- Публицистика
К вопросу о церковнославянском: что с ним делать дальше?
Опубликовано: 07 февраля 2012
Автор
По пути замены церковнославянского языка современным национальным уже больше полстолетия шагают южнославянские православные – болгары, сербы, македонцы и черногорцы. В ногу с ними маршируют и греки, которые также занимаются переводами с непонятного широким массам древнегреческого или византийского греческого языка на димотики (современный разговорный греческий).
Восстановленная в начале двадцатого века Православная церковь в Чешских землях сразу определила своим богослужебным языком современный чешский. В Словакии использование церковнославянского позволяет православным сохранить еще одно видимое (или, скорее, слышимое) отличие от униатов. В Польше церковнославянский, будучи ничейным, т. е. ни языком большинства, ни языком меньшинств, является способом сохранить свою национальную не-польскую идентичность, поскольку костяк приходов составляют местные белорусы и украинцы, и переход на польский язык в богослужении может у них не встретить надлежащего понимания. Румыния же отстранилась от церковнославянского еще в XVII веке.
В ряде епархий Польши, Словакии и Западной Украины церковнославянский с украинским сближает и галицийское или прикарпатское произношение. А в УПЦ КП и в УАПЦ и вовсе используется украинский.
На территории бывшего СССР церковнославянский язык выполняет ряд несвойственных языку функций. Первая из них – символическая: церковнославянский обозначает единство РПЦ, несмотря на вычленение из нее БПЦ (экзархата) и УПЦ (автономии). Вторая – фундаментальная: на этой основе, в частности, зиждется концепция «русского мира». Поэтому обсуждение использования церковнославянского в РПЦ должно рассматриваться еще и в этом символическо-фундаментальном контексте.
Кроме того, со стороны РПЦ наблюдается явная монополизация церковнославянского языка. В обсуждении судьбы этого языка не принимается во внимание то, что церковнославянским пользуются и другие славянские народы, а потому изменение его в рамках лишь РПЦ (читай «русификация») выглядит странно. Ведь такой новорусский извод, кроме самих русских, никто применять в богослужении не захочет и не сможет. К примеру, это как если бы правила английского языка решила самостоятельно поменять Австралийская академия наук, или правила испанского – Мексиканский институт испанского языка.
В связи с этим в дальнейшем обсуждении того, что же делать с церковнославянским в будущем, необходимо:
1) провести – в первую очередь в головах дискутирующих – демонополизацию языка со стороны РПЦ;
2) освободить язык от несвойственных, навязываемых ему политикой функций;
3) помнить о том, что равноапостольные братья Кирилл и Мефодий выступали как раз против использования непонятного языка, они овульгаризировали – онароднили, т. е. сделали доступным широким массам – Священное Писание и богослужение.
Поскольку, в виду вышеизложенного, русификация церковнославянского недопустима (ведь почему должна быль именно русификация, а не украинизация или болгаризация?), остается лишь редакционная работа по унификации и улучшению существующих переводов. Ведь приспособление церковнославянского языка только к одному из славянских языков приведет к образованию нового извода, еще более непонятного остальным славянам.
Хорошо, если правкой займется смешанная межславянская межцерковная комиссия из богословов и филологов. Однако даже повышение качества церковнославянских текстов не сделает их гораздо более понятными. Вот пример хорошего дословного перевода с греческого на славянский: «поспешающим и вам по нас молитвою: да от мног лиц еже в нас дарование, многими благодарится о вас» («при содействии и вашей молитвы за нас, дабы за дарованное нам, по ходатайству многих, многие возблагодарили за нас», 2 Кор 1:11). Но дословный не значит понятный. Русскоязычный и украиноязычный читатель ведь мыслит в таких семантических структурах, которые разительно отличаются и от греческих и от калькирующих их церковнославянских. Нечто подобное осознали русскоязычные мусульмане, поэтому помимо блестящего в филологическом смысле перевода Корана Игнатия Крачковского существует и несколько «переводов смыслов Корана».
