сочетаясь друг с другом и наполняясь разным же содержанием. Применительно к богословию Экхарта и Паламы (т. е. в смысле представленности в их текстах) я выделил бы три разновидности таких сочетаний и содержательных наполнений.
Ее я уже кратко касался в своем недавнем «Ответе». В соответствии с ней, Бог и тварный мир гипотетически берутся то безотносительно («via negativa»), то относительно («via positiva»), то относительно-безотносительно («via eminentiae») друг друга. Поскольку же кроме этих членов соотношения других членов не имеется и, стало быть, каждый из них может описываться лишь друг относительно друга, постольку полагание Бога и твари безотносительно друг друга логично требует их отрицательных номинаций, полагание относительно друг друга предполагает номинации положительные, а полагание относительно-безотносительно друг друга (возможное, по Платону, только в краткий миг, «ἐξαίφνης») ведет к номинациям антиномическим, положительно-отрицательным. Кроме того, что тот или иной теоним ставится в прямую зависимость от наличествующего или отсутствующего отношения, существенной чертой методологии, разработанной в «Пармениде», является то, что предметом как положительных (гипотеза 4, 157 b - 159 b), так и отрицательных (гипотеза 5, 159 b - 160 b) номинаций является не только Бог, но и тварь. Все эти позиции присутствуют в теологии Экхарта, составляют ее каркас и логическую предпосылку прославленных экхартовских парадоксов: «Бог есть Ничто, и Бог есть Нечто» (Got ist ein niht, und got ist ein iht)[93]. (Другие примеры из экхартовских текстов см. в «Ответе».)
А как в этом смысле обстоит дело с богословием Григория Паламы? Позиции относительности и безотносительности ему также прекрасно известны. В моем «Ответе» я писал, что в некоторых отрывках «Ста пятидесяти глав» (гл. 113, 125) Палама толкует сущность Бога как нечто взятое само по себе, безотносительно иного, а энергии Бога - как нечто, взятое относительно иного, т. е. творения. На это же он указывает и в гл. 17 трактата «О божественном единении и различении», называя «промысл» (πρόνοια) Божий «связью с миром существующих» (σχέσις πρὸς τὰ ὄντα) Того, Кто «по сущности совершенно безотносителен» (τοῦ κατ̉ οὐσίαν παντάπασιν ἀσχέτου)[94]. Однако, надо сразу сказать, что Палама, в отличие от Экхарта, не связывает с позициями безотносительности и относительности Бога отрицательных и положительных теонимов (которые, если и представлены в его сочинениях, то соотнесены с апофазой и катафазой совсем другого рода) и что он не применяет, опять же в отличие от своего старшего немецкого современника, принятую тем методологию в целях отрицательного или положительного описания твари. К тому же, если в случае с Экхартом связь с платоновским «Парменидом» как-то просматривается (через Вильгельма де Мёрбеке и Прокла), то в случае с Паламой она, как кажется, никак не просматривается[95].
a) Абсолютно по-другому выглядят положительное, отрицательное богословие и «путь превосходства» в сочинениях Дионисия Ареопагита. В той мере, в какой Бог пребывает в Себе и не обнаруживает Себя тварному миру, Он остается непостижим, Ему соответствует отсутствие имен, анонимность: «У Бога нет имени», «Бог - безымянен» (Экхарт)[96]; «Оно [божественное Естество. - М. Р.] всегда неизреченно. И нет для Него имени в нынешнем веке. И в [веке] грядущем Оно тоже останется безымянным» (Палама)[97]. Но в той мере, в какой Бог выступает вовне, за пределы Своей сущности, в виде действий и проявлений, и в таком качестве присутствует в сотворенном мире, Он познаваем, и Ему подобает многоименность, полинимия: «Посему "имя высшее всякого имени" (Флп. 2, 9) не неизреченно, но всеизреченно» (Экхарт)[98]; «Это - "имя высшее всякого имени" (Флп. 2, 9). Итак, оно есть [имя] единого триипостасного Бога» (Палама)[99]. В методологии Дионисия Ареопагита, казалось бы, совершенно иной по отношению к методологии «Парменида», эта последняя присутствует целиком, хотя позиции соотнесенности / безотносительности единого и иного заменены на позиции явленности Бога в сотворенном Им мире и скрытости от сотворенного мира. После того, как Прокл, на которого Ареопагит опирался, развел предметы трех первых (как и всех остальных) гипотез[100], это выглядело восстановлением платоновского status quo, - несмотря на то, что некоторые (Е. Корзини[101] и др.) усматривают тут «революционный шаг» и предпосылают текстам «Corpus Dionysiacum» анонимный комментарий на «Парменид», выполненный Порфирием либо в школе Порфирия (П. Адо и др.)[102]. (Ср. отец Диодор: «С моей же точки зрения никакой революционности здесь нет, а есть просто основополагающее различие между христианским и языческим представлениями о Едином Боге: христианское представление и было внесено Дионисием в неоплатонический дискурс».)
