Краткий очерк основания и двух первых десятилетий жизни и деятельности Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже

Введение

Cвято-Сергиевский православный богословский институт в Париже недавно отметил столетие своего существования. Его основание восходит к лету 1924 г., когда управляющий русскими православными церквами в Западной Европе митрополит Евлогий (Георгиевский) приобрел на аукционе небольшую ветхую усадьбу в западном рабочем районе Парижа, близ парка Бют-Шомон. В помещениях этой усадьбы до Первой мировой войны располагалась немецкая лютеранская рабочая миссия. Это имение, конфискованное французским правительством в начале войны, продавалось с аукциона в рамках военных репараций. В 1923–1924 гг. на создании второго прихода в Париже настаивала группа благочестивых мирян во главе с М. М. Осоргиным [Нивьер 2018, 446–448], поскольку построенный в 1861 г. храм св. Александра Невского на ул. Дарю оказался слишком маленьким в ситуации наплыва русских беженцев. В то время некоторые русские православные мыслители, находившиеся в эмиграции в Праге, и руководители недавно основанной молодежной организации Русского студенческого христианского движения (РСХД) хотели создать высшую богословскую школу [Зеньковский 2014, 72–73]. Идя навстречу как парижской, так и пражской группам, митр. Евлогий принял знаменательное решение соединить два проекта [Евлогий (Георгиевский), 446]. Уведомленный о выгодной возможности, которую представляла собой заброшенная усадьба в самом Париже по адресу ул. Криме, № 93, он поручил доверенному лицу, М. М. Осоргину, приобрести ее от его имени на публичных торгах. Покупка состоялась 18 июля, в день летнего праздника прп. Сергия Радонежского [Осоргин, 249]. Внесение аванса стало возможным благодаря сборам и пожертвованиям русских беженцев, разбросанных по всей Европе после окончания Гражданской войны, — от самых богатых до самых бедных^[1]. На съезде РСХД, проходившем в замке Аржерон (Нормандия) с 26 по 30 июля 1924 г., митр. Евлогием и руководителями движения было принято решение обратиться с просьбой о финансовой поддержке к председателю Всемирной студенческой федерации (ВСХФ) доктору Джону Мотту, который благосклонно относился к нуждам русской эмиграции, в особенности к просветительской работе с молодежью [Письмо митр. Евлогия]. Мотт немедленно откликнулся и пообещал выделить 5000 долларов на создание высшей богословской школы [Письмо от Л. Н. Липеровского]. В последующие месяцы имение было быстро восстановлено и преобразовано, что позволило основать приходскую церковь, посвященную прп. Сергию, и богословскую школу.

По замыслу митр. Евлогия, эта богословская школа должна была ставить себе целью продолжение деятельности духовных академий, закрытых в Советской России. Как подчеркнул много лет спустя один из участников переговоров по созданию института проф.-протопр. Василий Зеньковский:

В результате усадьба на улице Криме вскоре приобрела вид «небольшого русского общества в самом центре Парижа» [Bonvin, 48], вокруг бывшего немецкого лютеранского храма, превращенного в православную церковь, расписанную в неорусском стиле. С тех пор это место, переименованное в Сергиевское подворье, предоставляло небольшой группе русских христианских мыслителей, нашедших убежище во Франции, — некоторым из них к концу Гражданской войны в 1920–1921 г., другим после высылки советской властью в 1922 г. — подходящую для духовно-просветительской работы среду, где они воспроизвели «некое подобие русской жизни» [Bonvin, 48]. После катастрофы, постигшей их родину, эти мыслители осознали вселенское измерение Православия, более того, они определяли себя находящимися не «в изгнании, а в послании на чужбине», и, как метко отмечал их современник и близкий друг писатель Б. К. Зайцев,

Составить обзор истории ССПБИ с 1925 по 1945 г., учитывая все аспекты жизни и деятельности его профессорского состава и студенчества, — непростая задача, поскольку этот период уже хорошо изучен и известен, а доступных источников множество. Во-первых, существует обобщающий труд проф.-протопр. Алексия Князева, декана, а с 1962 по 1991 г. — ректора института [Kniazeff 1974]. Эту книгу следует дополнить рассказами, содержащимися в его неопубликованных воспоминаниях о годах его обучения в институте и начале преподавательской карьеры [Kniazeff 1989]. Ценную информацию можно найти и в воспоминаниях митр. Евлогия, опубликованных посмертно в 1947 г., а также в двух статьях проф. Антона Владимировича Карташева, опубликованных в журнале «Вестник РХД». Первая статья посвящена созданию института [Карташев 1964], вторая — жизни института во время Второй мировой войны [Карташев 2010]. Дополнительные сведения можно найти в «Дневниках» проф. Петра Евграфовича Ковалевского, опубликованных на сегодняшний день лишь частично [Ковалевский 1925], а также в официальных отчетах о деятельности института, издававшихся в его журнале в период с 1927 по 1947 г. [Киселевский 1927, 226–231; Киселевский 1930, 200–209; Спасский, 147–152]. Все эти тексты были использованы нами при подготовке данной статьи^[2]; нам также удалось ознакомиться со многими документами, хранящимися в архивах правления института, и с документами, относящимися к делам института и хранящимися в архивах епархиального управления Архиепископии русских церквей в Западной Европе. Мы публикуем выдержки из документов, которые впервые вводятся в научный оборот. Наша публикация будет разделена на три части: 1) основание института в 1924–1925 гг.; 2) «блестящий период» с 1925 по 1939 гг.; 3) «тяжелые годы» войны — с 1939 по 1945 гг.

Основание института в 1924–1925 гг.

Первое заседание «Комитета по учреждению Православной духовной академии» состоялось 6 августа 1924 г. в Париже под председательством митр. Евлогия в присутствии, среди прочих, о. Сергия Булгакова, В. В. Зеньковского, М. М. Осоргина и Л. А. Зандера [Протокол Совещания]. Первое заявление о приеме было подано в конце августа свящ. Александром Козловым, проживавшим в эмиграции в Сербии [АССБИ. Кн. 1. № 1. Л. 1–2]. В начале февраля 1925 г. молодой историк С. С. Безобразов (будущий еп. Кассиан) прибыл в Париж из Белграда и стал секретарем Комитета по созиданию богословского института. Он взял на себя практическую организацию будущей школы при помощи А. В. Карташева, который уже жил во Франции с 1920 г. и безуспешно пытался устроить богословские курсы при русском храме на ул. Дарю в период с 1922 по 1923 гг. К марту 1925 г. поступило уже 65 прошений о поступлении в школу. Эти прошения стала изучать комиссия, которая первоначально состояла только из А. В. Карташева и С. С. Безобразова. Первыми были приняты Павел А. Щуров, бывший гардемарин Черноморского флота (впоследствии иеромонах Иов в монастыре с. Ладомирово, Словакия) [АССБИ. Кн. 1. Л. 9–10], и братья Павел и Владимир Евдокимовы, члены РСХД [АССБИ. Кн. 1. Л. 15–18]. Из того же источника следует, что еще 38 заявок поступило в период с апреля по июль. Прием заявок был закрыт в июле, но осенью поступило еще пять прошений. Таким образом, всего было подано 108 заявок.

На заседании 11 марта 1925 г. Комитет по созиданию института принял решение начать обучение 1-го курса с 1 октября [Журнал заседания]. Однако в ожидании прибытия студентов, проживавших за пределами Франции, и получения необходимых виз было решено открыть подготовительный курс для тех, кто уже находился в Париже. 11 марта были составлены «Устав пропедевтического курса по православному богословию при Епархиальном управлении русских православных церквей в Западной Европе», а также окончательная программа лекций и занятий. Цели курса были определены следующим образом: 1) обеспечить пастырское образование для подготовки будущих священников; 2) «подготовить студентов к прослушиванию на высшие курсы богословия» [Устав]. Программа этого подготовительного класса была составлена следующим образом: догматическое богословие и Ветхий Завет (о. Сергий Булгаков), Новый Завет и греческий язык (С. С. Безобразов), церковная история (А. В. Карташев), литургика и церковнославянский язык (В. К. Недельский), латинский и французский языки (П. Е. Ковалевский) [Протокол № 2]. Общая учебная нагрузка была установлена на уровне 30 учебных часов в неделю, т. е. пять часов занятий каждый день (кроме воскресенья). Еженедельная учебная нагрузка была установлена таким образом: экзегеза Ветхого Завета (6 часов), экзегеза Нового Завета (4 часа), догматическое богословие (4 часа), общая церковная история и история Русской Церкви (4 часа), литургика и богослужебный устав (4 часа), греческий язык (4 часа) и латинский язык (3 часа) [Протокол № 2]. Было решено, что студенты пропедевтического курса будут проживать либо в институтском общежитии, либо в городе (такая возможность предусматривалась для женатых мужчин и молодых людей, живущих с родителями). Вместимость общежития была рассчитана на 25 студентов, десять из которых должны были получить полную стипендию от института, покрывавшую плату за проживание, а остальные пятнадцать должны были оплачивать регистрационный взнос и плату за проживание либо из собственных средств, либо за счет стипендий от других организаций, например от РСХД. Эти взносы были установлены в размере 300 франков в месяц с человека [Протокол № 2].

