«История — это наука не о прошлом, а о будущем». Интервью с византинистом Павлом Владимировичем Кузенковым

Павел Владимирович, с чего начался Ваш личный интерес к Византии? Был ли это какой-то конкретный текст, книга или, может быть, лекция?

Интерес мой к Византии проснулся несколько парадоксально. Уже студентом-бауманцем я почувствовал острую потребность в изучении истории. Времена были лихие, дух захватывало от перемен, и очень хотелось посмотреть в будущее. А чтобы видеть будущее, любой ученый изучает прошлое: даже физик смотрит на результаты экспериментов. Ну а для гуманитариев такой базой опытных данных является история. И вот, начав изучение истории «с нуля», то есть с Египта и Шумера, я года за три, по верхам конечно, познакомился со всеми странами и эпохами. Все это было очень интересно и увлекательно, но ничто не могло сравниться с Римской империей. Эта империя, а точнее целая цивилизация, выросла на почве эллинизма, впитав греческую культуру Востока, но обладала совсем иным, латинским духом. И политические достижения ее были феноменальны. Глядя на карту мира, к примеру, II века, видишь в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке только одно государство. Путник, ехавший из Британии в современный Ирак или из нынешней Венгрии в нынешний Алжир, не пересекал ни одной границы и везде встречал одни и те же законы. Мне, родившемуся в СССР, это было понятно и приятно. Великое государство — великие задачи — великие свершения.

Но ведь великий Рим пал, развалился, стал жертвой варваров. Не ждет ли нас такая же судьба? Такими вопросами я задавался в конце 80-х, когда никто и думать не мог о том, что Советский Союз доживает последние дни. И когда он исчез — даже не пал, не развалился, не погиб, а просто исчез в одночасье, в каком-то мутном зимнем тумане теленовостей, — я понял: изучать теперь надо не Рим. Изучать надо то, что стало после него. А точнее, как удалось сохранить остатки великой цивилизации. Вот тут-то взор мой и упал на Византию. Надо сказать, что изучать «варварский Запад» я тоже пытался, но было очень больно вникать в детали распада великого колосса, разгрызаемого червями мелких и крупных «королевств», а по сути бандитских группировок, добывавших себе легитимность «договорняками» с боровшимся за выживание папством. Схожие процессы дележа территорий можно было наблюдать за окном в московских окраинах, и меня это отнюдь не вдохновляло. Византия — другое дело. Это был тот же Рим, но одухотворенный христианством и, главное, научившийся жить без пышных триумфов и грабежей, без неутолимого разврата, роскоши и пафоса, в обстановке постоянной войны с сильными и агрессивными соседями, на скудной ресурсной базе. Этот христианский Рим был внешне совсем не столь блистателен, намного более скромен и беден. Но по мере всматривания в него, в его культуру и искусство открывалась удивительная, тонкая красота, бесконечная глубина, подлинное величие духа…

Как раз в это время я окончил МГТУ и после довольно судорожных поисков новой дороги в жизни по воле Промысла оказался в удивительном вузе — Православном университете святого апостола Иоанна Богослова. Там, опять-таки по чудесному стечению обстоятельств, преподавали лучшие византинисты страны. Это было настоящее счастье: изучать любимый предмет у любимых учителей, каждый из которых был не просто ученым, но и Человеком с большой буквы.

Особенно важно, что отцы-основатели РПУ решились возродить в нем историко-филологический факультет. Когда-то необходимость знания древних языков для любого гуманитария, а тем более историка, считалась обязательной нормой, conditio sine qua non. Но затем взяла верх «специализация», да и учебная нагрузка (языки + литература + история) казалась не по зубам советским студентам XX века (когда умники шли не в гуманитарии, а в физики или технари). Кстати, не по зубам она оказалась и студентам века XXI, так что после нас историко-филологический факультет распался на части. И в дипломе гособразца у меня написано: «историк России». Не оказалось в номенклатуре такой специальности: историк-филолог-византинист. Но я горжусь тем, что официально я — историк России. Я люблю отечественную историю, более того, считаю, что и Византию надо изучать sub specie истории России. История, как я уже говорил, наука не о прошлом, а о будущем.

