Интервью с богословом Олегом Давыдовым о его недавно вышедшей книге «Откровение Любви. Тринитарная истина бытия»
Опубликовано: 03 апреля 2020
Александр Солонченко: Кому адресована Ваша книга? Нужна ли какая-то специальная предваряющая чтение книги подготовка, которая поможет читателю ее глубже понять?
Олег Давыдов: Книга адресована всем, а в первую очередь тем, кому интересна и для кого важна современная богословская мысль. Подчеркну – именно живая и ответственная мысль, движущаяся в русле догматически оформленной веры. В нашей стране в результате исторических причин богословие отсутствовало на протяжении десятилетий. И по сей день мало кто понимает, чем отличается богословие от других форм творчества. Для тех, кто имеет вкус к философской и богословской риторике, знаком с основными работами Ницше и Хайдеггера, постмодернистских философов и богословов, моя книга будет особенно интересна. Но в целом книга для своего понимания требует основательного вхождения в круг идей современной западной богословской мысли.
А.С.: Вы называете жанр, в котором пишете, «спекулятивной догматикой». Этот жанр малоизвестен в русскоязычном богословии. Объясните в нескольких словах, что он из себя представляет?
О.Д.: «Спекулятивная догматика» – это fides quaerens intellectum (лат. вера, ищущая понимания), упражнение верующего разума, движимое желанием и намерением возрастания в понимании «предмета» веры. Это бесконечная и всегда актуальная задача, и потому богословие не стало музейным экспонатом, а существует и развивается. Определяющим для такого рода работы является глубокий и вовлеченный критический диалог с современной философией, в континентальном ее направлении все еще находящейся под влиянием постмодернистских импульсов.
А.С.: Вы большое значение придаете риторике. А что риторика способна дать богословию, в чем ее польза?
О.Д.: Богословие – это риторика. Почитайте отцов-каппадокийцев или Блаженного Августина. Я уж не говорю про богословов постмодернистской эпохи. Если смотреть исторически, то риторика и диалектика составляют двуединый ствол европейской культуры, и хотя они периодически приходили в столкновение, ни в одну эпоху не существовало одного без другого. В настоящее время в нашем академическом мире сложился модерный стереотип богословского письма, возникший под влиянием неосхоластики, концептуальной и диалектически канонизированной. Но восточнохристианская традиция в своих истоках гораздо более риторична, чем это представляется современнику, воспитанному на плохих пересказах позднемодерного западного богословия.
А.С.: Метод Вашего богословия можно назвать аналогическим. В чем суть этого метода? Как соотносится аналогический метод с катафатическим и апофатическим богословием? В чем его отличие от метода Ареопагитика, который описывал Бога через божественные имена?
О.Д.: В современном богословии конфессиональные различия не имеют никакого значения. Аналогия – это западное название основного принципа богословского мышления, присущего классической христианской традиции. Бог бесконечен и превышает возможности человеческого познания. Но при этом Он свободно сообщает себя в творении, и потому мы имеем счастье нечто знать о Нем и выражать это знание. Эта динамическая комбинация выразимости и невыразимости, апофатики и катафатики и представляет собой аналогию.
А.С.: Как я понимаю, Ваша книга или большая ее часть имеет полемическую направленность. Вы противостоите постмодерну как в философском, так и в богословском проявлении. А в чем заключаются основные претензии к этой мировоззренческой парадигме? Есть ли у нее какие-то положительные стороны?
О.Д.: Постмодерн – это одновременно и опасность, и возможность для богословия и христианства (особенно постсоветского, которое возникло как результат постмодернистской эмансипации от модерного секуляризма). С одной стороны, ситуация краха метанарративов позволяет богословию более не подстраиваться под господствующие секулярные дискурсы (диалектический, материалистический и пр). Но с другой стороны, постмодернистская чувствительность и риторика враждебна к истине – она стремится деконструировать всякие притязания на истину и релятивизировать их. Если существует бесконечное число перспектив, то никакая из них не должна претендовать на то, чтобы быть более истинной, чем другие. И в этом отношении постмодерн является серьезным оппонентом для богословия, которое должно быть не только «на уровне» современной культуры, но и более убедительным в своих эмансипационных импульсах.