Через несколько недель преподавательский состав укрепился. В начале апреля бывший епископ Севастопольский Вениамин (Федченков), покинувший Крым с армией генерала П. Н. Врангеля и отправившийся в Сербию, прибыл в Париж по приглашению митр. Евлогия. Благодаря его опыту управления разными учебными заведениями духовного ведомства в России, где он был ректором сначала Таврической, затем Тверской духовных семинарий, он стал идеальным кандидатом на должность ответственного руководителя института. 10 апреля он был назначен инспектором, а сверх этого ему был поручен курс литургического богословия. В апреле также приехал из Праги В. В. Зеньковский, чтобы преподавать историю философии, педагогику и апологетику. Уже назначенный на кафедру догматики, но еще проживавший в Праге о. Сергий Булгаков приступил к своим обязанностям лишь после того, как в начале июля обосновался в Париже. Пока он отсутствовал, догматическое богословие недолго преподавал прот. Н. Сахаров, второй штатный священник парижского храма св. Александра Невского, выпускник Санкт-Петербургской духовной академии.

Первоначально планировалось, что этот подготовительный курс продлится шесть месяцев, с 1 апреля до 1 октября. Однако из-за ограничений, связанных с ремонтными работами, начало занятий пришлось отложить на месяц, чтобы дать время на оснащение классных комнат и общежития. 12 апреля совет профессоров утвердил список студентов, принятых на пропедевтический курс, — всего 37 человек, а также распределил стипендии [Письмо Е. Пану]. Однако 19 из отобранных кандидатов не явились в назначенный срок, а за это время к списку добавился еще один человек. Таким образом, на пропедевтическом курсе в итоге оказалось всего 19 полноправных студентов, к которым присоединилось трое вольнослушателей. Этот пропедевтический курс, проходивший с апреля по сентябрь 1925 г., был уникальным — в последующие годы он уже не возобновился.

Согласно свидетельству П. Е. Ковалевского, решение о назначении первой лекции на 30 апреля было принято советом профессоров двумя днями ранее, 28 апреля [Ковалевский 1925, 41]. Из-за столь короткого срока рассылка официальных приглашений оказалась невозможной, особенно учитывая, что 30 апреля был будний день, четверг 2-й недели после Пасхи. Однако было условлено, что торжественное открытие института состоится чуть позже при более благоприятных условиях.

В статье, посвященной основанию института, написанной значительно позже, А. В. Карташев рассказывает, что 30 апреля после краткого благодарственного молебна в еще не совсем устроенной церкви — настенных росписей и иконостаса тогда не было — первая инаугурационная лекция была прочитана им самим в 17:00. Лекция была посвящена теоретическим аспектам церковной истории вообще, с особым экскурсом в область «критического анализа легенды о просветительской миссии апостола Андрея на территории будущей Древней Руси» [Карташев 1964, 13]. Однако два других свидетельства указывают на то, что события в тот день развивались совсем иначе. В опубликованном в 1950 г. тексте к 25-летию института С. С. Безобразов, ставший к тому времени еп. Кассианом, приводит деталь, которая помогает объяснить поспешность в выборе даты первой лекции [Кассиан (Безобразов) 1950, 4]. Владыка Кассиан упоминает о присутствии в тот день в рядах слушателей д-ра Джона Мотта, который от имени ВСХФ пожертвовал значительную сумму на финансирование основания института. «Дневник» П. Е. Ковалевского подтверждает это присутствие д-ра Мотта и описывает точную последовательность событий того дня [Ковалевский 1925, 41–42]. Утром митр. Евлогием в сослужении с еп. Вениамином совершалась Божественная Литургия, после чего был отслужен благодарственный молебен. В храме было мало народа, отмечал Ковалевский. За богослужением последовала общая трапеза на 30 человек, но в итоге за столами оказалось человек 60, что свидетельствует о сравнительно большом количестве присутствовавших в тот будний день. Во время трапезы по монастырскому обычаю еп. Вениамин сам читал отрывки из жития прп. Сергия Радонежского, а студенты подавали на стол. После обеда, во второй половине дня, была отслужена вечерня. Именно во время этой службы прибыл Джон Мотт, совершивший в тот день короткую остановку в Париже. Его сопровождали П. Андерсон и Г. Кульман — двое из ближайших его сотрудников, ответственных за распоряжение средствами, предназначенными на мероприятия, инициированные организациями русской эмиграции, в особенности РСХД и ССПБИ. По окончании вечерни они осмотрели здания Сергиевского подворья и затем обменялись официальными речами: первым выступил митр. Евлогий, потом от имени института еп. Вениамин, А. В. Карташев и С. С. Безобразов, а от имени РСХД незадолго до этого посвященный во диакона о. Лев Липеровский. Джон Мотт, в свою очередь, произнес речь, основные положения которой П. А. Ковалевский резюмирует таким образом:

Посещение длилось два часа. Лекция А. В. Карташева началась только в 19:00 [Ковалевский 1925, 42].

Месяц спустя, во второй половине дня в воскресенье, 31 мая, состоялся первый академический акт ССПБИ, что предоставило возможность осветить это событие в ведущих газетах русской эмиграции. В номере парижской газеты «Возрождение» от 3 июня были опубликованы две статьи под заголовком «Открытие Богословского Института» [Трубецкой, 1; Никаноров, 3]. По этому случаю была снята общая групповая фотография, на которой запечатлены митр. Евлогий, профессора и студенты, почетные гости, в том числе великая княгиня Ксения Александровна, а также различные жертвователи и благодетели, друзья института. После выступлений митр. Евлогия и еп. Вениамина, а затем зачитывания С. С. Безобразовым отчета о деятельности за первые десять месяцев существования института А. В. Карташев вновь прочитал актовую речь. На этот раз его темой стал «Догмат о единосущии». Лекция была приурочена к 1600-летию I Вселенского собора в Никее, которое отмечалось в том году.

Занятия пропедевтического курса продолжались до сентября. Ожидалось, что к началу учебного года в октябре количество студентов составит 37 человек, но некоторые из них не смогли приступить к учебе или выбрали другой жизненный путь^[3], что позволило принять четыре поздние заявки, поданные только осенью. Кроме того, в 1926 г. двое новых студентов, которые до революции уже учились в Петроградской духовной академии, были признаны обладающими достаточным уровнем для зачисления на 2-й курс института, и таким образом они были зачислены к студентам 1-го выпуска [АССБИ. Кн. 1, 2].

«Блестящий период» с 1925 по 1939 гг.

К началу первого года обучения на степень кандидата богословия в октябре 1925 г. все назначенные при основании института профессора уже были на месте. Некоторые признанные еще до революции в России крупные ученые богословы или философы время от времени приглашались из Балканских стран или Праги и Берлина для чтения особых циклов лекций^[4], по мере того как новые профессора и доценты постепенно пополняли преподавательский состав, на этот раз на постоянной основе. Начиная с 1926 г. прибывший из Праги Г. В. Флоровский читал полный курс патристики, Л. А. Зандер преподавал сравнительное богословие и философию, Г. П. Федотов — агиологию и историю Западной Церкви, В. В. Вейдле — историю западного христианского искусства. В 1927 г. Б. П. Вышеславцев приехал из Берлина, и ему было поручено вести занятия по нравственному богословию, а уехавшего в монастырь в Сербию еп. Вениамина заменили В. Н. Ильиным для преподавания литургического богословия и М. М. Осоргиным (старшим) для преподавания богослужебного устава. В течение года в 1927 г. теоретические занятия по литургическому пению вел А. Г. Чесноков, бывший профессором и регентом Императорской придворной певческой капеллы, однако проект А. В. Карташева создать кафедру по истории и практике церковного пения не был осуществлен^[5].

Чуть позже в институт пришли другие профессора, чтобы занять оставшиеся еще не распределенные кафедры: прибывшему из Белграда в 1930 г. Н. Н. Афанасьеву было поручено преподавание всего цикла канонического права, а в 1936 г. архим. Киприан (Керн), бывший начальник Русской духовной миссии в Иерусалиме, а затем преподаватель в Битольской духовной семинарии (Югославия), начал вести пастырское богословие и частично литургическое богословие. Лекции по экзегезе Ветхого Завета, для которых не было признанного специалиста, были распределены, в зависимости от курсов, между о. Сергием Булгаковым и А. В. Карташевым, которым последовательно помогали в качестве профессоров-ассистентов И. А. Лаговский, П. Т. Лютов и Б. И. Сове. Преподавание древних языков (еврейский, греческий, латинский, церковнославянский), которые были обязательными предметами в учебной программе, осуществлялось разными профессорами по очереди, в зависимости от года^[6]. Иногда предлагались и занятия по изучению современных языков: французский — у иеромон. Льва (Жилле), английский — у единственной в то время женщины-преподавательницы в институте монахини Евдокии (Мещеряковой, рожд. Куртэн), впоследствии основательницы и первой игуменьи Покровской женской обители в с. Бюсси-ан-От (Франция)^[7].

