К вопросу о церковном суде

Предстоящий через несколько дней Архиерейский Собор, несомненно, будет собором исполнения намеченных ранее планов. В его программе заявлены проблемы христианского осмысления прав человека, церковного единства, миссионерства и т. д.

В отношении внутренней жизни Русской Православной Церкви вопрос о церковном суде представляется самым  значимым и вызывающим наибольшие споры. На предыдущем Архиерейском Соборе, прошедшем в 2004 г., было принято «Временное положение о церковном судопроизводстве для епархиальных судов и епархиальных советов, выполняющих функции епархиальных судов», вплоть до сего дня являющееся руководящим судебным нормативно-правовым актом нашей Церкви. Текст данного документа вполне доступен широкой общественности и не раз подвергался вдумчивому анализу как со стороны его авторов, так и со стороны критически настроенных оппонентов.

Ввиду «избыточной детализации, чрезмерной процессуальной сложности  и несоответствия реальному кадровому потенциалу Русской Церкви, а также ввиду громоздкости проектируемого судебного аппарата и необходимости значительных финансовых затрат, превышающих возможности большинства епархий», проект полноценного «Положения о церковном суде», предложенный Синодальной Историко-правовой комиссией Святейшему Патриарху Алексию II, был отклонён, а на Соборе 2004 г. был принят упомянутый выше документ.

Деяния предстоящего Собора могут завершить эпопею, начатую Большим Московским Собором 1917 - 1918 гг., на котором вопрос об устройстве церковного суда впервые встал с огромной остротой. Следует признать, весьма большое количество связанных с ним вопросов до сих пор остаются нерешёнными. Среди них: значение решений и процессуальной практики церковного судопроизводства для государственной власти, соотношение церковной и светской юридической систем в рамках гражданского общества, юрисдикция церковного суда и т. п. Несмотря на их важность и насущность, в данной статье мне бы хотелось остановиться на трёх не менее значимых предметах: закрытости судебных заседаний, институте защиты и круге проблем, подлежащих судебному разбирательству, в контексте, прежде всего, церковно-общественного взаимодействия.

Эти вопросы в рамках сегодняшнего положения дел решены отрицательно. Заседания закрыты, институт защиты отсутствует как таковой, предметная юрисдикция суда целиком определяется местным архиереем и, более того, судебные решения без согласия епарха юридически ничтожны.  - Несомненно, подобная ситуация ни коим образом не может быть признана адекватной, тем более, с учётом того, что сегодня Священноначалие конституировало всецелую открытость Церкви гражданскому обществу, для которого понятие дискуссии и открытого обсуждения являются основополагающими.

Закрытость судебных разбирательств в Русской Церкви представляется несомненным признаком недоверия Церкви к обществу, отголоском ушедшего в небытие официального богоборчества и тоталитаризма, недоверия к церковному народу (однако, зачастую небезосновательному)

Аргументы, сводящиеся к утверждению о том, что закрытость разбирательств объясняется целью исправления объекта и склонения его к покаянию, всецело несостоятельны, ведь правонарушения, подлежащие церковному рассмотрению, суть совершенные в публичном пространстве (или впрямую влияют на него), и исходя из этого должны быть открыты общественности полностью - никто не собирается судить за тайноядение или мшелоимство! С канонической же точки зрения, включение нравственно-богословских и амартиологических интенций в процесс формирования процессуальной практики попросту нелогичен, в отличие от их влияния на вынесение приговора.

Отсутствие института адвокатуры в рамках церковно-судебной практики противоречит не только самым правовым основам, но так же ставит в заведомо ущемлённое положение подсудимых, другое дело, что внутренний механизм защиты должен быть принципиально отличным от светского, и основываться на необходимости профессиональной богословско-канонической помощи как подсудимому, так и суду, выражаться в поиске приемлемого с церковно-юридической точки зрения решения дела. Таким образом, в церковной практике защитник обвиняемого должен быть между сторонами процесса посредником. Безусловно, привлечение защиты в церковном суде - дело сугубо добровольное.