В методологии Дионисия, как она была воспринята Экхартом, важно то, что в ее пределах катафаза и апофаза не столько противостоят друг другу, сколько сотрудничают друг с другом. «Принцип никогда не является тем, что изведено из этого принципа, как точка ни в коей мере не является линией»[103]. Катафаза и апофаза стоят перед одной и той же задачей, пытаясь по-своему описать соотношение форм, внутренне присущих сотворенным вещам, и идей, запредельных тварному миру. (Как показано в цитируемой выше статье В. Н. Лосского, такая постановка вопроса полностью соответствует дионисиевскому учению об «аналогиях», см. § 7 у Лосского[104].) Положительное богословие находит здесь соответствие, а в нём - свое оправдание. Богословие отрицаний, напротив, настаивает на глубоком различии форм и идей, и на их взаимном различии обосновывает себя в качестве метода. Осмысленные в пределах эманационизма, «viapositiva» и «vianegativa» предполагают друг друга, находятся в отношении дополнительности и обратной пропорции. - Нечто очень похожее видим мы и у Григория Паламы. Согласно ему, «применительно к Богу отрицания не противоречат (οὐκ ἐναντιοῦνται) утверждениям, ибо Он есть сущий и не существующий, везде и нигде, многоименный и безымянный, вечно движущийся и неподвижный и, вообще, всё и ничто из всего»[105]. [В скобках замечу, что (повсеместно сопровождающие подобные выкладки) высказывания: «ἀλλ̉ οὐ τὸν αὐτὸν τρόπον» (не тем же образом), «κατὰ πολλοὺς καὶ διαφόρους τρόπους» (во многих и разных смыслах) и пр.[106], самым недвусмысленным образом указывают на диалектическую манеру мышления Григория Паламы, который, пользуясь такими высказываниями, выводил свои антиномии из позиции противоречивости (Аристотель: в одном и том же отношении, в одно и то же время, одним и тем же способом). То, что паламитские антиномии представляют собой не только элемент знания - о запредельном нашему опыту трансцендентном и доступных нашему опыту развивающихся процессах, - но и элемент, конструктивно-логический принцип самих этих объективных процессов, а так же то, что паламитская антиномия осознается и культивируется как таковая, - всё это свидетельствует о чрезвычайно высоком уровне развития диалектики в творчестве Григория Паламы. Этим он, конечно, близок Иоанну Экхарту. Всё сказанное я с удовольствием противопоставляю мнению отца Диодора, для которого эманационная диалектика представляет собой некий жупел.]
b) В пределах эманационизма сотрудничество катафазы и апофазы кульминирует в серединном методе, в «пути превосходства» (via eminentiae). Продемонстрирую, как «путь превосходства» зарождается у Экхарта в общем контексте критики апофазы[107]. Имея в виду отрицательные пассажи «Corpus Dionysiacum» («О мистическом богословии», гл. 5 и «О божественных именах», гл. 1, § 5), напрямую восходящие к «Пармениду»[108], он пишет в п. 78 «Толкования на Исход»: «Наш разум воспринимает совершенства, относящиеся к бытию, из творений, где эти совершенства несовершенны, рассеяны и разделены, и сообразно этому способу обозначает. В таких высказываниях надлежит иметь в виду две вещи, а именно: сами обозначаемые совершенства, скажем, благостыню, истину, жизнь, познание и остальные. Они истинны и верны. Но также надо поразмыслить о способе обозначения, в этом смысле они непригодны; это-то и имеет в виду Дионисий»[109].
Справедливости ради нужно заметить, что в этом доминиканский магистр следует путями, проложенными Фомою Аквинским. Фома подробно остановился на дионисиевской апофазе в ч. I, вопр. 13, ст. 3 «Суммы богословия» и кн. I, гл. 30, п. 276-278 «Суммы против язычников». Анализируя отрицательные суждения о Боге греческого отца Церкви, он разложил их на две составляющих: «предмет обозначения» (res significata), которым является одно из совершенств, и «способ обозначения» (modus significandi). Приписывая Богу те или иные созерцаемые в тварном мире совершенства, нам следует, согласно Фоме, отказаться от способа нашего понимания этих совершенств - хотя бы из-за того, что они связаны с материей, ограничены временем и прилагаются субъектам в качестве предикатов, - и принять их «способом более высоким» (secundum eminentiorem modum). Таким образом, в качестве нерелевантного Фомой критикуется отнюдь не предмет, лежащий в основе положительного содержания имени, но лишь способ его обозначения. Отрицанию же отводится сугубо второстепенная роль коррективы утверждений. «Итак, согласно Дионисию, такие имена могут приписываться Богу как в положительном, так и отрицательном смысле. В положительном - на основании содержания имени, а в отрицательном - в силу способа обозначения»[110].