Работа с древними текстами — это своего рода детектив. Можете вспомнить самый яркий пример, когда одна найденная деталь или разночтение первоисточника изменила понимание целого события или исторического персонажа?

Вы правы: только источник, изучаемый в подлиннике, раскрывает смысл и суть не просто текста, но самого события или феномена, в нем описываемого. Именно поэтому знание — и хорошее знание! — древних и современных языков абсолютно необходимо для историка. Надо учитывать, что масса терминов, причем базовых, плохо переводятся на современный русский (да и английский) язык. И чтобы понять смысл написанного, надо буквально вживаться в идейный комплекс данной эпохи, по сути, пропитаться категориями и смыслами того времени. А потом попробовать перевести (хорошее слово!) эти смыслы в современную речь и раскрыть современному читателю, ум которого пропитан иными, часто принципиально отличающимися понятиями и представлениями.

Вот пример. В 212 году римский император Каракалла предоставил римское гражданство всему населению империи. Это знает каждый студент. И в БРЭ, к примеру, можно прочитать, что «указ… преследовал в первую очередь фискальные цели, а именно охватить всех подданных налоговой системой и увеличить базу для комплектования армии». Логично и понятно. Но давайте почитаем сам документ (он, к счастью, сохранился по-гречески в папирусах). Император, только что избежавший гибели от какого-то заговора, желает достойным образом отблагодарить «бессмертных богов». И вот, чтобы совершить дело, «наиболее всеохватное и достойное их божественного величия», он объявляет: «Всех моих людей, сколько их ни есть, я приобщаю к святыням богов в качестве римлян. И даю всем жителям вселенной (букв. ойкумены) римское гражданство, за исключением тех, кто происходит от сдавшихся в плен». Что мы видим? Император не озабочен финансами: его цели — религиозные, он хочет угодить богам, а заодно и добиться сплочения своей империи; причем важно, что новые граждане приобщаются и к римскому культу Победы, что невозможно для трусов и их потомков. Строго говоря, уже в языческом Риме мы встречаем хорошо нам известную по византийской (да и русской) истории идею: успех в политике обеспечивается благочестием народа.

Другой пример важности чтения в оригинале. Знаменитая преамбула к шестой новелле Юстиниана 535 года. Издавая закон, регламентирующий порядок назначения на церковные должности, император предваряет его общими рассуждениями о принципах церковно-государственных отношений и формулирует (заметим, как нечто общеизвестное) так называемую теорию симфонии, буквально «согласия» между царством и священством. Об этом написаны десятки работ. И обычно говорят, что в Византии государство жестко контролировало Церковь, обеспечивая ее «согласие» со светской властью. Но давайте вчитаемся в греческий текст. Первое же предложение констатирует равенство священства и царства (государства) как двух богоданных институтов, нацеленных на устроение дел человеческих. Здесь использован красивый глагол катакосмео — «приводить в состояние космоса», как по-гречески называется упорядоченная красота или красивый миропорядок. Далее, важнейшей заботой царства объявляется честь иереев. Стоящее здесь слово семнотис сложно перевести на русский, поскольку оно соединяет в себе почтенность, величавость и священную чистоту. Но нетрудно увидеть, что здесь Юстиниан отсылает к апостольской формуле (1 Тим. 2:2, звучащей на каждой ектении: «…во всяком благочестии и чистоте», эн паси эвсевия ке семнотити. Дальше в новелле эта мысль раскрывается: для властей важно, чтобы молящиеся о них священники были совершенно безукоризненны, ибо иначе молитвы их не будут услышаны. Ну а власти со своей стороны обязаны «правильно и надлежащим образом обустраивать политию», под которой греки понимали и государство, и гражданское общество (эти понятия в Античности и Византии мыслились неразрывными — чего не скажешь о современности). И только тогда, когда священство свято, а власть справедлива, — будет (эстэ, будущее время!) та самая «благая симфония», которая «дарует всякую, какая только бывает, пользу роду человеческому». Отметим, что симфония («со-гласие» — славянская калька) для греков, да и для нас, — это в первую очередь музыкальный термин, и суть его вовсе не в соглашательстве, а в созвучии, отсутствии какофонии. И здесь важно не фальшивить и правильно петь свою партию. В этом и заключается смысл этого очень важного текста, своего рода девиза всей византийской цивилизации.