В рамках канонического дискурса Русской Церкви последних лет не предпринималось попыток очертить круг проблем, которые необходимо было бы рассматривать исключительно в коллегиально-судебном порядке. В тексте «Временного положения...» указано, что епархиальный архиерей вполне может осуществлять судебную власть единолично, в случае «очевидного (не требующего дополнительного исследования) нарушения» (I; 1, 2, 1), однако, определение критериев очевидности не дано даже в общих чертах. Не предусмотрена возможность требования судебного разбирательства. Епископ сам назначает дела на рассмотрение суда (I; 1, 2, 2), что дает основание утверждать: современное положение в Православной Церкви есть не положение даже монархического епископата, но епископального деспотизма.

Нельзя оспаривать существующую степень канонической власти епархиальных епископов во Вселенской Церкви и делегированный характер полномочий (прежде всего, епархиального) суда. Но, при этом, необходимо ясно решить вопрос о пределах собственной власти коллегии пресвитеров (коей является епархиальный суд), как minimum проистекающей из их права совершать Св. Таинства и преподавать благословение. Промедление в решительном изложении мнения Церкви по данной проблеме уже приводит к созданию околоцерковных антииерархических корпораций клира - священнических профсоюзов в Греции, Румынии и конфликтам в нашей Поместной Церкви, подобным тому, что уже долгое время отравляет жизнь Псковской епархии, между митрополитом Евсевием и протоиереем Павлом Адельгеймом. Каковы же будут последствия, могущие проистечь из положительного решения вышеуказанных вопросов, то есть открытости судебных заседаний, легализации института защиты и официального закрепления определённого круга вопросов за епархиальными судами?

Во-первых. Публичность судебных заседаний как в епархиях, так и на общецерковном уровне, даст колоссальный импульс становлению нормативного поля дискуссии, активизирует богословскую деятельность, подстегнёт интерес широкой общественности к церковным делам, несомненно, послужит накоплению прецедентного материала, необходимого для развития практической каноники. Открытость процессов неизбежно будет способствовать формированию навыков публичного спора, отстаивания собственной позиции, оттачиванию ораторского искусства, что особенно актуально в провинциальных епархиях.

Несомненно, открытие церковных судов откровенно продемонстрирует отсутствие всех вышеназванных навыков у подавляющего большинства мирян и клира, по епархиям волною прокатятся скандалы и т. п. Однако, правда состоит в том, что мы рано или поздно, но обязательно пройдём этот путь. Он неизбежен.

Сохранение же закрытого характера заседаний предоставит питательную среду для коррупции в среде судей,  создаст лишнюю возможность безнаказанно влиять на положение дел в Церкви различным недобросовестным группам и организациям. Епархиальный суд, в конце концов, может просто стать орудием расправы над неугодными, средним клиром, по большей части.

Бессмысленно передавать в ведение судов вопросы, касающиеся грубых дисциплинарных нарушений - они должны подлежать сугубому решению епархиального архиерея, но принцип решения  дел вероучительного, богослужебного или пастырского (II; 3, 13, 2) характера - совершенно иной. Именно для их решения главным образом и нужны, по моему мнению, епархиальные суды.

В контексте усилий, направленных на создание в информационном пространстве условий для развития цивилизованной дискуссии по различным вопросам, касающимся современных проблем церковной жизни, отношения Церкви к вызовам современности, богословских тонкостей, как я уже указывал, институт открытого епархиального суда (в т. ч. и в аспекте делопроизводства) может стать прекрасным механизмом решения конфликтов, не нашедших разрешения в пределах этого самого пространства и требующих фиксированного изложения мнения официальных органов. Но степень открытости судов прямо пропорциональна уровню ответственности их членов. Этому вопросу был посвящён «круглый стол», прошедший 8 мая в Издательском совете Русской Православной Церкви.

Необходимо проследить богословские последствия, проистекающие из возможности рассмотрения дел не-дисциплинарного характера в епархиальных судах. Они колоссальны, ведь официальное вынесение суждений по богослужебным, пастырским и вероучительным вопросам означает предоставление епархиям права формировать православный magisterium: в ведение базовых звеньев канонической структуры нашей Церкви передается право решать, что есть учение Христово (2 Ин 1:9), а что - нет.