Повседневная жизнь на Сергиевском подворье обеспечивалась целой цепочкой «невидимок» во главе с заведующим имением М. М. Осоргиным, бывшим офицером лейб-гвардейского кирасирского полка, который теперь исполнял должности псаломщика и регента церковного хора, а также секретарем Правления института и его казначеем Е. М. Киселевским, выдающимся юристом, отличающимся редкими душевными качествами, бывшим прокурором Судебной палаты. По мнению проф. Карташева,

Среди прочих «маленьких рук», помогавших в институте, следует также упомянуть эконома Ф. И. Бокача и библиотекаря Ф. Г. Спасского, студентов первых выпусков ССПБИ; А. И. Левицкого, до революции судебного следователя, а теперь телефониста, почтальона и разнорабочего; чету Замайских, которые готовили на кухне; Н. В. Соколова, бывшего семинариста, который служил сторожем, пономарем и звонарем.

Епископ Вениамин на своей должности инспектора сыграл важную роль в первоначальной организации института в период с 1925 по 1927 г., придав ему почти монастырский ритм жизни, что отмечал молодой П. Е. Ковалевский не без удивления и с оттенком иронии: «Распределение более чем странное! Подворье начинает приобретать вид монастыря» [Ковалевский 1925, 41]. Практически все студенты жили в общежитии на Сергиевском подворье, и все их мероприятия проходили там же: расписание было разделено между лекциями (по пять-шесть часов в день), самостоятельной работой в библиотеке и участием в богослужениях утром и вечером^[8]. В храме духовенство стремилось строго соблюдать правила церковного типикона. Начиная с 1927 г. хор состоял исключительно из студентов, песнопения исполнялись древними обиходными распевами, в дни больших праздников пели на два клироса. Студенты, у которых не было музыкального слуха, определялись на послушание прислуживать в алтаре. От них также требовалось применять богословские знания на практике — произносить проповедь в храме после воскресной вечерней службы. Редкие моменты отдыха были отведены для игр в волейбол в саду возле церкви.

Условия жизни на Сергиевском подворье оказались довольно суровыми, особенно в первые годы. Поскольку помещение до вселения в него института в течение десяти лет было заброшено, все пришлось переделывать: в первый год не было ни отопления, ни горячей воды, а освещение работало на газе. Электричество и центральное отопление были проведены только в 1926–1927 гг. Зимой 1925–1926 г. храм преобразился на глазах у студентов: бывшая лютеранская кирха стала православной церковью благодаря работе художника и иконописца Д. С. Стеллецкого. Об этом в конце ноября 1925 г. студент К. П. Струве писал своим родителям: «Эту неделю мы без литургии, вечерню и утреню служили в трапезной. Дело в том, что в церкви устанавливали новый иконостас, который уже расписывает Стеллецкий» [Струве, 202]. Аудитории, библиотека и общежитие располагались на первом этаже, под церковью. Поскольку вместимость общежития оказалась недостаточной (всего 26 мест), в период с 1926 по 1939 г. в небольшом здании, арендованном институтом неподалеку, для общежития были открыты дополнительные комнаты («Никоновский домик»), рассчитанные на размещение еще 14 учеников [Струве, 73–74]. На самом Сергиевском подворье на первом этаже одного из двух небольших домов, находившихся справа от церкви (их сегодня уже больше нет), располагалась трапезная, где все вместе принимали пищу, слушая назидательные чтения, как в монастырях. В большом желтом доме слева от церкви находились кабинеты правления института, а также несколько квартирок и комнатушек, в которых жили некоторые профессора со своими семьями (о. Сергий Булгаков) или поодиночке (о. Кассиан, о. Киприан), все «в большой простоте и скудости». Вот как Л. А. Зандер описывал условия жизни о. Булгакова:

Эта простая скудная общинная жизнь содействовала установлению прочных связей как между студентами, так и студентов с преподавателями, в частности с о. Сергием Булгаковым, который исполнял обязанности инспектора с 1927 по 1929 г. временно, а с 1931 г. — на постоянной основе. С его приходом на эту должность в институте начала преобладать атмосфера любви к богословскому деланию, рвения к церковному служению и благожелательного духовного внимания ко всем. Как отмечает митр. Евлогий в своих воспоминаниях:

Из других профессоров института сильное влияние на учащихся оказывал А. В. Карташев. Именно к нему студенты часто обращались за руководством своими дипломными сочинениями при окончании 3-го, а затем 4-го курса^[9].

С самого начала существования института ощущалась потребность устройства библиотеки при нем. Необходимых для учебного процесса книг и пособий практически не было. На заре своего существования книжный фонд библиотеки ограничивался несколькими томами, щедро пожертвованными немногими благотворителями. Поэтому в мае 1926 г. через эмигрантские газеты был разослан призыв делать книжные пожертвования, подписанный совместно инспектором еп. Вениамином и ответственным за библиотеку студентом К. П. Струве:

В ответ на это обращение поступило небольшое количество книг и была создана скромная библиотека, которая вскоре пополнилась за счет переданной в дар части библиотеки бывшей Кишиневской духовной семинарии. Чуть позже было приобретено ценное собрание религиозной литературы на русском языке из бывшей Методистской миссии в Праге. Другие частные пожертвования и разовые покупки пополнили фонды библиотеки ССПБИ, которые к 1940 г. уже насчитывали почти 10 000 томов^[10].

Первоначально программа обучения в ССПБИ была рассчитана на три года. Таким образом, студенты первого выпуска получили диплом об окончании института в 1928 г. В следующем, 1929 г. был введен дополнительный год обучения, чтобы дать возможность лучшим студентам специализироваться в выбранной ими научной специальности. Однако от этой системы через несколько лет отказались, потому что институту не хватало финансовых ресурсов для продления учебы еще на год. Тем не менее после некоторого улучшения материального положения учебная программа в 1938 г. была снова изменена, и весь цикл обучения для всех студентов был расширен до четырех лет, как это было принято в российских духовных академиях до революции.

В межвоенный период в ССПБИ учились студенты из самых разных стран Европы и с самым разным жизненным опытом. В период с 1925 по 1930 г. институт принимал в основном мужчин среднего возраста, прежде всего бывших семинаристов и детей церковно- и священнослужителей, начавших обучение в Российской империи до 1917 г., а также некоторых молодых русских или украинских беженцев, которые закончили университет уже в эмиграции — в Праге, Белграде или Софии. Все они пережили тяготы и страдания Гражданской войны, за которыми последовали горькие лишения и испытания изгнания в принимающих их странах. В 1930-х гг. в институт поступило около 20 студентов из русскоговорящих меньшинств Латвии и Эстонии. После окончания курса некоторые из них остались во Франции, другие же вернулись в свои страны^[11]. Приняв священнический сан, многие выпускники во время Второй мировой войны участвовали в возрождении церковной жизни на обширной территории северо-западной России, оккупированной немцами, в рамках Псковской миссии^[12]. Хотя в это время занятия в ССПБИ проводились исключительно на русском языке, со временем школа стала открываться не только для выходцев из бывшей Российской империи: так, до войны в институте учились пять болгар, два серба, один словак, два финна и один немецкоязычный швейцарец. В общей сложности из 135 студентов, завершивших полный курс обучения в период с 1925 по 1939 г., 91 получил диплом кандидата богословия 1-й или 2-й степеней, из них 75 приняли священнический сан (семь впоследствии стали епископами), а 20 были пострижены в монашество в период обучения на Сергиевском подворье^[13].