В чем, на Ваш взгляд, главный секрет Византийской империи, сумевшей просуществовать более тысячи лет в условиях постоянного внешнего давления?

Вот в этом-то вышеописанном гармоничном соработничестве духовенства и политиков я и вижу секрет успеха христианской Римской империи — чем де-юре и де-факто и была та страна, которую мы привыкли называть Византией. Любопытно, что концепт гармоничности как принципа управления был известен и другой великой цивилизации — китайской, где каждый чиновник сдавал экзамены по поэтике и музыке. Но если китайцы опирались на природу, постигая божественные принципы мироустроения, так сказать, через «естественное богословие», созерцание творения, то византийцы могли обратиться к Самому Творцу, к Его Откровению, данному в Писании и Предании. В этом смысле христианская умозрительная гармония, о которой говорят все великие святые отцы, много выше и глубже той, что ощущается через чувства. Но и достичь ее намного сложнее.

Не будет преувеличением сказать, что Византия была очень высокоразвитой, очень сложной для достижения и постижения цивилизацией, которая требовала очень высокого уровня внутреннего развития личности — не только и даже не столько интеллектуального, сколько духовного. Причем надо понимать, что духовное развитие — это не просто «одухотворенность», а в первую очередь способность ориентироваться в мире «духов», умопостигаемых сущностей, и вести борьбу с разного рода духовными соблазнами, ловушками и искушениями. «Не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они!» (1 Ин. 4:1) — этот призыв любимого ученика Господа можно считать принципом христианской духовности. В наши дни принято восхищаться духовностью как таковой, просто потому что она возвышенней эмоциональной чувственности и грубой материальности. Это в корне неверно! Никакой материализм не страшен так, как страшна лжедуховность. В конце концов, материя — тоже творение Божие (а не дьявольское, как считали гностики и многие еретики), просто для человека это низкий уровень. Но враг Бога и человека — дух, и обитает он не в материальной, а в духовной сфере, и оружие его не энергия, а информация, ибо он есть «лжец и отец лжи» (Ин. 8:44). Вот в этом понимании сути всех проблем человечества и состоит, на мой взгляд, главный «секрет» византийского успеха. И этот «секрет», заметим, византийцы никогда не скрывали, а напротив, возвещали о нем в рамках миссионерской деятельности. И наши предки по достоинству оценили именно это преимущество «премудрых греков» перед всеми другими народами — и выбрали их в качестве своих учителей, в веру их — как свою веру.

Синтез римской государственности, греческой культуры и христианской веры — это формула византийской цивилизации. Какой урок этого синтеза наиболее актуален для современных государств, особенно с православным культурным кодом? И что из этого опыта, напротив, невозможно и не нужно воспроизводить сегодня?

Парадокс в том, что с развитием информационных технологий актуальность христианского подхода к решению проблем человека и общества становится все выше. Поскольку это единственная известная мне религия, которая не просто ставит во главу угла Истину как Путь Жизни, но и обладает колоссальным опытом в сфере ведения духовной борьбы в политическом пространстве. И именно эта борьба становится сейчас не просто злободневной, буквально смертельной. Мы вступили в зону политической турбулентности: любой историк знает, что это такое, но впервые это явление приняло глобальный масштаб. Отмечу, что уже в Египте катастрофа первого переходного периода, ровно 4000 лет назад, оценивалась именно как нарушение сакральных принципов, и выход из кризиса искали в восстановлении не просто порядка, а Правды. Ибо порядок, построенный на лжи, тоже возможен — он описан в последней книге Нового Завета. Соответственно, критически важно, чтобы человечество, одуревшее и отчаявшееся от страданий и хаоса (в который стараниями политиков очень быстро может погрузиться еще вчера казавшийся незыблемым стабильный и комфортный мир), не выбрало себе в качестве «спасителя» того самого «героя» Апокалипсиса, усмирять которого уже придется Самому Сыну Божию. Одновременно завершая человеческую историю.