На практике серединный метод выглядит как совокупность отглагольных и отыменных неологизмов (паронимов)[111], т. е. слов с намеренно разрушенной или искаженной семантикой. При этом, если имя, заложенное в основу паронима, указывало на качество и действие тварной вещи («един», «страдает»), то сам пароним указывает на абсолютно похожую, но и абсолютно же непохожую идею этого качества и действия, наличную в Боге. Стало быть Бог есть «не становление, а лишь (mer) момент настоящего», «становление кроме (sunder) становления, обновление помимо новизны» (проп. 50)[112]; «способ без (âne) способа», «бытие без бытия» (проп. 71)[113]; Он «мудр без мудрости, благ без благости, могуществен без власти» (проп. 9)[114]; «един без (sine) единства», «тройствен без троичности» (лат. проп. 11 / 2); «велик без количества», «благ без качества» (лат. проп. 18)[115]; Он «гневается без смятения», «страдает без страдания», «ревнует без ярости», «жалеет без скорби» (лат. проп. 12 / 2)[116] и пр. «В таких свойствах всегда совпадают обе противоположности» (лат. проп. 18)[117], - подводит итог сам Майстер Экхарт. Если положительный метод сводился к формуле: Бог есть N, отрицательный метод - к формуле: Бог не есть N, то «путь превосходства», восходящий к гипотезе 3 «Парменида», сводится к формуле: Бог есть не N, где Nобозначает форму (атрибут, предикат) сотворенной вещи.
В богословии Григория Паламы мы обнаружим все описанные выше тенденции - с той только (впрочем, обычной и ожидаемой) разницей, что тщательнейшим разработкам поздних схоластов у него соответствуют общие силуэты концепций... Так, размышляя над теми же отрицательными пассажами Ареопагита, над которыми за 30 лет до него в Париже раздумывал Экхарт (Оно «неуловимо», «неизреченно», «нет Ему имени», «не будет обозначено именем»[118] и т. д.), Палама в гл. 106 «Ста пятидесяти глав» - вместо того, чтобы множить отрицательные имена или глубокомысленно замолчать, - парадоксальным образом, но по существу очень логично, переходит к конструированию речевой практики «в несобственном смысле» (καταχρηστικῶς), противопоставляя ее дискурсу «в собственном смысле» (κυρίως). И вот так-то, по Паламе, «в несобственном смысле», а «не в собственном смысле» «из всего», т. е. из мира творений, следует говорить о той Причине, что «до всего, просто и неопределенно всё заранее содержит в Себе»[119]; отсюда: «нераздельно разделяемая», «нераздельно различаются»[120]..., «как бы акциденция» (συμβεβηκός πως).
Соотношение позитивного (beshemot hamehaijevim) и негативного методов (beshemot hammoneim) в гл. 52-60 кн. I «Путеводителя растерянных» Маймонида[121] непосредственно связано с пониманием божественного действия. Вообще же, еврейский философ выделяет 5 способов (dimjon) наименования любого объекта, именно: определение, часть определения, описание акциденций, установление соотношений с иным, через действие[122]. При этом для Бога он оставляет только последний способ в качестве приемлемого, хотя и здесь тоже, как он полагает, надеяться особенно не на что. - Деяния Творца слишком многочисленны и разнообразны, чтобы от них перейти к Его простоте. Когда, основываясь на действиях, мы так или иначе называем Его, то приписываем Ему наши же совершенства: милосердие, сострадание, - однако, сами о том не догадываясь, в качестве омонимов, эквивоков. («Бог гневается и ненавидит, хотя гнев и ненависть в Боге - ничто, не указывают в Нем ни на что, но [так говорится], потому что вне Себя Он делает то, что у нас следует из гнева либо из ярости», - скажет, суммируя, Экхарт[123]; в этом же ряду образы «бестиария»: «гневливость» собаки, «хитрость» и «коварство» лисы, «скаредность» муравья.) Такое-то знание, является, по Маймониду, скорей полным незнанием, чем неполным знанием. Оно подобно тому, «как если бы некто услышал имя слона и знал только то, что это животное. И вот он ставит вопросы, дабы лучше узнать образ и подлинную сущность слона. А другой человек ему отвечает, желая ввести его в заблуждение, и говорит: "Знай, это есть нечто, имеющее одну ногу и три крыла. Он проживает в глубинах морских, и его тело сверкает подобно яркому свету, и лик у него как лик человека. Порой он парит в воздухе, порой же плавает в водах наподобие рыбы"»[124].
Если у Экхарта и Паламы Бог не только вполне трансцендентен, но и вполне имманентен по отношению к тварному миру (хотя, разумеется, в том и другом случае инаков), то в системе рабби Моисея Он исключительно трансцендентен. Пользуясь словами Экхарта, излагающего мысль Маймонида, Бог - логическое, временнóе «начало» (primum) Своих дел, но не остающийся в них «принцип» (principium; см. выше). К Богу невозможно прорваться сквозь толщу Его сугубо внешним образом с Ним сцепленных действий. Он не дан в Своем действии, не явлен в нем нашему миру. Действие Божье не является знаком, символом Бога, по каковому Бога можно было бы опознать. (В отдельных случаях, там где речь идет о Едином, самой по себе неявленной сущности Божьей, методология Маймонида совпадает, согласно Экхарту, с методологией Дионисия. И все эти точки схождений тщательно исследованы Экхартом в «Толковании на Исход», до него - Альбертом Великим в комментариях на «Corpus Dionysiacum».)