Несмотря на значительные усилия, позволившие профинансировать создание института, его общее материальное положение всегда оставалось тревожным, порой шатким: профессора получали мизерную зарплату, студенческие стипендии были ничтожными, а условия жизни для обеих групп были более чем аскетическими. Финансовые итоги, публикуемые в ежегодных отчетах о деятельности института, дают общее представление о бюджете. Так, например, в 1930 г. годовые расходы достигли 418 000 франков того времени (что эквивалентно примерно 285 000 евро) [Киселевский 1930, 206–207]. Эти расходы делились на три части: половина — на оплату труда персонала, четверть — на содержание общежития и четверть — на текущие расходы (коммунальные услуги, технический ремонт, секретариат, библиотека, командировки). Для покрытия этих расходов суммы, выделенные епархией митр. Евлогия или собранные с приходов и некоторых благотворительных организаций русской эмиграции, оказывались крайне недостаточными. Например, в августе 1939 г. A. B. Kaрташев так описывал своему другу Г. И. Новицкому, эмигрировавшему в США русскому историку, источники доходов института:

В таких условиях основная часть финансирования института поступала из пожертвований и субсидий, предоставленных митр. Евлогию на нужды института специальной церковно-общественной благотворительной организацией Англиканской церкви («Фондом помощи Русской православной церкви и духовенству») [Смирнова, 10–45] и разными другими американскими епископальными или методистскими учреждениями, а также международными межхристианскими молодежными организациями, главным образом ВСХФ и YMCA. Именно руководители этих двух организаций, осознавшие трудности, с которыми сталкивались выдающиеся православные мыслители из русской эмиграции, поддерживали тесные связи с профессорами ССПБИ и оказывали им посильную помощь [Miller, 201–220]. В уже процитированном письме Г. И. Новицкому проф. Карташев уточняет долю платежей от иностранных благотворителей в довоенные годы:

Сами профессора принимали живое участие в сборе средств в пользу института, устраивая циклы конференций у иностранных благотворителей: Булгаков, Зеньковский и Карташев — в США, Флоровский — в Англии. Л. А. Зандер с 1933 г. стал организовывать концерты русского православного литургического пения в исполнении студенческого хора под управлением И. Д. Денисова, известного знатока древнего церковного пения и бывшего солиста Санкт-Петербургской оперы. В течение шести лет хор совершил ряд триумфальных гастролей по Европе (Франция, Англия, Шотландия, Голландия, Швеция, Швейцария). Этим концертам в пользу института всегда предшествовало выступление Л. А. Зандера с докладом о смысле православия и о деятельности Богословского института [Зандер 1981].

Несмотря на материальные ограничения в повседневной жизни, профессора ССПБИ пользовались широкой академической автономией, гарантированной духом доброжелательности и терпимости основателя и ректора института митр. Евлогия, который обеспечивал соблюдение свободы их научных исследований в соответствии с догматами веры. Владыка Евлогий также следил за успехами студентов, проявляя живой интерес к их учебе и поощряя их призвание на церковной ниве. В этой привилегированной обстановке профессора имели возможность плодотворно и творчески развивать богословскую мысль, сочетая верность подлинной православной традиции с диалогом по вопросам, связанным с жизнью современного мира. Такой подход способствовал глубокому обновлению нескольких областей православного богословия, будь то обширный догматический синтез о. Сергия Булгакова, направленный на обновление видения мира, укорененного в Боге, или возвращение к святоотеческим истокам, отстаиваемое о. Георгием Флоровским, или переосмысление смысла Литургии как места par excellence для освящения человека и всего мира. Труды профессоров распространялись в книгах, изданных издательством YMCA-Press, а также через статьи, которые публиковались в главных христианских периодических изданиях русской эмиграции в Париже^[14] и в собственном журнале института «Православная Мысль». В период с 1927 по 1942 г. было опубликовано четыре номера журнала, включая специальный выпуск 1937 г. под названием «Живая Традиция». В бюллетене студенческого братства «Сергиевские Листки» помимо текстов аскетической литературы публиковались проповеди и короткие статьи преподавателей института. Среди профессоров о. Сергий Булгаков выделялся своей трудоспособностью и легкостью письма. По словам одного из его близких студентов К. Я. Андроникова, который позже стал французским переводчиком большинства его книг, «с 1926 по 1944 год едва ли был год, когда Булгаков не публиковал бы книгу или важную, порой блестящую, работу» [Andronikof].

Уже в марте 1927 г. институт получил от ректората Парижского университета аккредитацию со статусом частного высшего учебного заведения^[15]. Признание научной ценности и академического уровня института позволило установить тесные контакты с православными факультетами в странах Юго-Восточной Европы. Так, в 1936 г. большая делегация из ССПБИ приняла участие в Первом Всемирном конгрессе православных богословов в Афинах. При поддержке митр. Евлогия, который сам присутствовал на первой протестантско-православной конференции в Женеве в 1921 г., члены корпорации института также активно участвовали в межхристианском диалоге. Профессора и студенты принимали участие в ежегодных встречах между англиканами и православными в рамках «Англо-русского содружества св. Албания и прп. Сергия»; делегаты из ССПБИ были членами крупных экуменических комиссий того времени: «Вера и церковное устройство» (Лозанна, 1927 г. и Эдинбург, 1937 г.), «Жизнь и деятельность» (Оксфорд, 1932 г.), а также участниками встречи в Амстердаме летом 1939 г., которая должна была заложить основу для будущего Всемирного совета церквей (ВСЦ).

Стремление причислить ССПБИ к традициям дореволюционных русских духовных академий было сильным, особенно со стороны А. В. Карташева, который всегда предпочитал использовать слово «академия» для обозначения института и выступал за введение полноценной университетской программы, ведущей к получению докторской степени. Ему это удалось в 1935 г., когда было принято решение присуждать степень доктора церковных наук на основе представления диссертации с защитой^[16]. Однако первая защита докторской диссертации состоялась лишь девять лет спустя. В 1935 г. было также учреждено звание почетного члена института. Первыми этой награды удостоились афинские архиепископы Хризостом (Пападопулос) и Хрисанф (Филипидис), а также румынский митрополит Буковинский Виссарион (Пую). Позже этот же титул был присвоен англиканским примасам Космо Лангу и Уильяму Темплу, американскому епископу Джеймсу Перри и д-ру Джону Мотту, которые являлись друзьями и благотворителями института с момента его основания.

С точки зрения пастырского образования и распространения оригинальных богословских идей, 1925–1939 гг. представляют собой, как утверждал о. Алексий Князев, «самый блестящий период в истории института» [Kniazeff 1974, 47], однако эти годы были отнюдь не безоблачным. Уже в 1926 г. институт оказался в центре юрисдикционных споров между митр. Евлогием и Синодом русских архиереев за рубежом — самопровозглашенным объединением епископов без епархий, которые, находясь в изгнании в Сремских-Карловцах (Сербия), претендовали на распространение своей власти на приходы в Западной Европе. Карловацкий синод организовал серию атак как против самого института, так и против некоторых его профессоров, обвиняя их даже в догматических ошибках [Кострюков], несмотря на то что председатель Синода митр. Антоний (Храповицкий), дважды посетивший институт — в июне 1925 г. и в апреле 1926 г., выразил полное удовлетворение работой профессоров со студентами:

Институту пришлось защищаться и опровергать эти безосновательные обвинения со стороны своих недоброжелателей в РПЦЗ^[17]. Еще более серьезными были последствия кризиса, разразившегося в 1930 г. между митр. Евлогием и митр. Сергием (Страгородским), который, будучи временным заместителем местоблюстителя Московского патриаршего престола, возглавлял тогда церковь в Советской России. Расценив участие митр. Евлогия в межхристианской молитве за преследуемых христиан в России как акт политической активности, митр. Сергий отстранил митр. Евлогия от должности [Церковь и Время 1998]. Владыка Евлогий, поддержанный большинством духовенства и приходов своей епархии, отказался подчиниться этому приказу и обратился к Константинопольскому патриарху, который в 1931 г. предоставил ему покровительство под своим омофором в рамках временного Экзархата русских церквей в Западной Европе. Епископ Вениамин и за ним несколько студентов, состоявших в Свято-Фотиевском братстве [Церковь и время 2003], тогда отделились от владыки Евлогия, в то время как остальные профессора остались едины под руководством своего ректора-митрополита.

Однако в 1935 г. одновременные действия членов Свято-Фотиевского братства и последователей Карловацкого синода вновь посеяли раздор в институте, возобновив нападки на о. Сергия Булгакова [Зеньковский 1987, 62–65]. Хотя некоторые из его коллег в ССПБИ весьма сдержанно относились к софиологическим тезисам о. Сергия, они выступали за признание их всего лишь теологуменом — «личным мнением» богослова [Клементьев, 275–370], и богословская комиссия, назначенная митр. Евлогием, приняла это решение, которое впоследствии было одобрено епископским комитетом под председательством митр. Евлогия [Геннадий (Эйкалович); Энеева]. Институт также не избежал последствий международной напряженности, которая в то время обострила политические разногласия внутри общины русских эмигрантов. В 1938 г. публичная поддержка Г. П. Федотовым испанских республиканцев вызвала скандал, грозивший нанести ущерб репутации учебного заведения. Правление института потребовало от профессора Федотова публичного опровержения, после чего тот пригрозил уйти в отставку, но в итоге был достигнут компромисс [Войтенко, 94–107]. Три года спустя пришлось расстаться с пламенным В. Н. Ильиным, который некоторое время питал надежду, что нацистский режим сможет победить коммунистического соперника, и публиковал антибританские обличительные статьи в русской ежедневной газете в Париже. Со своей стороны Б. П. Вышеславцев по собственной воле уехал в Берлин, а затем в Прагу, чтобы поддержать антисоветские боевые части^[18]. Это подводит нас к третьей части нашей статьи, посвященной военным годам.