А.С.: Вслед за Милбанком и Хартом Вы обвиняете модерн и постмодерн в «метафизической насильственности». В чем это насилие выражается? Не является ли сама борьба с «метафизическим насилием» постмодерна насилием?
О.Д.: Этот вопрос напрямую связан с проектом «тринитарной онтологии», к которой принадлежат упомянутые авторы и к которому отношу себя я. Смысл «мирной онтологии» и ее отличие от «онтологии насилия» состоит в том, что христианский нарратив о творении мира из ничего есть развертывание тринитарной истины Бога. Различие есть в Боге, и потому оно позитивно в творении, творение не есть результат диалектического противостояния или отпадения от тождественного себе первопринципа. В свою очередь, нетринитарные метафизики рассматривают различие как принцип борьбы и насилия, они не могут обосновать приоритет мирности.
А.С.: Когда Вы делаете акцент на риторику, не сближаетесь ли Вы по методу богословствования с критикуемым Вами постмодерном, для которого характерен триумф риторики над диалектикой?
О.Д.: Да, в этом отношении Ницше весьма полезен для богословия, ибо он, как искуснейший философский ритор, напоминает богословию его риторическую природу, утраченную в результате упадка богословского творчества и воцарения рационализма и неопатристической идеологии (которая была попыткой найти конфессиональную идентичность в инородной среде в гораздо большей степени, чем удачным богословствованием в «духе Отцов»).
А.С.: Вы противостоите постмодернистской деконструкции метафизики и особенно ее борьбе с такой метафизической категорией, как «бытие». Вы считаете, что истина христианства не может быть выражена иначе, чем на языке метафизики, без использования категории «бытие»?
О.Д.: Бытие – это самое конкретное и наполняющее все, это не категория, а дар. Таинственность этого дара бесконечна и неисчерпаема, и богословие без выражения благодарности за этот дар иссыхает и приходит в упадок.
А.С.: Вы исходите из положения, что Бог есть Творец, «источник» тварного бытия, поэтому тварное бытие помогает нам узнать и риторически описать бытие Божественное. Какие трансценденталии бытия можно назвать в этом смысле главными? Почему Вы выделяете среди прочих трансценденталий именно эти?
О.Д.: Теоэстетика, богословие красоты, стала камертоном для моей работы. Это означает, что в единстве свойств бытия красота является первой, будучи сиянием истины и средоточием блага.
А.С.: Вы говорите, что между богословием и философией должна быть четкая, хоть и прозрачная граница. Как провести эту границу и в каких отношениях должны находиться богословие и философия между собой?
О.Д.: Современная философия представляет собой удручающее зрелище, она давно отказалась от великих притязаний, которые двигали ею во все века. Сегодня она осуществляет смиренный труд интерпретации и деконструкции. Кроме того, воцарение аналитической формы философствования наносит непоправимый урон, сводя визионерский и поэтический дух великой философии к убогим и тривиальным языковым играм. Я убежден, что философия в ее ориентации к предельной реальности (метафизика), к бытию, сегодня может быть только богословски ориентированной. Христиане остаются последними стражами бытия и метафизики.
А.С.: Представители радикальной ортодоксии, на идеи которых Вы часто опираетесь, утверждают, что богословие должно определять все сферы человеческой жизни. Вы с этим согласны? Должны ли православные мыслители развивать такие направления теологии, как политическое богословие, богословие искусства, богословие истории и т. д.?