Несмотря на то, что в пределах маймонидовского (= ветхозаветного) креационизма положительный и отрицательный методы жестко противопоставлены друг другу, вопрос богопознания не решается и с помощью последнего. Отрицательный метод, по Маймониду, сводится к процедуре «исключения», логической выборки (harhek). Так, при определении понятия «корабль» такая выборка даст: не акциденция, не минерал, не животное; не растение на корню, не тело, части которого образуют органическое единство, не вещь, обладающая простой конфигурацией, как у деревянной плиты либо двери; не имеет сферической формы, не конус, не круг, не правильный многогранник и не сплошной предмет[125]. Критикуя нерелевантность («incongruum», Экхарт) положительных теонимов, благочестиво избегая её, процедура «исключения» напоминает собой заполнение фона, окружающего тот или иной контрастный по отношению к нему силуэт. Результирующая такую процедуру специализация понятия или предмета не тождественна положительному знанию о нем. Ровно так же познается и Бог - только выборка производится не в пределах одного класса явлений («частное отрицательное суждение» поздней схоластики), но в пределах разных классов («общее отрицательное суждение»). Существует разница в том, переходить ли от одного понятия к другому в пределах единого класса, или, отрицая понятие, вместе с ним отрицать весь его класс с тем, чтобы подниматься всё к новому и новому классу. Каждый из очередных отрицательных результатов получается в результате длительных размышлений и сопровождается отклонением соответствующих предикатов и атрибутов (не материя => не тленный, не подвержен воздействию и т. д.).
Отрицательная процедура «harhek» Моше бен Маймона отличается самым существенным образом от процедуры «отстранения», «изъятия» (ἀφαίρεσις), разработанной Дионисием Ареопагитом и проиллюстрированной им на примере высечения статуи[126]. Ведь там и здесь заявлены два разных подхода: отрицание самой вещи как инородней своему Творцу и Создателю при том допущении, что эта вещь Его никак не обнаруживает, и отрицание несущественных, преходящих свойств вещи, поскольку они мешают вполне проявиться ее идее, логосу: нетварному Принципу и пребывающей в ней Первопричине. В таком-то различии ярко обнаруживается несовпадение двух отрицательных методов, укорененных, соответственно, в библейском креационизме и неоплатоновском эманационизме.
Как Бог обнаруживает Себя в сотворенном Им мире, ровно так же, и никак иначе, Он познается. Трансцендентно-имманентная, переливающаяся во вне от переизбытка Причина не может познаваться и опознаваться как трансцендентный тварному миру самовластный Творец. В богословских учениях Григория Паламы и Майстера Экхарта доминирует методология Ареопагита. В большей или меньшей полноте присутствует в них и методология платоновского «Парменида». Но та методология богопознания, которая представляет собой продолжение и оборотную сторону библейского креационизма, в них почти совершенно отсутствует. Вывод из этого сколь очевиден, столь непреложен...[127]
«Эта или та сущность не являются всеми вещами, ведь до тех пор, пока я - то или это либо имею то или это, я не являюсь всеми вещами и не обладаю всеми вещами. Сделай так, чтобы не быть тем или этим, не иметь то или это, и тогда ты станешь всеми вещами и будешь обладать всеми вещами. И еще: если ты - не здесь и не там, то ты - везде. Итак, если ты - не то и не это, то ты - все вещи»[128]. Ниже я попытаюсь разъяснить Диодору, насколько, конечно, сам понимаю, что значит в области герменевтики, т. е. в искусстве толкования текстов, «не быть тем или этим, не иметь то или это», чтобы стать «всеми вещами» и «обладать всеми вещами».
В первом разделе своей статьи «Проблема "метода" и проблема "интерпретации"» отец Диодор указывает на «первородный грех» излагаемой мною концепции (как и всяких других концепций), именно, её неизбывную субъективность. Сведя положительное содержание моих построений к моей субъективности, необязательной ни для кого, кроме меня самого, и противопоставив моей субъективности свою субъективность, также, несомненно, имеющую полное право на существование, отец Диодор de facto переопределил сам предмет нашего спора, каковым изначально были не субъективные составляющие наших концепций, а объективные величины (те или иные свойства доктрин Майстера Экхарта и Григория Паламы). Отец Диодор перевел наш разговор в плоскость, состоящую из отдельных полей частных субъективностей (моей, твоей, его и т. д.), которые не могут быть ложны по той простой причине, что они в принципе не могут быть истинны. Установив, что «факта как такового вообще не существует - он всегда предстает как чья-то интерпретация», другими словами, что факт существует не сам по себе, но только в пределах и в качестве моей субъективности, - установив всё это, сумеет ли отец Диодор вразумительно объяснить: интерпретацией чего является интерпретация; чем является интерпретация, коль скоро отсутствует то, в отношении чего она только и могла бы определяться в качестве интерпретации; по поводу чего может возникнуть «конфликт двух интерпретаций», если каждая из них, исчерпываясь своей субъективностью, не имеет области пересечения с другой интерпретацией? Неужели этот достойный пера М. Метерлинка абсурд и есть «... вполне нормальный процесс, который неразрывно связан с научным познанием в области идей»? - Такой «нормальный процесс», из которого изъят самый стимул к развитию, обречен на дурную бесконечность, ведь противопоставление субъективных интерпретаций, притом что «факта как такового вообще не существует», бессмысленно в каждом его очередном акте. Ровно так абсолютно бессмысленна развиваемая отцом Диодором и его единомышленниками критика «Лосева, Флоренского & Co.», как отец Диодор изволит выражаться в сети, критика, которой предпослана редукция всего создаваемого обоими философами содержания к их субъективности. Следует заметить, что, критикуя подобным образом обоих философов, отец Диодор дискредитирует прежде всего себя самого и «церковную традицию», лишь в пределах которой, по его словам, богословие Паламы «доступно для понимания». Ибо при отсутствии «факта как такового» «церковная традиция» становится ничем иным как массовой субъективностью, легитимирующей себя своей всеобщностью, древностью... и больше ничем. - В таком взаимно уничтожающем противоречии находятся сознательная традиционность отца Диодора в богословии и качество его постмодернистского сознания. Последнее, судя по «Разъяснениям», представляет собой своего рода коллаж из различных концепций...