Не всегда отличаются качеством и оригинальные непереводные сочинения на церковнославянском. Глубокий знаток русской духовной традиции Георгий Федотов писал: «… Когда русский книжник брался за перо, он мучительно выдавливал из себя фразы на языке, на котором он никогда не говорил, слова которого были ему близко знакомы, - даже интимно дороги в связи с молитвой, - но грамматические формы которого оставались мертвым бременем. Язык не окрылял его вдохновения, а сковывал его. В каждой строке он сползал невольно с непривычных ему ходуль на родную землю, писал неуклюжим, гибридным языком, которого сам стыдился, и одерживал словесные победы только там, где русская стихия, прорываясь, ломала чуждые ей формы. Чем ученее, тем мертвее, чем неграмотнее, тем выразительнее. Таков странный закон древнерусской письменности» [Федотов Г. П. Славянский или русский язык в богослужении // Путь. - № 57. - 1938. - Сент.-Окт. - С. 8].
Большинство священников РПЦ - респондентов сайта «Православие и мир», проводившего опрос о языке богослужения высказались за русификацию церковнославянского («адаптированный церковнославянский», «понятный церковнославянский»). Этот факт свидетельствует о том, что нельзя идеализировать удобовразумительность нынешнего богослужебного языка его пользователям. Об абсолютно полном непонимании языка даже воцерковленной молодежью свидетельствует другая публикация того же портала.
Призывающие же признать церковнославянский язык «словесной иконой», во-первых, не очень хорошо понимают слово «икона», т. е. образ (образом чего является церковнославянский – не того ли древнегреческого, на котором совершались языческие богослужения?), во-вторых, зело напоминают немецких епископов «трехъязычников», с которыми как раз и полемизировали славянские просветители. Прот. Сергий Желудков в своих «Литургических заметках» писал: «Консерваторы думают, а иногда и прямо говорят: зачем церковному народу эта затруднительная ясность — нет, будем читать Писание на непонятном языке, нараспев, и пусть оно так и остается для народа под покровом священной таинственности. Видят даже некую особую мудрость иерархии в том, что от народа так закрыто Писание и так закрыта Евхаристия: мол, охраняется святыня. Да — но какою ценою? Ценою самой святыни! Ибо в конечном счете мы остаемся без Писания и без Евхаристии».
Нет ни малейшей надежды на то, что ситуация в системе образования изменится, и все школьники начнут изучать церковнославянский язык, потому кажется разумным не подменять его новорусским суррогатом (который остальным славянам не будет понятнее нынешнего языка), а начать массовый выпуск церковнославянских текстов с параллельными русскими. Это в России. На Украине, естественно, параллельным должен быть украинский перевод. Причем церковнославянский текст желательно приводить не гражданским шрифтом, а церковным, с обязательным сохранением ударений и буквы «ять», чтобы можно было читать и «по-прикарпатски». Как минимум это станет хорошим подспорьем в понимании смысла богослужения, как максимум – сделает переход к национальному языку более мягким и плавным. Надо учитывать ошибки патриарха Никона.
Комментарии (18)
При переводах Кирилла и Мефодия (и их последователей) происходила не вульгаризация, а импорт сакральности. Перевод совершался не на народный язык, а создавался новый сакральный язык. Доказательств этому множество у филологов и семиотиков. Сам механизм этого импорта требует исследований.
Импорт сакральности производился из византийского греческого, надо полагать? На котором продолжали писать комментарии к сочинениям язычников и вести государственную документацию, а не только составлять церковные песнопения? Насколько язык Византии можно считать сакральным, чтобы допускать импорт сакральности из него?
Не следует забывать, что церковнославянский язык сразу стал языком и светского документооборота. На нем велась частная переписка, составлялись законы... Да, в этой сфере применения он был менее консервативным, так как составлялись новые документы, а не переписывались старые, поэтому в светские тексты чаще проникают диалектизмы.