О.Д.: Мы живем в эпоху небывалого богословского расцвета, являемся современниками целой плеяды блестящих христианских богословов и философов, среди которых Милбанк, Харт, Хёсле, Шиндлер, Ориган, Хауэрвас, Тейлор, Макинтайр, Каннингем и другие. Развивать можно любые направления мысли, но необходимо делать это на уровне современной мировой богословской мысли и в диалоге с философией.
А.С.: Вы говорите, что эталоном и образцом богословия для Вас являются Д. Харт и Г.У. фон Бальтазар. Влияние этих богословов на Вашу мысль чувствуется практически на протяжении всей книги. Есть ли у них какие-то спорные идеи, идеи, с которыми Вы не согласны и которые Вы в своей книге опровергаете?
О.Д.: Спорные идеи есть у любых авторов, тем более у таких масштабных, как два упомянутых. Что касается конкретных моментов – то в книге я более «онтологически» истолковываю аналогию бытия, чем Бальтазар, который пытался согласовать диаметрально противоположные позиции Барта и Пшивары.
А.С.: Не каждый отважится прочитать целиком столь объемную и, скажем так, не самую легкую по своей проблематике и используемой терминологии книгу. Какую ее часть Вы рекомендовали бы таким читателям?
О.Д.: Каждый найдет в книге то, что созвучно ему.
А.С.: После написания такой большой по объему и широкой по своей тематике книги планируете ли Вы писать что-то в ближайшем будущем? Остались ли волнующие Вас темы, которые не удалось затронуть в этой книге?
О.Д.: Есть несколько проектов, над которыми я работаю в настоящий момент. Те темы, над которыми я работал при написании данной книги, будут развиваться далее.
Спаси Господи, Михаил Всеволодович! Богословие - это опыт. Поэтому богословие святых отцов невозможно поставить на одну доску ни с чем. Уровень авторитетности других богословских мнений опять же измеряется уровнем опыта инославных или "внеконфессиональных" богословов. Но внеконфессионального исследователя не бывает в принципе, как не бывает человека без своей точки зрения. Очень важна тема научной и православной традиции МДА. Думаю, важная проблема в том, что в наше постсоветское время многие русские ученые, обращающиеся к богословию даже не подозревают, что возможно реальное богатое и глубокое православное богословие, как оно есть в МДА (да, в жалком виде, но это беспримерно в России и мире). Как склад ума, как восприятие многолетней традиции. Этого, например, почти нет даже в уважаемом ПСТГУ, где в сравнении с наукой МДА всегда чувствуется отсутствие полноты православного анализа, суммирования, выводов. Много информации, много "воды", но сути остается немного. Когда мы учились, это чувствовалось и в преподавателях "со стороны" в сравнении с нашими академическими (при всей к ним благодарности). Можно тысячи страниц написать вокруг да около, но остаться "вечно ищущим и не находящим" в плохом смысле этого слова, это и есть релятивизм - истины, якобы нет. Но это же крайность. Академический уровень в любой сфере предполагает не наукообразность, а твердое основание на самой сути вещей. "богословие" как риторика и поэтика не означает "многословия", есть образцы в этом (свв. Григорий Богослов, Дамаскин, Симеон н. богослов и др). Физик и геолог не может сказать, что Ломоносов или Эйнштейн - не образец исследователя для него, иначе он не физик. Богослов не может ставить себя "над" святыми отцами - образцами опытного богословия.
Прошу прощения, но петербургский проф. Б.М. Мелиоранский, а не Медиоланский. Вполне возможно вина падает на компьютер, часто своевольничающий)))).