Выхода из плоскости субъективности нет. Куда ни двинешься: направо или налево, назад или вперед - окажешься в зоне той либо другой не ложно - не истинной интерпретации. Но есть движение вниз и вверх (что, собственно, одно и то же: «Чем глубже колодец, тем выше. Высота и глубина суть одно»[129]), из плоскости интерпретаций в пространство герменевтики, где, однако, не обойтись без понятия «факта».
Фактами, которые описывают филологические дисциплины, являются тексты, речевые обнаружения тех или иных языков. Язык, подвергающийся описанию, и осуществляющий описание язык соотносятся друг с другом в пределах исследования вовсе не принудительно-механическим образом, в качестве некой внешней, волевым образом навязанной смежности непричастных друг другу темы и метода (или методик анализа). Внутренние правила языка, подвергающегося описанию, организуют не только его. В меру того, как он подвергается стороннему описанию, он начинает организовывать и язык, осуществляющий это самое описание, он проникает в него и преобразует его. В результате взаимодействия возникает нечто третье, а именно метаязык, совмещающий в себе признаки обоих языков.
Язык (в широком смысле: набор представлений, основных концептуальных установок) присутствует в метаязыке своим набором значений - в том числе грамматических (падежных, временных, видовых и под.), существенным образом картирующих внешнюю реальность. Но эти значения выводятся из их естественных отношений и переводятся в новые, до сих пор не свойственные им, сочетания (ср.: «Аз есмь [Тот], Кто есмь»). Какие же? Те, которые задает язык, подвергаемый описанию: вся эта «философская работа над материалом» (К. Флаш, см. «Ответ»), эти манипуляции средневекового автора, осуществляемые с унаследованными им смыслами и ценностями... Скажу по-другому: описывающий и описываемый языки присутствуют в результирующем их метаязыке своей парадигматикой и синтагматикой, соответственно, что, конечно же, не может не привести к сдвигам в области парадигматики. Наши понятия (например, «знак») не останутся прежними после того, как нами по отношению к ним применялись аналитические процедуры - не наши, Майстера Экхарта. Не иначе обстоит дело с понятием «энергии». Будучи изначально неопределенной «реальностью» (πρᾶγμα), но не «просто названием» (ὀνόματα μόνον), «энергия» последовательно определяется по отношению к своему Субъекту / Источнику (ἐν ἑτέρῳ), в котором созерцается не «сама по себе» (καθ' ἑαυτὸ), хотя и не «как [его] акциденция» (τὰ δὲ κατὰ συμβεβηκός), по отношению к тварному миру, иному (πρὸς ἕτερον), наконец, по отношению к понятию «ипостаси», по которой называется «не самоипостасной» (αὐθυπόστατος), а «безыпостасной» (ἀνυπόστατος) и «воипостасной» (ἐνυπόστατος), определяясь путем превосходства «в несобственном смысле» как «συμβεβηκός πως». - Пусть отец Диодор не говорит, что тут нет ничего, кроме моей субъективности (поскольку «факта как такового вообще не существует»). Она, действительно, первоначально присутствовала и главенствовала в применяемых мною понятиях языка описания. Поскольку же такие понятия были размещены мной в чуждых и новых для них смысловых контекстах - контекстах, созданных Григорием Паламой, - постольку они утратили тождество себе и были насквозь переопределены. И эта их новая организация уже не субъективна, но вполне объективна. Поэтому объем производимого мной содержания гораздо больше моей субъективности, не сводится к ней, не может в качестве таковой отводиться и в известной мере претендует на обязательность (иначе зачем было бы спорить?).
Среди сформулированных выше пунктов средний пункт - наиболее важный. Именно с ним связана вся надежда на то, что в стихии бесконечного произвола может быть взращена некая ментальная структура (текст исследования), отличающаяся не только объективной значимостью, но и обоснованной в себе жесткостью, известной свободой и сепаратностью по отношению к моей, его создателя и родителя, субъективности. Ведь не в моей же, воспитанной и ограничившей себя воле, но в самóм строении факта, его единой членораздельности, уже заложен неумолимый закон строения его интерпретации. Эти два строения суть одно: структура описываемого текста, пребывающая в субстрате текста описывающего - в своем ином и в форме своего инобытия - как в своем знаке, в являющем символе... Из сказанного выше вовсе не следует, что мои построения не могут критиковаться. Могут и должны, но не как субъективные, как это делает отец Диодор, а как объективные - если, скажем, в них неполно и смазанно проявилась конфигурация факта.