Хочется понять, что именно Вы вкладываете в понятие "импорт сакральности". И речь не о механизме, речь о том что именно, откуда именно и куда именно было импортировано?
Уважаемый Илья, я не оцениваю примененный Вами термин с нравственной точки зрения – плох он или хорош. Я говорю о том, что филологи и лингвисты применяют его обычно в совсем ином значении. Так, например, процессы, происходившие с русским языком в эпоху Петра I, называются первой вульгаризацией (варваризацией) (см.: Галимова Е. «Сам необыкновенный язык наш есть еще тайна…» // Изарбеков В. Тайна русского слова. М., 2007. Стр. 183-184). Что же касается Вульгаты блж. Иеронима, то нельзя брать латинские или древнегреческие термины и в том же древнем значении переносить их в современную филологию (напр., мы не можем, во избежание искажения смысла, назвать народные песни политическими, хотя именно этим термином их именовали в Византии).
Относительно импорта сакральности – я не смогу привести Вам библиографии. Это мой термин, который лишь намечает перспективы будущих исследований. Я могу лишь навскидку сделать замечания об импорте (с некоторой переработкой) диакритики и сакральных сокращений (как в глаголице, созданной Кириллом и Мефодием, так и в последующей кириллице).
В Византии церковный и светский языки, вероятно, находились в состоянии диглоссии (как и в Древней Руси). Вы можете не соглашаться с этой теорией, созданной в применении к данной ситуации Б. А. Успенским. В этом случае дискутируйте с ним – применяя соответствующий научный аппарат.
Я не знаком с исследованиями языка светского документооборота в Византии (если такие исследования вообще существуют), но в моем представлении этот язык, конечно, отличался от языка гимнографии (недаром в каждой области сейчас требуются особые словари) – так же, как и в Древней Руси. Существуют, конечно, разные степени сакральности текста, и все же церковный сакральный язык всегда отличался от светского. Очень характерны взаимоотношения кафаревусы и димотики в новогреческом языке в первой половине XX в. Я думаю, что нечто подобное существовало и в Византии (и на Руси, кстати) в отношении языка документов и разговорного языка. В любом случае литературный язык Византии и церковный язык, конечно, различались.
Частная переписка и комментарии (глоссы) – это два различных жанра, не стоит их объединять, язык каждого из них нуждается в исследовании. В отношении переписки, конечно, принципиально важно, кто писал и кому. Письма святителей представляли из себя одну из разновидностей гомилий и писались, конечно, церковным языком (этот жанр можно сравнить с современным открытым письмом).
Основные тезисы статьи звучат не очень убедительно:
1. Так, например, говорится, что «Кирилл и Мефодий выступали как раз против использования непонятного языка, они овульгаризировали — онароднили, т. е. сделали доступным широким массам — Священное Писание и богослужение», а затем приводится мнение Г. Федотова о том, что русский книжник «мучительно выдавливал из себя фразы на языке, на котором он никогда не говорил, слова которого были ему близко знакомы, — даже интимно дороги в связи с молитвой, — но грамматические формы которого оставались мертвым бременем... в каждой строке сползал невольно с непривычных ему ходуль на родную землю, писал неуклюжим, гибридным языком, которого сам стыдился». Каким образом богослужение было доступно «народным массам», если для самих переводчиков грамматические формы этого языка оставались мёртвым бременем?