"Мы живем в эпоху небывалого богословского расцвета, являемся современниками целой плеяды блестящих христианских богословов и философов, среди которых Милбанк, Харт, Хёсле, Шиндлер, Ориган, Хауэрвас, Тейлор, Макинтайр, Каннингем и другие. Развивать можно любые направления мысли, но необходимо делать это на уровне современной мировой богословской мысли и в диалоге с философией." Какой ужас слышать таковые слова из уст профессора МДА да еще на кафедре Богословия. Воистину, Господь недаром изгнал нас из храмов бичом смертоносной эпидемии. Не осуждаю никоим образом самого новоявленного профессора Богословия. Дай Бог ему здоровья и разума на пути к Истине. Но любому мало мальски духовно зрячему и духовно чуткому человеку, даже не имеющему специального богословского образования, вполне ясно и очевидно, что у профессора нет никакого Богословия. Есть лишь его личный опыт философско-богословского поиска, коих в истории немалое число, изложенный на бумаге. Так с какой стати этот опыт выдается за нечто новое и необыкновенное, как некая новая страница в развитии Богословия. Богословие в основе своей имеет Божественное откровение, которое дает человеку истинное и непогрешимое знание о Боге, мире и самом человеке. Это Откровение мы должны расценивать как драгоценнейший дар Божий, который мы должны бережно хранить и с благоговением его постигать. Такое отношение к Богословию было у всех святых отцов на протяжении всей истории христианства. Очевидно такой подход подвергается сейчас ревизии, как слишком устаревший, "пропахший нафталином". Но не менее очевидно и то, что ревизия такого подхода в духе новомодных идей профессора Олега Давыдова свидетельствует лишь о приближении всеобщий апостасии. Сигнал очень тревожный! Вот, Господь, Господь Саваоф, отнимет у Иерусалима и у Иуды посох и трость, всякое подкрепление хлебом и всякое подкрепление водою, храброго вождя и воина, судью и пророка, и прозорливца и старца, пятидесятника и вельможу и советника, и мудрого художника и искусного в слове. И дам им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними. Так рушился Иерусалим, и пал Иуда, потому что язык их и дела их - против Господа, оскорбительны для очей славы Его (Исаия, 3, 1-4, 8).
К тому, что Вам ответил Антонов, хочу добавить следующее: если философия и аскетика одно и то же, то они должны приводить к одним и тем же результатам. Наивысший результат аскетики - Фаворский свет, это состояние, а не философия. Если же Вы имели в виду, что богословие должно быть основано на откровении, то католические богословы говорят об этом не реже, чем православные.
Неправильно объявлять о выходе из спора, оставляя за собой последнее слово. Разница между нашими "глазами" в том, что Вы исходите из того "как должно быть" с некоторой точки зрения, которую считаете единственно нормативной. Я исхожу из того, что 1) Ваша точка зрения сформировалась в определенный момент истории (в середине XIX века) и по определенным историческим причинам, и 2) из реальных текстов и идей тех авторов, на которых ссылаюсь. В частности, у Дамаскина Вы приводите 1 определение философии из нескольких, а попытаться найти нечто похожее или обратное у Фомы даже не пытаетесь, так как уверены, что там ничего не может быть. И напрасно: размышления Фомы о чистоте сердца и разуме легко находятся в интернете - погуглите на досуге. То же самое и о католических авторах, отождествлявших аскетику и философию
Сам ход обсуждения говорит о том, насколько глубоко залегает конфессиональность, так что ее невозможно избрать в качестве стратегии. Она выражается в видении. Констатирую: у нас с Вами разные глаза. "Научная" практика выхватывания богословов из разных традиций и интеллектуальная манипуляция результатами сравнительного анализа без учитывания конфессиональности порочна. Между Дамаскиным и Аквинатом пропасть. Вот Дамаскин о познании истины: "...станем приближаться прилежно и с чистым сердцем, не позволяя страстям притуплять мысленное око нашей души..." Опять же, чистое сердце есть свидетельство о преображенном разуме (обожение). Палама ведь ничего не придумал, а только выразил то, что всегда было в восточной традиции, по сути, в истинном христианстве. Аристотелизм Дамаскина - форма изложения. Не более. Как он понимает философию? "Философия есть уподобление Богу", то есть, по сути, есть аскетика. В православной традиции нормально аскетику - добротолюбие - называть философией. Св. Иоанн Кронштадтский называет одну из своих книг "Христианская философия". 2. Палама не разум как таковой критикует, а именно его естественное, неблагодатное состояние. Такой критики разума в западной традиции быть не может по определению, так как то, на западе благодатью называется то, что в православной традиции называется природным, естественным даром. Да, на уровне фонетики Гоголь и Гегель близки. Вот на таком уровне и работает "научное богословие". Выхожу из спора: мы друг другу ничего не докажем, да и не время. Всего Вам доброго! Простите.