И последнее. Обязательным условием толкования текста является предельно возможная деконцептуализация языка описания, что, естественно, в полной мере недостижимо в качестве результата, но может быть принято в качестве рабочей установки. Такая деконцептуализация предполагает сознательное изъятие всех без исключения предустановленных понятийных грамматик и аналитических методик, несущих в себе зачатки чуждой структурности. В единой членораздельности описываемого текста уже присутствует вся структурность (единство и дискретность), необходимые для построения языка исследования. Другая же попросту не нужна[130]. Если мы приступим к независимому изучению тех или иных текстов Григория Паламы, но привлечем для их толкования систему понятий, разработанных, например, в монографии о. И. Мейендорфа, то мы так интерпретируем эти тексты, что их содержание - каково бы оно ни было само по себе - совершенно логично и как бы непроизвольно встроится в априорно принятую нами систему. Иначе говоря, понятийность, разработанная Мейендорфом, приведет только к выводам Мейендорфа и ни к каким другим, при этом может сохраняться иллюзия независимости и самостоятельности исследования. (Такова природа разделяемых многими представлений о креационизме Григория Паламы.) Подобные исследования не развивают самостоятельное смысловое пространство, но эксплуатируют пространство чужое, о. И. Мейендорфа. Их разворачивание - а к ним принадлежат и тексты отца Диодора - напоминает «бег по кругу» в пределах заданной грамматики понятий и терминов. В таких условиях пересмотр понятийности о. И. Мейендорфа решительно невозможен[131]. Если «церковная традиция» представляет собой описанную выше жестко организованную понятийную грамматику, то исследование «учения Григория Паламы об энергиях», его «осмысление» и «понимание» изнутри «церковной традиции» решительно невозможно. Вот, о. И. Мейендорф исследовал паламитское учение об энергиях изнутри привлеченной со стороны понятийной грамматики - в итоге он не «открыл» богословие фессалоникийского святителя, как повсеместно считается, но наглухо закрыл его: на тяжелый замок, а на подступах расставил своих эпигонов... Но отмычка для замка уже существует - теория смысловой эманации. Я на мгновение приоткрыл тяжелую дверь и расслышал вдали чарующие звуки платоновских сфер...
«Такое слово, как и мистическое переживание, всегда живо, бытийственно, зорко, но в то же время оно никогда не окончательно и всегда in statu nascendi, оно сверхчувствительно и "пусто" (в смысле Экхарта) - и поэтому потенциально "полно" смыслов, которые оно не столько фиксирует, сколько рождает, не столько "имеет", сколько "бытийствует" ими. Это слово может быть зыбким, трепетным и может выходить за свои собственные пределы, ему можно предъявить претензии в несовершенстве и неокончательности, но оно всегда обращено к смысловой глубине и никогда не умерщвляет смыслы»[132]... «Лучше говорить об особой "отзывчивости" таких текстов: как чувствительнейшая мембрана, лишенная всего, опустошенная от реального "положительного" смысла, они (если следовать ходу мыслей Экхарта) становятся тем "ничто" ("ничем"), которое открыто всему и все улавливает»[133]. Об этом ничто, всё содержащем в себе, об этой сверхполной пустоте и этом «всемогущем бессилии»[134] я очень хотел рассказать отцу Диодору. Если же он меня спросит, к чему в таком случае нужны вся «Sekundärliteratur» и научные традиции, то я отвечу ему: для формирования молчаливой, пустой, бессильной интенциональности, через которую они косвенно, хотя и активно, участвуют в истолковании текста. Ведь эта интенциональность не так проста: «Это незнание не должно проистекать от неведения. Нет, от знания нужно обратиться к незнанию», «и твое незнание станет не недостатком, но высшим твоим совершенством»[135]. Но с текстом человек должен остаться один на один: человек, во всем богатстве его субъективного содержания, - с текстом, во все богатстве его содержания объективного, чтобы в недрах субъективности человека возникла структура, отнюдь не сводимая, что бы ни говорил отец Диодор, к породившей ее субъективности.
Комментарии (6)
Не возьму только в толк - по доступным на портале текстам диспутантов - как они суммируют позицию В.Н.Лосского, написавшего об Экхарте громадную диссертацию. Или она уже "иррелевантна"?
Ответ Нилову
Смотрите рецензию М. Ю. Реутина на эту книгу Лосского в БТ 41. Ест-но, монография устарела; кроме того, Паламы там Лосский не касается.
...Да, а насчет субстантивации глаголов - это очень точное и значимое наблюдение. Бытовой "церковный дискурс" по поводу "нетварных энергий" его постоянно подтверждает...
Автор пишет: «Однако, через уподобление акцидентальной категории «отношения» (как, собственно, и любой другой категории: «сущности», «действия» и пр.) понятие «энергии» нельзя разъяснить. Ибо отношение предполагает в качестве парного члена творение, а творение не вечно, стало быть, совечная Богу энергия становится тоже не вечной.»