«Тяжелые годы» войны — с 1939 по 1945 гг.

По словам о. Алексия Князева, одного из очевидцев той эпохи, 1939–1945 гг. были «мрачным» и одновременно «захватывающим периодом» в жизни института [Kniazeff 1989, 67]. Однако начало Второй мировой войны поставило под угрозу само существование института. Многие студенты, уехавшие домой на летние каникулы, испытывали трудности с возвращением в Париж, а некоторые ожидали приказов о мобилизации. Несколько профессоров также находились далеко от Франции и поэтому не могли прибыть на свое место к началу учебного года: о. Кассиан пребывал в командировке на Афоне, о. Георгий Флоровский и о. Киприан в Югославии, Н. Н. Афанасьев в Швейцарии. Из них лишь Н. Н. Афанасьеву и о. Киприану удалось вернуться в Париж к осени^[19]. Институт также лишился о. Василия Зеньковского, арестованного французской полицией в сентябре 1939 г. и интернированного на 14 месяцев в лагерь Верне в департаменте Арьеже вместе с группой русских эмигрантов, подозреваемых французскими властями. Освобожденный в начале 1941 г., он возобновил свою преподавательскую деятельность и вскоре после этого, извлекая духовные уроки из пережитого, решился принять священнический сан. Еще одним поводом для беспокойства стало прекращение финансирования со стороны иностранных благотворителей из-за закрытия границ, в результате чего в казне института осталось всего 4 000 франков. Столкнувшись с самыми разнообразными трудностями, митр. Евлогий 7 сентября 1939 г. принял решение временно приостановить занятия и закрыть школу до окончания войны. Мало кто возражал тогда против такого решения за исключением А. В. Карташева, которому удалось настоять на своем: что бы ни случилось, институту следовало исполнять свою миссию.

В итоге было решено продолжить обучение в адаптированном к исключительным обстоятельствам режиме: прием на 1-й курс был приостановлен^[20], стипендии двенадцати оставшимся студентам были сокращены до минимума, наконец, предметы, преподаваемые профессорами, застрявшими за пределами Франции, были перераспределены среди тех, кто остался в Париже (экзегеза Нового Завета была передана о. Сергию Булгакову, экзегеза Ветхого Завета — А. В. Карташеву, патристика — о. Киприану)^[21]. В мае 1940 г. преподавательский состав еще больше сократился, поскольку Г. П. Федотов, Б. П. Вышеславцев и Н. Н. Афанасьев искали убежища в неоккупированной зоне. В то время как Б. П. Вышеславцев решил ненадолго вернуться в Париж (прежде чем окончательно покинуть его в 1943 г.), Г. П. Федотов предпочел отправиться в США, где продолжил деятельность в русле ССПБИ, что уже после войны привело к созданию Свято-Владимирского богословского института в Нью-Йорке. Со своей стороны Н. Н. Афанасьев, который тем временем был рукоположен в священники, отправился в Северную Африку и служил настоятелем прихода в Тунисе, одновременно готовя докторскую диссертацию, которую ему предстояло защитить по возвращении во Францию в 1947 г.

1940–1941-й учебный год был отмечен новыми вызовами, связанными с оккупацией Парижа немцами. Поскольку институт занимал помещения бывшей немецкой миссии, конфискованные в 1914 г., существовала реальная опасность, что нацистские власти попытаются вернуть их себе. Однажды в секретариат пришел сотрудник гестапо, чтобы проверить источники финансирования института: «Тон [его] был недоверчивый, недружелюбный», — вспоминает А. В. Карташев, «ему мы предложили изучить нашу бухгалтерию. Он не проявил никакой охоты. Скоро ушел, ничего не сказав» [Карташев 2010, 246]. В другой раз появился немецкий офицер, который представился не то сыном, не то племянником основателя бывшей лютеранской миссии в Бют-Шомоне пастора Фридриха фон Бодельшвинга (свидетельства о степени его родства противоречивы). Он посетил церковь, осмотрел классы и увидел портрет миссионера, висящий на стене. Уходя, он выразил удовлетворение тем, что Евангелие продолжает проповедоваться здесь, и пообещал, что институту не будет причинен вред. Однако, как отмечает Карташев, «были моменты, когда судьба Академии и ее профессоров висела на волоске» [Карташев 2010, 248]. Лишь после окончания войны стало известно, что нацистские власти неоднократно хотели закрыть институт или конфисковать его помещения, но каждый раз эта мера откладывалась благодаря вмешательству немецких христианских чиновников, участников германского движения сопротивления гитлеровскому режиму^[22].

Оставались и другие угрозы. Несколько профессоров были вызваны агентами гестапо на допрос, во время которого им задавали вопросы о связях института с англосаксонскими экуменическими кругами. В дни после вступления нацистской Германии в войну против Советского Союза, в ходе рейдов немецкой полиции в кругах русской эмигрантской общественности Л. А. Зандер был арестован исключительно потому, что его поездки по Европе вызвали подозрения у оккупационных сил. Он провел три месяца интернированным в лагере под городом Компьен, прежде чем наконец был освобожден. Позже студент выпуска 1943 г. М. М. Осоргин (младший) был отправлен в Дрезден на принудительные работы на фабрике. Кроме того, библиотека института была разграблена нацистским пропагандистским отделом, который конфисковал книги, написанные авторами с еврейскими именами, и отправил в Берлин для цензуры последний номер институтского журнала, изданного не без трудностей в 1942 г.

Как в Париже, так и в провинции бывшие выпускники института, ставшие священниками, помогали преследуемым еврейским семьям^[23]. Некоторые из них были арестованы гестапо на несколько дней; о. Дмитрий Клепинин (студент из 1-го выпуска) был депортирован в концлагерь Дора, где и умер в феврале 1944 г.^[24] Другие, не без риска, отправились оказывать поддержку и пастырскую помощь советским военнопленным, содержавшимся на востоке Франции и в Нормандии, на строительной площадке Атлантического вала^[25].

В то же время ограничения, наложенные войной и оккупацией, ощущались каждый день. Протопресвитер Алексий Князев так описал условия жизни в ССПБИ, где он тогда учился:

В свободное время студенты, лишенные стипендий, были вынуждены зарабатывать деньги, перевозя ящики или работая в мастерских. Им также приходилось мириться с отсутствием транспорта, воздушными тревогами и бомбардировками железнодорожной сети в окрестностях парижского квартала Ла-Виллетта близ Сергиевского подворья.

Еще одной трудностью было все более шаткое финансовое положение института. Помощь от дружественных зарубежных учреждений поступала лишь косвенно, спорадически и в недостаточном количестве. К началу 1941 уч. г. у правления института оставался лишь месячный запас оборотного капитала. Митрополит Евлогий обратился к своим приходам, которые согласились произвести специальные сборы, но прежде всего существенный вклад внес промышленник русского происхождения Кирилл Борисович Померанцев, регулярно перечислявший средства в институт до конца войны, что обеспечило постоянный минимальный бюджет.

Несмотря на все препятствия, институту удалось выжить, адаптировавшись к сложившимся условиям. Поскольку ректор митр. Евлогий больше не мог лично председательствовать на еженедельных заседаниях преподавательского состава, в 1940 г. была учреждена должность декана, которую занял прот. Сергий Булгаков. Однако он, недавно перенесший операцию из-за рака горла, был очень слаб и едва мог говорить. Тем не менее, несмотря на трудности и нестабильность, он и другие профессора продолжали читать свои курсы и писать книги, которые были опубликованы только после войны. Официальные академические сессии проводились каждый год, как и до войны: на заседании в феврале 1943 г. митр. Евлогию была присвоена почетная докторская степень; та же награда была присуждена о. Сергию Булгакову в июне 1943 г. и А. В. Карташеву в феврале 1944 г., а в апреле 1945 г. о. Киприан (Керн) смог защитить свою докторскую диссертацию по антропологии св. Григория Паламы — первую докторскую диссертацию, защищенную в институте.

Сокращение числа студентов позволило провести более интенсивную подготовку, чем обычно, как с гордостью отметил о. Алексий Князев: «Мы получили богословскую подготовку, которую никто в институте никогда не получал за годы обучения» [Kniazeff 1989, 77]. Незначительное улучшение материального положения даже позволило принять несколько новых студентов осенью 1942 г.^[26] В следующем году были организованы вечерние богословские лекции для молодежи: несколько слушателей этих лекций поступили на бакалавриат после окончания войны^[27].