Но Откровение Иоанна Богослова — не предсказание, а предупреждение. Не «план Бога», а вразумление, вняв которому, человечество способно избежать всех нарисованных там ужасов. Ибо Творец для того и послал Сына Своего, чтобы научить нас сопротивляться сатане. И Христос показал нам путь спасения, поправ диавола не силой, а божественным смирением, смертью во имя любви. Невероятно, непонятно, безумно — но только так. И тысячелетняя история Византии стала опытом внедрения этой «технологии спасения» в политическую практику. Это было далеко не идеальное общество, история Византии полна ошибок, трагедий и завершилась катастрофой. Но именно это и ценно: учась на ошибках своих предшественников, мы можем их избежать.

Москва как третий Рим: в чем, на Ваш взгляд, смогла реализоваться эта идея?

Идея «третьего Рима» имеет апокалиптический оттенок и отсылает к видению пророка Даниила о последнем царстве, за которым придет Царство Божие. Поскольку уже древние экзегеты отождествляли это последнее царство с Римом, а Римская империя разрушилась как в прямом, так и в византийском смысле, возникло представление о Риме как метаполитическом феномене, христоцентричной политии, в которой продолжается начатая при апостолах на церковном уровне и подхваченная при Константине Великом на уровне политическом реализация социальных принципов, заложенных в Новом Завете. Напомню, что христианство — религия не «домашняя», но политическая (в античном смысле), Иисус учил, действовал и был казнен не как простой проповедник, но как Царь (как, собственно, и нужно понимать эпитет Христос, «Помазанник, Машиах = Мессия»). Только Царство Его было и есть «не от мира сего», то есть основано не на тех принципах, которые привычны для «мира». Христианской политии, ядром которой является Церковь, чужда власть, основанная на насилии, и благодеяния, конвертируемые в славу. И конечно, абсолютно чужд дух коммерческого обогащения (впрочем, деньги считались низкой, неприемлемой в политике субстанцией даже в языческих культурах). И вот, поскольку Христос жил и учил в Римской империи и именно в этой империи христианство стало господствующей религией и процветало более 1000 лет, Рим стал ассоциироваться с христианским государством как таковым, а Россия — как единственное на то время православное царство — вполне органично заняла место «Нового Рима», павшего под ударами османов. Сейчас по недоразумению учение «Москва — третий Рим» расценивается как великодержавная претензия на какое-то там имперское наследие. Это не просто глупость, а полное непонимание самой идеи христианства. Христианство и империализм несовместимы, они пронизаны разным духом. Это, кстати, хорошо чувствовали наши правители, которые никогда и нигде не выдвигали этого лозунга, оставляя его в сфере духовно-мистической. А смысл этого учения объяснил уже сам псковский старец Филофей, который его впервые и выдвинул: статус «Рима» налагает на правителей государства Российского высочайшую нравственную ответственность. Они теперь не просто политики, а непосредственные предшественники Царя-Христа, Которому будут передавать власть. И Он, Высший Судия, спросит с них за состояние того общества, которое они представят Ему во Втором Пришествии. Со всеми вытекающими из этого последствиями. Так что «третий Рим» — это не про империю, это про Страшный Суд. Смогли ли русские государи выдержать такую ответственность, соответствовать столь высокому статусу? Понятное дело, что не нам судить. Но сам факт того, что среди наших правителей немало почитаемых святых (а ведь есть, возможно, и святые сокрытые, как старец Феодор Кузьмич), говорит о многом. В истории человечества много разрушенных царств и убитых политиков, но очень мало державных страстотерпцев. У нас они есть…

Вы сказали, что «˝огосударствление˝ Церкви в императорской России унизило и ослабило духовенство, и оно не пришло на помощь государству в 1917 году». Как Вы считаете, возможно ли создать и удерживать баланс равноправия между Церковью и государством в отдельно взятой стране, когда на нее, безусловно, оказывают давление другие государства, не поддерживающие подобный вид управления? Не является ли эта идея о создании гармонически устроенного общества утопической?