я не сравнивал Фому и Паламу. Я сравнивал Фому и Дамаскина и Паламу и Экхарта. Двух последних сравнивал также Лосский. Что касается приводимых Вами цитат из Паламы - это общие места критики разума, начиная с древнегреческих софистов и киников. На Западе Вы найдете их в избытке у Петра Дамиани, Бернара Клервосского, Ришара Сен-Викторского и множества других авторов.
Надо договориться в словах. Что есть метод, как его понимает новоевропейская наука: если будешь делать так-то и так-то, получишь такой-то и такой-то результат. И вот такой метод и называется критерием истины. Аквинат развел знание по этажам: есть знание откровенное - оно выражено в Св. Писании и предполагает веру; есть знание естественное - опорой такого знания является естественный, природный ум. Образцом работы естественного разума для Аквината и последующей католической традиции становится Аристотель. Главный вопрос, который следует решить - это вопрос согласования откровенного естественного знания. но как работает естественный ум? Выдвигается тезис и приводятся аргументы. Вот как оценивает Палама такое знание: "...полагающиеся на словесные доказательства, обязательно будут опровергнуты … ведь всякое слово борется со словом … и невозможно изобрести слова, побеждающего окончательного и не знающего поражения..." Это знание недостоверное. Как быть? В западной традиции пришли к методу. В восточной традиции учили о том, что истинное знание добывается не естественным разумом, а преображенным. Преображенный разум означает на практике святость. Палама: "... существует умное просвещение, видимое чистыми сердцами, совершенно отличное от знания и являющееся его источником". Как это понимать? Как св. Максим Исповедник: есть познание невидимого через видимое (такое знание открыто и язычникам и есть знание с опорой на естественный ум), а есть познание видимого через невидимое (благодатное, духовное познание сотворённого мира преображенным разумом); и это второе знание выше первого. И как можно утверждать тожественность методов в западной и восточной традициях, если речь идет о кардинально разных вещах. Ну, разве путь стяжания святости назвать методом, тогда - да:)
вообще-то истину всегда добывают методом. И метод Иоанна Дамаскина идентичен методу фомы Аквинского, а метод Григория Паламы очень близок методу Майстера Экхарта - так, по крайней мере, считал "православный" богослов Владимир Лосский (см. его книгу о Экхарте и Паламе)
Разговор на разных языках - вот что получается. Конфессиональность - это не партийная установка, к которой можно апеллировать или которую можно игнорировать. Сама по себе конфессиональность - фикция, сложившаяся исторически. Есть одна истинная вера. Не было соборного осуждения ереси латинства, что и породило этот, надо сказать, дипломатический термин. В реальности, всякое богословие выражает не вероучение (пересказ пересказа получается), а духовную жизнь. Из практики духовной жизни рождаются догматы (как ответы на ереси). И вот здесь понятие конфессиональности для православного богословия играет положительную роль: называя другие конфессии, православные отграничивают понимание истинной духовной жизни, от искаженной духовности - так, скажем, свт. Игнатий Брянчанинов называл Франциска Ассизского сумасшедшим. И когда богослов говорит, что он истину добывает методом, а конфессиональность, как одежду, можно повесить в шкаф, то это говорит только о том, что он не выражает православную духовную жизнь и он не православный богослов. Вероятно, какой-то очень хороший богослов, с новыми идеями и подходами, но - не православный. Редкие примеры православного научного богословия есть - это Владимир Лосский. Он не одевал на себя тогу православности, он им был.