Но время брало свое. 10 июня 1944 г. о. Сергий Булгаков перенес инсульт и скончался через месяц, 13 июля. Как отмечала одна из французских газет, он был «одной из крупных личностей русской интеллектуальной и культурной мысли XX века… выдающимся богословом» [Une grande figure, 5]. На место декана был избран о. Василий Зеньковский. В том же году институт потерял своего секретаря и казначея Е. М. Киселевского, которого заменил Ф. Г. Спасский. Сменился и преподавательский состав: весной 1943 г. А. П. Князев, недавний выпускник и еще мирянин, был назначен ассистентом заведующего кафедрой догматического богословия, чтобы помогать о. Сергию Булгакову. Осенью 1944 г. он взял на себя весь цикл лекций по экзегезе Ветхого Завета, предмету, который он считал до того времени недостаточно разобранным православными богословами. Одновременно на кафедру догматического богословия назначили С. С. Верховского, выпускника 1937 г., а каноническое право поручили иеромон. Николаю (Еремину), выпускнику 1943 г., который стал также инспектором вместо о. Киприана (Керна)^[28].

Среди значимых событий последнего года войны был официальный визит еп. Боссара, викарного епископа Парижского кардинала-архиепископа Сюара, который состоялся на Пасхальной неделе, 21 апреля 1944 г. Это был первый визит римо-католического епископа в ССПБИ. Его приняли в церкви с почестями, подобающими его званию, после чего состоялось дружеское пасхальное чаепитие, за которым он обсудил с о. Сергием Булгаковым и другими профессорами будущие проекты, включая совместную публикацию научных трудов^[29]. Таким образом, сыграв важную роль в отношениях между православными и представителями Реформации, ССПБИ стимулировал новый этап межхристианского сближения, на этот раз через установление католическо-православного богословского диалога, который принес свой первый конкретный результат на встречах в Центре доминиканцев Сольшуар в мае 1950 г.

Единственным пятном на общем радостном фоне окончания войны стал печальный инцидент, омрачивший освобождение Парижа в августе 1944 г. Как только немецкие войска были вытеснены из столицы, 7 сентября группа бойцов Сопротивления провела грубый обыск помещений Сергиевского подворья в поисках тайников с оружием. Конечно, они ничего не нашли^[30]. Узнав о произошедшем, кардинал Сюар направил письмо с выражением сочувствия митр. Евлогию, ректору института, а также официальный протест властям Сопротивления [Письмо Боссару]. «На этой спазме оборвалось для нас и спало с плеч тяжелое бремя войны», — отмечает свидетель этих событий [Карташев 2010, 254].

После освобождения Франции финансовая помощь от благотворителей и друзей за рубежом снова могла поступать через представителя YMCA в Париже П. Андерсона. Осенью 1944 г. институт принял шесть новых студентов 1-го курса, в том числе будущих профессоров И. Ф. Мейендорфа и Б. А. Бобринского, а только что получивший диплом окончания курса с отличием А. Д. Шмеман стал доцентом церковной истории. М. М. Осоргину (младшему), вернувшемуся из насильственной депортации в Германию, было поручено преподавать церковное пение^[31]. 10 июня 1945 г. состоялось торжественное академическое заседание, посвященное двадцатому юбилею ССПБИ, под председательством его основателя и ректора митр. Евлогия, который скончался годом позже, 8 августа 1946 г. [Ковалевский 2014, 401].

В заключение можно процитировать оценку этого периода, данную о. Алексием Князевым:

С окончанием войны завершился исключительно русский период существования ССПБИ. Начался новый этап в истории института, ознаменованный обновлением его профессорского состава, интернационализацией студенческого контингента, расселением института в Северной Америке и открытием к внешнему миру.

Источники

1.                  Антоний (Храповицкий) = Антоний (Храповицкий), митр. Сергиевское подворье и его Академия // Возрождение. 1926. 30 апреля. № 332. С. 1.

2.                  АССБИ = Правление: Учебный процесс (1925–1960) // АССБИ. Д. Реестр прошений о принятии в Академию. 4 книги (1925–1936).

3.                  Вениамин (Федченков), Струве = Вениамин (Федченков), еп., Струве К. П. Собирание церковных книг // Возрождение. 1926. № 353. 21 мая.

4.                  Воскресное богослужение = Воскресное богослужение // Возрождение. 1927. № 625. 17 февраля. С. 5.

5.                  Журнал заседания = Журнал заседания Комитета по сооружению Сергиевского подворья (11/3/1925) // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924– 1928 гг.). Машинопись. 3 л.

6.                  Киселевский 1927 = Киселевский Е. М. Отчет о деятельности Православного Богословского Института за 1926–1927-й академический год // Православная мысль. 1927. № 1. С. 226–231.

7.                  Киселевский 1930 = Киселевский Е. М. Отчет о деятельности Православного Богословского Института за трехлетие 1927–1930 гг. // Православная мысль. 1930. № 2. С. 206–207.

8.                  Ковалевский 1925 = Дневники П. Е. Ковалевского за 1925 г. // БАШ-АПЕК. Машинопись.

9.                  Никаноров = Никаноров И. В. Открытие Богословского Института // Возрождение. 1925. 3 июня. № 1. С. 3.

10.        Письмо Боссару = Письмо митр. Евлогия к епископу Боссару от 9 сентября 1944 г. Письмо от епископа Боссара к митр. Евлогию от 13 сентября 1944 г. // АЗЕА. Д. Личная переписка митр. Евлогия (1943–1944). Машинопись. 3 л.

11.        Письмо Е. Пану = Письмо митр. Евлогия к госп. Е. Пану (28.5.1928) // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). Машинопись. 1 л.

12.        Письмо митр. Евлогия = Письмо митр. Евлогия к д-ру Мотту от 26 июля 1924 г. // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). Машинопись. 2 л.

13.        Письмо от Л. Н. Липеровского = Письмо от Л. Н. Липеровского к митр. Евлогию от 4 сентября 1924 г. о переговорах с д-ром Дж. Моттом // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). Машинопись. 1 л.

14.        Протокол Совещания = Протокол Совещания по делу учреждения Православной Духовной Академии в Париже (6/8/1924) // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). Машинопись. 3 л.

15.        Протокол № 2 = Протокол № 2 Заседания Совета ССПБИ (12/4/1925) // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). 2 л. Машинопись.

16.        Смета = Смета покупки Сергиевского подворья // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924–1928 гг.). Рукопись. 1 л.

17.        Трубецкой = Трубецкой Гр. Н. Открытие Богословского Института в Сергиевском подворье // Возрождение. 1925. № 1. 3 июня. С. 1.

18.        Устав = Устав пропедевтического курса (12.4.1925). Смета пропедевтического класса (11.3.1925) // АЗЕА. Д. Богословский Институт (1924– 1928 гг.). Машинопись. 2 л.

19.              Церковь и Время 1998 = Из переписки митр. Сергия и митр. Евлогия (1930–1931) // Церковь и время. 1998. № 4 (7). С. 125–145; 1999. № 1 (8). С. 118–261.

20.              Церковь и Время 2003 = Из переписки митр. Сергия с митрополитом Елевферием (Богоявленским), архиепископом Вениамином (Федченковым), мирянами РПЦ во Франции и Германии. Документы из архива ОВЦС МП // Церковь и время. 2003. № 22. С. 209–256. № 23. С. 203–261. № 25. С. 225–267.

21.              Чесноков в Париже = А. Г. Чесноков в Париже // Возрождение. 1927.

22.              № 606. 29 января. С. 3.

23.              Kniazeff 1989 = Kniazeff A. (1989).Comment je suis devenu prêtre: Mémoires (1930–1947) Le Vésinet. Paris: Collection privée.

24.              Une grande figure = “Une grande figure de l’Orthodoxie disparait”. Parissoir, 17 juillet, 1944, p. 5.

Литература

25.              Аржаковский = Аржаковский А. Журнал «Путь» (1925–1940): Поколение русских религиозных мыслителей в эмиграции. Киев: Феникс, 2000. 655 с.

26.              Войтенко = Войтенко А. А. «Может быть, этот скандал на целые месяцы»: Этапы и итоги конфликта Г. П. Федотова с правлением Богословского Института в Париже в 1939 году // Вестник ВолГУ. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2018. Т. 23. № 6. С. 94–107. DOI: 10.15688/jvolsu4.В2018.6.6.

27.              Геннадий (Эйкалович) = Геннадий (Эйкалович), игум. Дело прот. Сергия Булгакова (Историческая канва спора о Софии). Сан-Франциско: Глобус, 1980. 45 с.

28.              Евлогий (Георгиевский) = Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания митр. Eвлогия, изложенные по его рассказам Т. И. Манухиной / Предисл. и послесл. Т. И. Манухиной. Париж: YMCA-Press, 1948. 678 с.