Утопия — нереализуемый политический проект. Христианское государство, в котором политическое и религиозное начала равноправно и гармонично сосуществовали веками, — историческая реальность, при всех mutatis mutandis. Причем надо говорить не о «балансе равноправия», а о строгом разделении ролей, способов служения: Церковь — молится и учит, государство — правит (от слова «правда») и защищает. Что же касается «давления других государств», то это явление прекрасно описано в Ветхом Завете: этим «давлением» Бог, собственно, и испытует эффективность верного ему социума, наказуя за измены и, при необходимости, даже лишая Своего покровительства — как это случилось с Ветхим Израилем, который Бога предал, Сына Его убил, учение Его отверг, но все еще рассчитывает в ожесточенном безумии своем на мировое господство на правах избранного народа. Ему на смену пришел Новый Израиль — христиане, у которых «нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, ни варвара, ни скифа» (Кол. 3:11). Христианство — самый перспективный в современных условиях путь к преодолению самых острых антропологических, социальных и геополитических вызовов современности. Нужно только помнить, что путь Христа к Вечной Славе идет через Голгофу…

Ваши исследования о понятиях «вселенский» и «первый среди равных» имеют очевидный современный резонанс. Как историк, скажите, почему обществу важно в таких спорах возвращаться к первоначальным, историческим смыслам?

Лингвистические манипуляции, подмена понятий, искажение смыслов — любимая игра современных политиков и тех «глубинных структур», которые за ними стоят. Но это игра не новая. О важности и даже сакральности слов говорят все религии и философские школы. Понятие «имени» священно и в христианстве (Ин. 3:18). Что же касается исторического аспекта, то здесь особенно важно обращаться к истории формирования того или иного концепта, поскольку со временем терминам свойственно замыливаться, утрачивать первоначальный смысл, а то и искажаться, когда их, отрывая от изначальной обусловленности, начинают вписывать в иной контекст. Так, в Античности каждый знал, что «вселенная» — это просто синоним для обозначения Римской империи (как сейчас «Поднебесная» — для империи Китайской). Но современный человек слышит в этом слове совсем другое, а именно — всемирный, космический масштаб. Журналисты, не вникая, еще в 1920-е годы писали о патриархе Константинопольском, который со времен Юстиниана титуловался «вселенским» (как архиерей столицы империи), как об «универсальном патриархе», который в православном мире занимает примерно то же место, что и папа Римский в мире католическом… Фанариотские богословы не только не стали опровергать это недоразумение, но и решили воспользоваться этим вполне случайным фактором для утверждения своего места под солнцем в условиях, когда само существование «вселенского патриархата» оказалось под вопросом. Все бы ничего — но нельзя строить здание на песке лукавства, даже если это лукавство ad maiorem Dei gloriam. В папском Риме прекрасно помнят, к чему привело в XV веке разоблачение благочестивой фальшивки — «Константинова дара»… «Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и нет ничего скрытого, что не стало бы известным и не вышло на свет» (Лк. 8:17). Это касается и искажения понятий.

Какой самый живучий и, на Ваш взгляд, вредный миф о Византии Вы встречаете в публичном пространстве?