Вообще-то мне кажется, довольно легко показать, что до А.С. Хомякова И Ю. Самарина "конфессиональности" в современном смысле в православном богословии вообще не было. На это можно возразить апелляцией к идее "западного пленения", но она сама во многом покоится на их авторитете (Флоровский в "Путях", в сущности, только выполняет их программу). Странно видеть всю эту пафосность, которая политизирует в общем-то чисто исторический вопрос. А пафос мешает различить две явно разные вещи - вероучение той или иной конфессии (к которой принадлежит богослов) и богословское мышление, которое это вероучение стремится прояснить. Не все положения вероучения одинаково значимы в богословском дискурсе. Можно верить в то, что Дух исходит от Отца, но не тематизировать этот постулат в своем богословии, особенно в условиях, когда сама идея Троицы нуждается в прояснении.
Дело не в том, чтобы "заткнуть и затоптать" (хотя и такое, возможно, присутствует). А в том, что есть разные представления о богословии. В представлении О. Давыдова богословие - это главным образом риторика, т.е. цель богословия - проповедь христианства. Разумеется, такое представление имеет право на существование. Но все же более распространено представление, согласно которому цель богословия - как можно больше понять. Книгу О. Давыдова по большей части критикуют за то, что этому представлению она не отвечает.
1. Богообщение необходимо, чтобы творчески заниматься богословием, но эти две вещи нельзя отождествлять. Богословие - это попытка выразить в четких понятиях то, что было открыто в богообщении. 2. Конфессиональный и культурный контексты - это вещи разного порядка. Влияние конфессионального контекста можно пытаться минимизировать, чтобы выйти за рамки конфессиональных ограничений, заданных культурными контекстами прошлых эпох. Минимизировать же современный культурный контекст невозможно и не нужно. 3. Учение Христа в Евангелии конфессионально в том смысле, что его контекстом были Ветхий Завет и еврейская эсхатология междузаветного периода.
Вы говорите о богословии только как о науке, а не как о Богообщении. Впрочем, даже как наука оно не может избежать конфессионального, да и просто культурного контекста. Возьмем хотя бы принцип "суммы" - Православию он всегда был чужд, однако "внеконфессиональными богословами" эта особенность, как правило, просто объявляется отсталостью и архаикой. Кстати, простой вопрос: учение Христа в Евангелии - внеконфессионально?
Как все это, в очередной раз, противно. Появился талантливый богослов со свежим взглядом и тут же артиллерия критиков: заткнуть, затоптать, вернуть к пропахшим нафталином книжкам 19 века. Неужели не понимаем, что мы уже практически ПОТЕРЯЛИ молодежь для веры? Мы (православные) - не интересны, не актуальны, мы вообще в другой реальности (лампадно-просфорочной), нежели современный человек. На Западе с верой и христанством все неблагополучно, но там есть хотя бы мысль, а у нас нет и мысли... Той мысли, которая бы осмысляла христианство в категории современных понятий. В следующем поколении мы получим людей еще менее нуждающихся в вере, чем сегодня на Западе.