2. Непонятно, откуда автору известно, что славянский язык зависит от концепции «русского мира» и будто бы претендует на единство и нерушимость РПЦ? Печатными книгами Московской Патриархии пользуются во всех славянских Церквах, в том числе Сербской и Болгарской, например, — но ведь это никак не означает, что эти государства через богослужебные книги испытывают некое политическое влияние. Известно, что нынешняя редакция богослужебного языка принадлежит Киевской и Московской традициям (XVIII в.), тогда как прежняя редакция была Болгарской. И как Московская Русь пользовалась в своё время болгарской редакцией, точно также и сейчас болгары и др. славяне пользуются московской редакцией — и нет тут никакой политики. Русификация церковнославянского языка не только возможна, но она уже фактически произошла триста лет назад (и это время можно считать первым этапом русификации). Соответственно, в нынешних условиях церковнославянский язык (будучи ближе всего именно к русскому языку) ближе для восточноевропейской группы славян (то есть русских, украинцев и белорусов), — ни о какой нарочитой монополизации речь идти не может. Для болгар, например, не знающих русского, церковнославянский абсолютно чужой язык (поэтому-то практически везде в Болгарии служат по-болгарски, а не по-славянски). Обо всём этом есть хорошая статья у Н. Трубецкого. Никакой политики тут, повторюсь, нет — всё обусловлено историческими судьбами языков, возникших из одного общего праславянского языка. Если отбросить политику, которую, на мой взгляд, автор напрасно пытается увидеть в идеологии РПЦ, то проблема церковнославянского языка всецело будет лежать в области филологии и богословия.
1) Речь о том, что при Кирилле и Мефодии язык был понятен, поскольку был народным. А русские книжники, о которых пишет Федотов, отстоят от языка Кирилла и Мефодия на полтысячелетия. Естественно, язык за это время подвергся ряду преобразований - падение редуцированных, деназализация носовых, сужение употребления простых прошедших времен, двойственного числа...
2) Нарочитая монополизация будет иметь место при новой русификации церковнославянского языка. Ведь в южнославянских церквах не обсуждается вопрос модификации церковнославянского с приближением его национальным языкам! Что же касается сферы употребления ЦСЯ, Вы справедливо замечаете, что в Болгарии практически повсеместно используется болгарский язык. Та же ситуация наблюдается и в Сербии. ЦСЯ - сфера "естественной монополии РПЦ", однако даже на территории РПЦ используется три близких к ЦСЯ восточнославянских языка, и приближение ЦСЯ только к одному будет выглядеть вызывающим (по крайней мере с Украины).
Кстати, кажется, Бронштейн отмечает, что в русском и болгарском около 70 % общей абстрактной лексики и лишь 30 % - бытовой как раз из-за общности средневековой литературной традиции, в которой бытовая лексика практически не фигурировала.
О. Георгий!
3. В диакритике следует выделять несколько этапов. Древнейший - практический - обозначавший то, что читалось (напр., мягкость). При том, что в ряде древнейших рукописей дикритика вовсе не употреблялась. Более поздний - орнаментальный - возникший вследствие реформ патр. Евфимия Тырновского (кодификация употребления дублирующихся букв, систематизация написания обоих придыханий и трех ударений), следовавшего греческому прототипу.
Если речь идет о титлах (надстрочных обозначениях сокращений), то они были введены исключительно ради экономии писчего материала и употреблялись повсеместно - во многих языках и в самых разнообразных документах. Но это не вполне диакритика, а элемент скорописи. Действительно, после изобретения бумаги и печатного станка потребность в сокращениях отпала, и в современном церковнославянском языке титла могут трактоваться как элемент "сакрального" письма, особенно в сравнении со светскими текстами, но в Средние века все обстояло иначе.
О. Георгий! Расхождение не только в использовании двойственного числа. У славян больше падежей, однако беднее глагольная парадигма и напрочь отсутствуют артикли (различие в значении кратких и полных прилагательных до сих пор является предметом дискуссии). Кирилл и Мефодий, а также их последователи, использовали весь грамматический арсенал старославянского. Их заслуга в отваге перевести не всегда удобовразумительные даже на языке оригинала тексты понятным народным (или понятным народу) языком. Я снова подчеркиваю, что следует различать удобовразумительность текстов и понятность языка. Византийская гимнография на славянском понятна, но не удобовразумительна. И с последним равноапостольные братья ничего поделать не могли. Не пересочинять же весь октоих, триоди, минеи заново!