29.              Зайцев = Зайцев Б. K. Сергиево Подворье // Дни. Москва; Париж: YMCA-Press: Русский Путь, 1995. С. 404–408.

30.              Зандер 1945 = Зандер Л. А. Отец Сергий Булгаков // Памяти отца Сергия Булгакова / Л. А. Зандер (ред.). Париж: YMCA-Press, 1945. 55 с.

31.              Зандер 1981 = Зандер Л. А. Песнь Господня. Париж: Лев, 1981. 97 с. Zander L. A. (1981). Song of the Lord. Paris: Lev (in Russian).

32.              Зеньковский 1947 = Зеньковский В. В. Памяти митрополита Евлогия // Православная мысль. 1947. № 5. С. 19–22.

33.              Зеньковский 1987 = Зеньковский В. В. Дело об обвинении о. С. Булгакова в ереси // Вестник РХД. 1987. № 149. С. 61–65.

34.        Зеньковский 2014 = Зеньковский В. В. Из моей жизни: Воспоминания / Сост., подгот. текста, вступ. ст. и примеч. О. Т. Ермишин. Mосква: Русский путь, 2014. 464 с.

35.        Карташев 1964 = Карташев А. В. Как создался Православный Богословский институт // Вестник РСХД. 1964. № 75–76. С. 4–20.

36.        Карташев 2010 = Карташев А. В. Бремя войны. Из истории Богословского института // Вестник РХД. № 196. С. 240–256.

37.        Карташев 2016 = Карташев А. В. «Никак не могу дойти в письмах к вам до личных материй». Письма А. В. Карташeва к Г. И. Новицкому (1937– 1939 гг.) / Публ., вступ. ст. и прим. А. В. Антощенко и Н. В. Николаенко // Вестник Омского Университета: Серия «Исторические науки». 2016. № 2 (10). С. 184–195.

38.              Кассиан (Безобразов) 1950 = Кассиан (Безобразов), еп. Слово ректора // Церковный вестник Западно-Европейского православного русского экзархата. 1950. № 4 (25). С. 4–9.

39.              Кассиан (Безобразов) 2013 = Кассиан (Безобразов), еп. Афонские письма епископа Кассиана (Безобразова) / Вступ. ст., публ. и комм. прот. Алексея Емельяновa // Вестник ПСТГУ. Серия: История, история РПЦ. 2013. Вып. 52. С. 81–125.

40.              Киприан (Керн) = Киприан (Керн), архим. Четверть века // Церковный вестник Западно-Европейского православного русского экзархата. 1950. №°4 (25). С. 9–15.

41.              Клементьев = Клементьев А. К. Материалы по истории полемики о творчестве проф.-прот. С. Н. Булгакова (1924–1937 гг.) // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2019. № 2 (26). С. 275–370. DOI: 10.24411/2224-5391-2019-10213.

42.              Ковалевский 2014 = Ковалевский П. Е. Пасхальный свет на улице Дарю: Дневники 1937–1948 гг. / Публ. и комм. Н. Г. Росса. Нижний-Новгород: Христианская библиотека, 2014. 702 с.

43.              Кострюков = Кострюков А. А. Обстоятельства разделения между Русской Зарубежной Церковью и митрополитом Евлогием в 1926 г. // Ярославский педагогический вестник. Т. 1 (Гуманитарные науки). 2011. № 4. С. 65–73.

44.        Нивьер 2007 = Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели русской эмиграции в западной и центральной Европе (1920–1995): биографический справочник. Москва: Русский Путь: YMCA-Press, 2007. 576 с.

45.        Нивьер 2018 = Нивьер А. Осоргины // Православная энциклопедия / Под общ. ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Москва: ЦНЦ «Православная Энциклопедия», 2018. Т. 53. С. 446–448.

46.        Обозный = Обозный K. П. История Псковской православной миссии 1941–1944 гг. Mосква: Крутицкое подворье, 2008. 607 с.

47.        Осоргин = Осоргин М. М. Воспоминания о приобретении Сергиевского подворья // Вестник РХД. 1987. № 151. С. 249–273.

48.        Силуана (Гуляева) = Силуана (Гуляева), мон. Игуменья Евдокия. Жизнеописание монахини Евдокии, игуменьи Покровского монастыря в Бюсси-ан-От. Москва: [Б. и.], 2011. 254 с.

49.        Смирнова = Смирнова И. Ю. Фонд помощи Русской православной церкви и духовенству: европейский вектор (1935–1948 гг.) // Вестник Свято-Филаретовского института. 2024. Вып. 16. № 3 (51). С. 10–45. DOI: 10.25803/26587599_2024_3_51_10.

50.        Спасский = Спасский Ф. Г. Краткая летопись академической жизни за 1939–1946 гг. // Православная мысль. 1947. № 5. С. 147–152.

51.              Струве = Струве К. П. Дни и труды Св.-Сергиевского православного богословского института в Париже в письмах К. П. Струве (1925–1928 гг.) / Публ. и прим. А. К. Клементьева // Вестник РХД. 2017. № 207. С. 194–223; 2018. № 209. С. 66–97.

52.              Энеева = Энеева Н. Т. Спор о софиологии в русском зарубежье. Mосква: ИВИ РАН, 2001. 126 с.

53.              Andronikof = Andronikof C. (1987). “Préface”, in K. Naoumov (ed.). Bibliographie des œuvres de Serge Boulgakov. Paris: Institut d’Études Slaves, pp. 7–39.

54.              Bonvin = Bonvin K. A. (2019). La World’s Student Christian Federation et l’Оrthodoxie. Son action en faveur des étudiants orthodoxes russes exilés (1918–1935). Mémoire de maîtrise.

55.              Kniazeff 1974 = Kniazeff A. (1974). L’Institut Saint-Serge, de l’Académie d’autrefois au rayonnement d’aujourd’hui. Paris: Beauchesne.

56.              Miller = Miller L. M. (2012). The American YMCA and Russian Culture: The Preservation and Expansion of Orthodox Christianity, 1900–1940. Lanham, MD: Lexington Books.

57.              Nivière = Nivière A. (2024). “La bibliothèque d’une institution religieuse de l’émigration russe: les fonds russes et slavons de l’Institut Saint-Serge à Paris”. Revue de l’IELCA, “Bibliothèques en dehors de l’Empire: institutions et pratiques culturelles de l’exil russophone (1870–1956)”, n. 56, Grenoble: Université Grenoble Alpes.