Господин Давыдов затрагивает несколько принципиальных вопросов христианской гносеологии. На вопрос:" Вы исходите из положения, что Бог есть творец, "источник" тварного бытия, поэтому тварное бытие помогает нам узнать и риторически описать бытие Божественное. Какие трансценденталии бытия можно назвать в этом смысле главными?" Отвечает:"Теоэстетика, богословие красоты, стала комертоном для моей работы." В принципе познание божественного через рассматривание твари было давно усвоено Восточным богословием. Но понятие "богословия красоты" нуждается в разьяснении. О какой красоте идет речь? г-н Давыдов пытается обьяснить - "В единстве свойств бытия красота является первой, будучи сиянием истины и средоточием блага." В свое время, рассуждая на тему христианского гнозиса В.Лосский выразил кратко святоотеческую точку зрения, которая заключается в том, что"нельзя ни познать истину, ни понять слов Откровения, не приняв Духа Святого ". Еще определенней эта мысль высказана историком Церкви профессором Б.М. Медиаланским (1870-1906) в недавно вышедшем сборнике его работ, где он в частности пишет об основах православного "мистического богопознания" следующее:" В основе этой науки лежит библейское учение о человеке как образе Божием и мысль заповеди блаженства - что чистые сердцем Бога узрят. Чем безгрешнее человек, чем чище его дела и помыслы, тем ярче в его собственной душе проступает и ему самому уясняется образ Божий...Итак, богопознание и святость одно и тоже: усовершаясь в святости, человек усовершается в боговедении или богопознании..." Далее ученый приводит характерные слова из послания Дионисия Ареопагита о подвижнике Карпе "мужа святого и вследствии чистоты духа более чем кто-либо свободного к Богозрению". В этом контексте, то есть в контексте святости проявляет себя красота - "светлеется Троическим единством священнотайне". В этом смысле как наука святости и очищения понятна роль святоотеческого опыта аскезы, квинтесенция которого нашла свое отражение в "Добротолюбии", которое точнее было бы перевести как "любовь к красоте."
Чтобы опровергнуть Ваш тезис о несуществовании внеконфессионального богословия, достаточно привести пример такового. Посмотрите книгу Тиллиха "Систематическая теология". Это богословская система, в которой, по словам автора, соединены "протестантский принцип" и "католическая субстанция". Только я называю такое богословие не внеконфессиональным, а трансконфессиональным.
Внеконфессиональное богословие - такой же несуществующий мираж, как неидеологизированная, "объективная" наука. Богословие опосредовано культурой и не может быть всеобщим по определению. Есть и культуры, вовсе не имеющие богословия. Считать иначе значит рассуждать в рамках эволюционизма, что и продемонстрировано в данном интервью. Перед нами новое, упрощенное издание Гегеля (= неоплатонизма). Надо ли говорить, что к христианству это не имеет никакого отношения?
Уважаемый Михаил Юрьевич, Сердечно поздравляю Вас, Олега Борисовича и всех читателей портала с Благовещением Пресвятой Богородицы! Все, что я хотел сказать, я уже сказал. Призывов игнорировать объективные историко-культурные изменения в моих словах не было. Их всегда надо учитывать, как Вы справедливо заметили, мне это прекрасно понятно как библеисту. Главное здесь - вместе с водой не выкинуть и младенца. Феминизм и гей-интерпретация - наиболее яркие примеры. Очень упрощенно, они строятся на убеждении в том, что мы сегодня гораздо лучше понимаем мир, человека и Бога, чем люди древности, а посему надо переписать Библию, в частности, и Традицию - в целом. По сути, к этому в конечном счете приводят все попытки создать "современное богословие" в отрыве от Предания. На этом я заканчиваю свое участие в данной дискуссии и более ничего писать здесь не буду. С наилучшими пожеланиями, М.К.
О. Давыдов, когда говорит, что в научном богословии "конфессиональность" уступает место методологии, констатирует факт - не более. Другой вопрос, что такого - внеконфессионального - богословия в природе не существует. Что здесь имеется в виду. Если в основу богословия положен метод - это говорит только о том, что мысль богослова движется в системе новоевропейской научности, которая, в свою очередь, родилась из католического опыта разведения веры и разума по этажам знания. Естественный разум был отпущен на свободу и пришел к картезианскому методологизму. Но для святоотеческого богословия знание на основе естественного разума недостоверно. св. Григорий Палама знание на основе естественного разума называет "внешним" и недостоверным: "Эта мудрость шаткая, знание противоречивое и неустойчивое, изменчивое». В святоотеческом богословии достоверным знанием называется знание с опорой на преображенный разум. Поэтому в Православии не разведение веры и знания по этажам, а - круг знания (св. Максим Исповедник). Следовательно: отказ в богословии от конфессиональности и апелляция к методу на практике означает вхождение в поле католико-протестантской парадигмы мышления.