Но любовь Божья – ведь Троица любит Друг Друга всегда, вечно... Отношение вечно... Бог мудр, но в Троице. Бог благ, но в Троице... и т. д.
Реутин пишет: «Ровно так же обстоит дело со следующим описанием «реальности» (πρᾶγμα)[32] нетварных энергий через их сопоставление с ипостасью (ὑπόστασις). Энергии «не самоипостасны», но «безыпостасны» и «воипостасны»[33]. «Не самоипостасны», поэтому, будучи «созерцаемы в ином», т. е. в Боге, не складываются с троицей Ипостасей; «безыпостасны», поэтому не мыслятся, не существуют без «единой триипостасной природы», с которой нераздельны, но от которой отличны, которую являют, но не показывают, какова она есть сама по себе[34]; «воипостасны», поэтому «пребывают в тех, в кого вселяются». Эта реальность — уже не признак, не дело и не поименованный по делу субъект, но еще и не полноценный объект — описывается Григорием Паламой посредством отглагольных и адъективных субстантиваций.»
Все дело в обожении и близости Бога. Через воплощение Христа люди усыновляются Богу по образу Христа, Сына Божия и обретают обожение через причастие благодати. Это догмат, который раскрывается именно апофатичной терминологией Паламы. Как творение может быть подобно Творцу? Но к этому все призваны. Как тварное может быть подобно Вечному? Но так и есть в обожении. Обожение – первичная реальность христианства, поэтому Палама исходит из неё. Ведь Бог не ставит границы богоподобию. Само Боговоплощение говорит о полном богоподобии… Христос ведь хотя рожден во времени от Девы, но Он – Безначален и вечен. Общение свойств естеств…
Думаю, в этом смысле слово «енергия» у Паламы можно всюду заменить на «причаствуемость» или «причастие», или «общение». Вспомните: «Благодать Господа нашего Иисуса Христа и любовь Бога Отца и общение (которое иногда переводится и причастие) Святого Духа да будут со всеми вами» [η χαρις του κυριου ιησου χριστου και η αγαπη του θεου και η κοινωνια του αγιου πνευματος μετα παντων υμων] (2 Кор. 13: 13). Просто тогда смысл и наглядность иногда станут более очевидными, иногда – менее. Чтобы же не затемнять терминологию неочевидностью реальности причастия и причаствуемости, общения, «кинонии», (хотя все же, ведь если общаются Предвечный и тварные, а Первым всегда есть Господь, поскольку «не в том любовь, что мы возлюбили Бога, но в том, что Он возлюбил нас и отдал Сына Своего…», то общение, «кинония» будет тварным или нетварным? А в Троице безусловно есть предвечная «кинония», отношения, общение, то она, «кинония» – вечная реальность. Общение отлично от Общающихся, оно несамоипостасно, но оно есть некая реальность, воипостасная и вечная. Отсюда и учение о молитве), то Палама использует именно единый термин «енергия». Например, говоря о Премудрости Бога как енергии он может сказать: причастие Премудрому Богу, общение Бога (собственно «Премудрость Божья – Его нетварная енергия») нетварно. Бог неизменен, поэтому, если Ему можно причащаться сейчас, то можно вечно… Значит, «причаствуемость» и «причастие», общение, «кинония» – вечны и нетварны. Является ли «причаствуемость», общение, «кинония» Богу Им Самим? Но они не могут быть вне Него… Они – в Нем, но несамоипостасны, но воипостасны… Здесь видна специфика именно догмата. Догмат – не полностью логичен, но он – догмат, открытая истина.
Причаствуемость не является ипостасью или самоипостасным, общение не является свойством, кинония не является творением или сущностью Бога, «пути Господни» (Пс. 24, Исх. 33-34, Иоанна 14:6) – Он Сам, но и не Он, а вообще же – синоним «энергий Божьих» (смотрите мой комментарий: http://bogoslov.ru/text/514944.html#comment516198)… Но все это – энергия…
Таким образом, енергия – собирательный термин с точки зрения логики, который обозначает все указанное вместе. Проблема в том, чтобы правильно все это описать.
Теперь несколько слов о эманационизме и креационизме. Ключ к решению проблемы лежит в «богоподобии». Сын Божий воплотился, принял все челочеческое естество, которое имеет в Нём несамоипостасное, но воипостасное бытие. Человеческая природа обожена во Христе, но ещё есть и общение свойств по причине ипостасного соединения. Христос, тем не менее, – «первородный между братьями», которые обожены по благодати. Во Христе человеческая природа обретает полное богоподобие. Господь приготовил людей для богоподобия. А как творение может быть (полностью) подобно Творцу? Христос является примером. Именно в этой плоскости и лежит ответ на креационизм Библии. Творение во Христе полностью Богоподобно. И это богоподобие причаствуется другими людьми... Эманацией ли есть богоподобие?