Сейчас на первое место по вредности уверенно выходит миф о существовании в Византии «православной идеологии», опираясь на которую государство будто бы достигало впечатляющих успехов. Эти мысли приходится слышать уже не только в публичном пространстве, но и на научных симпозиумах, а то и в высоких кабинетах… Я вижу в этом своеобразный постсоветский синдром, когда люди, сформировавшиеся в идеологизированном обществе, видят выход из всех проблем в «верной партийной линии» и «жесткой руке». Но если насчет эффективности жесткой руки справедливой власти спорить трудно (dura lex, sed lex, говорили еще римляне), то идеологический морок нужно срочно изживать. Идеология — то, что пришло на смену религии, но по духу прямо ей противоположно: если религию, веру человек принимает сердцем (есть даже такое красивое выражение — «свобода совести»), то идеология навязывается сверху, через принудительное воспитание. Я это все очень хорошо помню. И могу сказать ответственно: ничего кроме лицемерия и ханжества эта технология не порождает. Заметим, что главными врагами Христа были вовсе не грешники, бандиты и гулящие женщины, а «профессиональные богомольцы» — книжники и фарисеи, воспитанные жесткой идеологией Закона, не подразумевавшего совести. С богословской точки зрения, грех коренится в воле, а потому исправить его через принуждение нельзя: заблокированная воля не исцеляется, а либо ломается, убивая человеческую личность, либо усыпляет совесть, порождая аморальных циников, либо мимикрирует под внешнее благочестие. Это — самое опасное. Раба можно сделать свободной личностью, циника — привести в чувство шоком, но что сделаешь с «порождениями ехидниными» в образе агнцев?

Возможно ли при современных достижениях в области физики, астрономии и истории все-таки выстроить бескомпромиссную версию, над которой трудились многие века ученые-летописцы?

В истории, да и вообще в науке нет никаких компромиссов: это французское слово означает взаимные обязательства при заключении сделки и к научному дискурсу не имеет отношения. Истина бескомпромиссна по определению. Другое дело, что восстановить ход исторических событий можно лишь с той или иной степенью точности. Кстати, это касается любой информации о мире: она никогда не бывает «абсолютной», а в квантовой физике есть даже принцип неопределенности Гейзенберга, ограничивающий точность измерения. Но для познания «абсолютная точность» и не нужна: вполне достаточно высокой степени достоверности. И здесь ученые-историки чувствуют себя довольно уверенно. Источники изучаются, подвергаются критике, проверяются и соотносятся с артефактами. Это дает возможность выстроить более или менее ясную картину исторических событий. Кстати, русские летописцы никогда не трудились над какой-то одной «версией истории»: обычно они довольно бесхитростно собирали сведения о событиях, не претендуя на «единственно верную» их интерпретацию, или просто переписывали старые тексты, по своему вкусу их сокращая и комбинируя, очень редко дополняя что-то от себя, да и то анонимно. Византийские исторические сочинения, почти всегда подписанные, несут в себе более отчетливый отпечаток личных симпатий или антипатий автора. Но поскольку эта предвзятость или ангажированность легко вычисляется, нейтрализовать ее не составляет большого труда. Что же касается откровенных выдумок, или, говоря современным языком, фейков, то они встречаются в средневековых исторических источниках довольно редко: все-таки для верующего христианина ложь была атрибутом дьявола. Кстати, этот моральный тормоз, веками удерживавший человечество от сползания в мир химер, исчез буквально у нас на глазах — и наблюдать это нам, историкам, особенно горько. Мы живем в атмосфере информационных соблазнов в виде всевозможных интернет-ресурсов, фильмов и даже книг, нагло и красочно распространяющих не вполне выверенную, искаженную, а то и просто бредовую картину истории. А искусственный интеллект, обрабатывая big data, многократно усиливает эту неадекватность, с чудовищной виртуозностью погружая людей в морок метавселенной. В этом море псевдознания голос академической науки, обитающей в мире прекрасных, глубоких и высокорейтинговых изданий с тиражами в 500, 100, а то и 50 экземпляров, звучит тонким писком… Ученые, привыкшие к монополии на знание, оказались не готовы к новым реалиям и были вытеснены из публичного информационного пространства. Результаты этого проявятся чуть позже, но уже сейчас можно уверенно сказать, что они будут плачевными. Мир ждет новая волна «варварства», на сей раз порожденного технологическими успехами в области информационных технологий.

Ваши пожелания и/или предостережения современным студентам?

Будьте бдительны в виртуальных мирах. Помните, что бесы — виртуальные сущности, и живут они в информационной среде. А главная их сила в обмане и соблазне. Учитесь распознавать фейки, разоблачайте их и не распространяйте никогда. Ведь те, кто участвуют в этом, включаются в команду сатаны. И помните: за Истину надо бороться!