Таким образом высшая, учительная власть Церкви, (не целиком, разумеется) передаётся в ведение коллегии пресвитеров во главе с епископом, точнее - право формулировать мнение Церкви в отношении к суждениям и деяниям конкретных людей и воздействовать на них каноническими методами. Епархиальный суд становиться той Церковью (Мф 18:17), к которой Сам Господь призвал обращаться, если согрешит... брат (Мф 18:15). А если и Церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь (Мф 18:17).

После принятия на предстоящем Архиерейском Соборе «Положения о церковном суде» окончательно изменится порядок «раскрытия» персонализма богословских мнений, ведь их частность преодолевалась либо исторически, либо через соборное - поместное или Вселенское признание. Утверждение постоянного «Положения...» создаст в Русской Церкви, уже на епархиальном уровне, орган, имеющий право кафолически освещать от имени Церкви огромный спектр проблем, в том числе богословских, ведь даже при всём желании, именовать решение епархиального епископа кафолическим - соборным, невозможно.

В подобной перспективе решение вопроса о церковном суде имеет принципиальное значение, ведь его приговор - не совокупность личных мнений; оно наделено делегированным кафолическим авторитетом. (Степень этого авторитета строго зависит от уровня церковного органа (Вселенского, Поместного или епархиального.)

Согласно действующим правилам, приговор епархиального суда должен быть непременно утверждён епархиальным архиереем (II; 7, 3, 7, 2 «Временного положения...»), что логически подразумевает наличие двух сторон в процессе принятия решений - собственно судебной коллегии и архиерея, из чего выходит необходимость признания за судьями-пресвитерами какой-либо собственной власти. Это, в свою очередь, даёт основания соотносить создаваемый епархиальный суд с пресвитерией Апостольской эпохи. Но решение суда по тем же правилам ни к чему архиерея не обязывает. Он может вынести собственный приговор, пусть даже и идущий вразрез с судебным, не давая никаких разъяснений (напр.: I; 1,5, 2 «Временного положения...»). Порядок назначения, увольнения и временного отстранения от дел судей так же находится в полном ведении архиерея (I; 2, 7). Таким образом, статус епархиальных судебных коллегий теоретически балансирует между положением «архиерейского сераля» и пресвитерии Апостольской Церкви.

Деяния Иерусалимского Собора 49 г., например, совершались не только самими Апостолами (на что они, несомненно, имели право), но лишь вместе с пресвитерами (Деян 15:6), равноправно участвовавшими в прениях (Деян. 15:23). В течение первых столетий Христианской эры епископ не мог управлять епархией без совета пресвитеров; не мог он и вершить без них суд.

Очевидно, современная ситуация радикально отличается от той, что существовала в Апостольскую эпоху, причём не в лучшую сторону.

Между тем, современная ситуация в Православной Церкви характеризуется постепенным нарастанием антииерархических настроений среди клира: в Румынии и Греции, как уже упоминалось, создаются священнические профсоюзы (!). Причем их целью является именно сдерживание епархиальных властей. И нет никаких оснований надеяться на положительные изменения.

Единственным выходом из складывающейся ситуации мне видится демократизация епархиального управления. Однако, в данном случае, понятие «демократизация» следует интерпретировать в ключе партиципаторном. То есть в плане расширении участия широких масс верующих (и мирян, и клира) в деятельности архиерейской администрации при сохранении полноты епископской власти. Программа этого расширения заслушивает подробнейшего обсуждения на поместном уровне. Проблема церковного суда - важный её элемент.

У страха глаза велики, гласит народная мудрость. Даже намёки на уменьшение епископской компетенции зачастую воспринимаются как «обновленчество», «либерализм» и т. п. Но наличие дополнительного по отношению к архиерейскому «центра силы» в епархиях поможет высшей церковной власти, Патриархии и Св. Синоду, поддерживать стабильность на местах, держать провинциальных иерархов, не допускать появления «новых Диомидов»; ведь судебная инстанция довольно легко может стать органом контроля. Да и с точки зрения богословской утверждение начал коллегиальности придаёт больший авторитет принимаемым решениям.

В любом случае, на предстоящем Соборе церковный суд будет окончательно утверждён в епархиях Русской Православной Церкви. Примется полноценное «Положение о церковном суде». А это самое главное.  Потом внесение дополнений и изменений в судебную работу можно будет производить в рабочем порядке. В нём, родимом, настоящие дела у нас всегда и делаются...