• Выставленная на аукцион с начальной ценой в 150 000 франков, недвижимость была куплена за 321 000 франков. У митр. Евлогия была на руках лишь небольшая часть этой суммы, и ему нужно было произвести оплату в течение шести месяцев, поэтому он немедленно учредил Комитет и поручил ему задачу сбора оставшихся средств, необходимых для приобретения имения, которому было дано название Сергиевского подворья. По всей Европе русскими эмигрантскими общинами были созданы местные комитеты для организации сбора средств и материальной поддержки проекта. Выплата причитающейся суммы стала возможной 30 января 1925 г. благодаря беспроцентному кредиту в 100 000 франков, предоставленному банкиром Моисеем Акимовичем Гинсбургом [Смета].
• Необходимо также упомянуть «Летопись жизни института за период с 1925 по 1935 гг.», составленную одним из студентов того времени, прот. Игорем Верником (выпускником 1934, скончавшимся в 1994 г.). Однако ее местонахождение остается нам неизвестным, несмотря на то что существование этого текста подтверждается неким российским исследователем, которому удалось с ним недавно ознакомиться. В архивах института такого текста на сегодняшний день нет. Зато в тех же архивах еще хранятся в рукописном виде подробные отчеты о различных областях деятельности института и его профессоров за период с 1925 по 1950 гг., написанные под руководством проф. А. В. Карташева по случаю 25-летия основания института. Однако из-за отсутствия времени детально ознакомиться с этими материалами нам не удалось.
• Cреди студентов, не продолживших цикл обучения в ССПБИ после прохождения шести месяцев подготовительного курса, был Сергей Семенович Сахаров (1896–1993) [АССБИ. Кн. 1. Л. 56–57], который в сентябре 1925 г. отправился на Афон, где принял монашество в Св.-Пантелеимоновом монастыре под именем Софрония и стал учеником старца Силуана (Антонова), ныне причисленного к лику святых Православной Церковью. После Второй мировой войны он вернулся во Францию, а в конце 1950-х гг. основал монастырь в селении Мальдон (Великобритания) и был его первым настоятелем и духовником, а также известным старцем. Он был причислен к лику святых Константинопольским патриархатом в 2019 г.
• Речь идет о бывшем профессоре Санкт-Петербургской духовной академии Н. Н. Глубоковском, который проживал в эмиграции в Софии, o канонисте С. В. Троицком, который пребывал в Белграде, а также о философах Н. О. Лосском (Прага), Л. П. Карсавине и С. Л. Франке (Берлин).
• 1927 г. А. Г. Чесноков также управлял церковным студенческим хором в дни великих праздников в храме Сергиевского подворья (см.: [Чесноков в Париже; Воскресное богослужение]). После 1927 г. А. Г. Чесноков предпочел посвятить себя преподаванию в Русской консерватории в Париже.
• Древнегреческий язык преподавал С. С. Безобразов, затем архим. Киприан (Керн), позже — Н. Н. Афанасьев, латинский язык последовательно — П. Е. Ковалевский, Г. П. Федотов и К. В. Мочульский, библейский еврейский язык — А. В. Карташев, потом Б. И. Сове, церковнославянский язык — Вл. К. Недельский, затем И. В. Никаноров.
• По словам ее биографа, она преподавала в ССПБИ с 1932 по 1939 гг. [Силуана Гуляева, 68].
• Ежедневное расписание, приведенное П. Е. Ковалевским в его дневнике, выглядело следующим образом (с понедельника по субботу включительно) — подъем в 5:30 утра, утреня в 9:00 утра, первый цикл лекций с 10:00 до 13:00, обед, затем свободное время для личной учебы, вечерня в 17:00, ужин в 18:30, второй цикл занятий с 19:00 до 22:00 [Ковалевский 1925, 41]. П. Е. Ковалевский допустил ошибку в расписании утренних занятий. В письме к своим родителям от 4 февраля 1926 г. К. П. Струве излагает несколько иное расписание, более соответствующее действительности — подъем в 6:30 утра, утреня в 7:00, лекции с 8:30 до 13:30, вечерня в 16:00, а также три часа свободного времени каждый день для личной учебы [Струве, 57–58].
• В письме к своим родителям от 4 ноября 1926 г. студент К. П. Струве указывает, что, помимо обычных курсов, начиная с осени того же года студенты должны выбрать два семинара из шести предложенных в качестве факультативных. Константин Струве выбрал семинар о. Сергия Булгакова по догматическому богословию, который в этом году был посвящен трудам прп. Иоанна Дамаскина, а также семинар А. В. Карташева по церковной истории, в рамках которого изучались труды Евсевия Кесарийского [Струве, 69].
• История создания библиотеки и приобретения книг институтом в период с 1926 по 1940 гг. обстоятельно описана мною в другой статье [Nivière].
• Среди них следует отметить И. А. Лаговского (преподавателя в ССПБИ с 1926 по 1931 гг.) и иерея Иоанна Сергеева (выпускника 1933 г.). Оба были арестованы агентами НКВД после присоединения Прибалтийских республик к Советскому Союзу в 1940 г. В 2012 г. имена расстрелянного в Ленинграде в 1941 г. И. Лаговского и погибшего в Исправительно-трудовом лагере в 1943 г. иерея И. Сергеева были включены в сонм святых новомучеников решением Эстонской православной автономной церкви (КП).
• Во время Великой Отечественной войны группа священников из выпускников ССПБИ (священники А. Ионов, Б. Рушанов, Вл. Толстоухов, Н. Трубецкой, Ф. Ягодкин) были командированы из Латвии на оккупированную немцами северо-западную территорию СССР для участия в пастырской деятельности Псковской православной миссии. К концу войны некоторым удалось эвакуироваться в Германию, а позже в США, в то время как другие, оставшиеся в стране, подверглись репрессиям [Обозный 2008].
• Подсчет произведен по данным 4-х томов Реестра прошений о принятии в Академию за 1925–1939 гг. [АССБИ. Кн. 1–4].
• О публикациях преподавателей ССПБИ в журналах «Путь», «Вестник РСХД» и «Новый Град» [Аржаковский].
• В письме митр. Евлогия Парижскому ректорату уточнялось, что богословский институт представлен перед французскими гражданскими властями своим Советом правления, и добавлялось, что «официальные документы будут подписаны членом Совета, прот. С. Булгаковым» [Письмо Боссару].
• Первым кандидатом, записавшимся в аспирантуру с целью получения докторской степени, оказался финский студент А. Инкенен, но начало Второй мировой войны помешало ему завершить свою диссертацию по каноническому праву.
• На фоне обострения церковных раздоров в 1926 г. позиция Архиерейского синода РПЦЗ по отношению к ССПБИ, как и причины враждебности к нему со стороны некоторых из его членов (финансирование от инославных организаций, связи с ассоциацией YMCA, наличие «свободномыслящих» профессоров…), нуждается еще в беспристрастном изучении на основании документов того времени, а не статей и поздних воспоминаний участников данного конфликта. В архивах ССПБИ хранится целая папка с перепиской между Архиерейским синодом и правлением института, которая несомненно заслуживает отдельного исследования.
• О прогерманских взглядах и выступлениях В. Н. Ильина и Б. П. Вышеславцева во время войны см.: [Аржаковский].
• О внутреннем состоянии и неудачных попытках других профессоров — о. Кассиана (Безобразова) и о. Георгия Флоровского — вернуться в Париж во время войны см.: [Кассиан (Безобразов) 2013, 81–124].
• Однако к началу 1939-го учебного года 11 кандидатов подали заявления на зачисление на 1-й курс института [Kniazeff 1989, 68].
• В 1942 г. был приглашен преподавать гомилетику известный проповедник — 2-й штатный священник парижского Александро-Невского собора прот. Иаков Ктитарев (1878–1953), выпускник СПбДА 1904 г., но два года спустя ему пришлось уйти в отставку по состоянию здоровья [Нивьер 2007, 281–282].
• Среди них были дипломат Адам фон Тротт, граф фон Мольте и граф фон Вартенберг. Все трое были казнены после неудачной попытки покушения на Гитлера в июле 1944 г.
• В частности, настоятель Трехсвятительского подворья в Париже архим. Афанасий (Нечаев) (выпускник 1929 г.), а также иерей Илья Мелия (выпускник 1939 г.) и иерей Валентин Бакст (вольнослушатель 1934 г.).
• Иерей Димитрий Клепинин (1904–1944) был настоятелем Покровской церкви при приюте-убежище, открытом на улице Лурмель в Париже монахиней Марией (Пиленко-Скобцовой). Во время немецкой оккупации Парижа они вместе защищали и укрывали многих преследуемых евреев, что привело к их аресту агентами гестапо и депортации в концентрационные лагеря в Германию. Оба были прославлены как мученики Константинопольским патриархатом в 2004 г.
• К ним относятся, в частности, иеромонахи Сильвестр (Харунса) (выпуска 1937 г.) и Павел (Голышев) (выпуска 1938 г.), а также иереи Павел Пухальский (выпуска 1931 г.) и Антоний Карпенко (выпуска 1940 г.).
• Среди них были Александр Шмеман, Александр Ергин, Александр Давыдов, Александр Александров, Михаил Фирсовский и Николай Малолетенков — все они впоследствии стали священниками во Франции, — а также князь Константин Ясеевич Андроников и Кирилл Александрович Ельчанинов, которые впоследствии преподавали в ССПБИ.
• Среди них были будущие оо. Иоанн Мейендорф, Борис Бобринский и Петр Чеснаков.
• С. С. Верховской (1907–1986) в 1951 г. уехал в Нью-Йорк преподавать в Св.-Владимирском институте, а иером. Николай (Еремин) (1892–1985) пробыл в составе преподавателей ССПБИ всего два года, прежде чем в сентябре 1946 г. возглавил Трехсвятительский приход в Париже, а затем в 1953 г. стал епископом епархии РПЦ МП во Франции [Нивьер 2007].
• Подробное описание визита епископа Боссара на Сергиевское подворье см.: [Карташев 2010, 252; Ковалевский 2014, 345–346].
• Об этом инциденте рассказывает П. Е. Ковалевский, который датирует его 8 сентября 1944 г. [Ковалевский 2014, 358], но на самом деле это произошло 7 сентября, о чем свидетельствует переписка по этому вопросу между митр. Евлогием и епископом Боссаром [Письмо Боссару].
• [31] Приняв монашество с наречением имени Афанасия и священнический сан по возвращении в Париж, М. М. Осоргин-младший (1920–1989 гг.) стал преподавать церковное пение в ССПБИ, но он оставался на такой должности лишь два года, так как в ноябре 1947 г. он решил отправиться на Аляску на миссионерскую работу (cм.: [Нивьер 2007, 356]).
• Приняв монашество с наречением имени Афанасия и священнический сан по возвращении в Париж, М. М. Осоргин-младший (1920–1989 гг.) стал преподавать церковное пение в ССПБИ, но он оставался на такой должности лишь два года, так как в ноябре 1947 г. он решил отправиться на Аляску на миссионерскую работу (cм.: [Нивьер 2007, 356]).