Относительно «смысла» – здесь важное замечание о том, что смысл уже подразумевает «общение», «передаваемость». Ведь не только смыслы (логосы) Божьи могут передаваться людям, творению, но и смыслы (логосы) творений могут «общаться» между собой. Вспомните, как хвалит творение Бога, даже неживое в Псалмах. Смысл вообще не является чем-то «замкнутым в себе». Поэтому «смысловая эманация» – странный термин.
Показательны в этом отношении понимания разговора Бога и мира. У меня есть произведение на эту тему(«О бытии и диалоге» http://orthodoxal.communityhost.ru/thread/?thread__mid=782314975), которое написал не зная о подобном. Замечу, что «разговор» Бога и мира вовсе не обязан предполагать эманационизм. Он вполне вписывается в креационизм Библии. Достаточно вспомнить о том, что все хвалит Господа (Псалмы), об ослице, которая заговорила, о камнях, которые будут кричать, если умолкнут дети при славном Входе Христа в Иерусалим… Более того, смыслы (логосы) творения тварны, они зависят от воли Божьей (являются енергемами, продуктами действий Божьих, Его воли), поэтому не могут быть аргументом в пользу эманационизма, но только в пользу креационизма...
Реутин пишет о библейском креационизме, но забывает о Христе и Новом Завете. Показателен в этом отношении разбор иудейского мистика Маймонида. Ни слова о Христе. Если бы Бог не стал Человеком, если бы Его пречистые уста не изрекли человеческим языком Истину Богопознания, если бы не было Смерти и Воскресения Христа, Таинств, тогда такие замечания были бы уместны. А так – это похоже на отцеживание комара и проглатывание верблюда... О способах отрицания и утверждения следует понимать, что они просто различные способы «разрушить» человеческие представления о Боге и ничего более. Они лишь способы смирить человеческую мысль, чтобы, отказавшись от гордыни самопознания Бога умом, или словом, или определением, или чем-то иным человеческим, искать соединиться с Богом вышечеловеческим, благодатным и таинственным способом...
Вместо эманационизма следует скорее говорить о христоцентризме и триадологии Паламы... Так очевидно, что Христос есть Альфа и Омега, потому нет здесь эманаций, но есть христоцентризм.
Реутин пишет о том, что он пишет о факте. Он напоминает, что опасно вырывать из контекста тексты и цитаты, но сам же вырывает из контекста Библии учение Паламы и Экхарта. Показательно, что Реутин лишь упоминает о Писании на основе понятия "креационизма"... Но не цитирует Библию, а очевидно, что именно Писание было важнейшим источником для Паламы и Экхарта... Этим Реутин ставит под сомнение свои мысли...
**Как творение может быть подобно Творцу?
. Как тварное может быть подобно Вечному?**
- Очень просто.
Бог-Дух и дух человека имеют одну природу: вечносущи, принадлежат к роду богов.
"Все вы боги и сыны Всевышнего все вы".
А "Творить Словом" (Бог творит только Словом-информацией), означает учить, наставлять. Это утверждение подтверждается апостолом:"Ибо я родил вас новыми творениями во Христе, через слово проповеди".
Вот Бог-Дух и обучает духов, тем самим уподобляя их Самому Себе. "Ты духов делаешь Ангелами Своими...". А обученные духи, уже сами формируют себе телесные храмины, соответственно своему знанию/умению.
Посмотрим на тему благодати ещё иначе: с точки зрения Церковного Предания, в первую очередь соборного богослужения. Ведь согласно мысли свт. Иринея Лионского: "Учение христиан согласно с Евхаристией, и Евхаристия согласна с учением"...
Одним из важных составляющих богослужения является песнопения. Почему? Только ли потому, что "поющий молитву, молится дважды"? Нет, но думаю ещё вот по какой причине. Ведь песня и музыка -- плоды благодати.
Далее цитирую: О пении песен (http://www.theology.at.ua/publ/o_penii_pesen/1-1-0-28) (http://www.theology.at.ua/publ/o_penii_pesen/1-1-0-28 (http://www.theology.at.ua/publ/o_penii_pesen/1-1-0-28))
"Благодать дарует песню. Почему же люди так любят песни? Музыка ведет душу и выражает то, что плохо передается словами, что-то сокрытое, личное. Потому когда поет человек в хоре или под музыку, то душа его раскрывается словами, но и отдыхает в мелодии и музыке, которая раскрывает то, о чем не говорится прямо в словах.
Так и благодать, рядом с человеком как музыка или хор рядом с поющим (поющей). Она раскрывает то, о чем невозможно сказать словами. Вот, например, на арфе играет царь Давид. И поет. Арфа "напоминает" о синэргии воли Божьей и человеческой. То же можно сказать и о хоровом пении. Голос певчего (певчей) на фоне звучания хора — как человек рядом с Богом..." Первой звучит музыка или хор, и песню поют ту, которая изветсна наперед, хор знает, и поет, содействуют голоса певчих, подобно и благодать предваряет волю человека, и человек содействует с ней, если слушается ее.
Пение способно приблизить к пониманию Троичной жизни: ведь поющие действуют как ипостаси, но пение в некотором смысле едино и песня одна. И разные голоса соединяются... Здесь можно увидеть простой и ясный образ богословия.