Михаил Вселодович, можете ли Вы уточнить Вашу точку зрения? Вам хорошо известно, что Благая весть исторически разворачивалась в различных культурных мирах. Восточное христианство особенно явно формировалось в контексте античной эллинской культуры (затем византийской). Однако культурные эпохи меняются. Меняются наборы базовых понятий, меняются формы мышления, причем в случае новоевропейской культуры - очень значительно. В будущем, на протяжении тысячелетий изменения могут стать еще более существенными. Вы предлагаете игонорировать этот процесс?
Интересно, что в ФБ Ваш ответ заканчивается гораздо категоричнее: "Только так и развивается богословие и только так оно существует в современном мире. Никакого другого богословия просто нет - или есть то, что ошибочно так называется." (https://www.facebook.com/oleg.b.davydov/posts/1139525303046419). Таким образом, Вы фактически отказываете в праве заниматься богословием/называться богословами всем тем, кто с Вами не согласен. А таких будет немало, в том числе и в иных деноминациях, где сильна конфессиональная наука. Пожалуй, наилучший пример - немецкие университеты, где до сих пор сохранились и развиваются факультеты как католического, так и протестантского богословия. В Православии богословие всегда мыслилось в неразрывной связи с духовной жизнью. По этой причине минимальным требованием для обучения/преподавания является православное вероисповедание. Исключения бывают, но они только подтверждают общее правило. Если следовать Вашей логике, то этот критерий следует упразднить и принимать на работу/обучение в МДА и иные православные ВУЗы вне зависимости от конфессиональной принадлежности либо отсутствия таковой. Сейчас, хотя в названии академии и нет слова "православная", но все же она является ей по своей сути. Ваша точка зрения не оставляет МДА и прочим православным ВУЗам никакого иного выбора, как превратиться в обычное высшее уч. заведение. И в целом, если доводить Вашу логику до конца, Православная Церковь должна отказаться от своей идентичности и принять экуменизм, что стало бы торжеством апостасии.
Уважаемый Олег Борисович! "Если Вас смутила моя фраза" - нисколько. В тех или иных вариациях эту фразу мне уже доводилось слышать множество раз. В том числе и это мнение, только чаще применительно к библеистике: "В современном богословии конфессиональные особенности уступили место «методологическим»." На практике это означает ровным счетом то, что Традиция всегда имеет второстепенное значение. Конечно, далеко не в каждом случае все сводится к таким крайностям, примеры которых я привел в своем предыдущем комментарии. Но общая интенция остается. Для русской православной библеистики, напротив, верность Преданию всегда была на 1 месте. Именно поэтому, к примеру, на кафедре библеистики МДА одним из основных направлений являются курсы "святоотеческой экзегетики, который видится нами в качестве основного направления, определяющего характер учебной и научной деятельности кафедры" (https://www.bible-mda.ru/). В этой связи, я не могу согласиться с Вашим утверждением о том, что "В современном богословии вопросы обсуждаются вне конфессиональных привязок, которые не исчезли, но не играют определяющей роли." Пока не преодолены те догматические барьеры, которые нас разделяют с иными христианскими конфессиями, я не вижу никакого общего с ними богословского поля. Под богословскими барьерами я подразумеваю ереси, от которых пока не отрекся ни католицизм, ни сторонники различных протестантских деноминаций.
Уважаемый Михаил Всеволодович, Если Вас смутила моя фраза о конфессиональных различиях, то кратко поясню что имелось ввиду. В современном богословии конфессиональные особенности уступили место «методологическим». Имеется ввиду отношение того или иного богослова к догматике как основе и камертону богословской истины, принятие или непринятие богодухновенности Писания, признание классической христианской метафизики или ее отвержение и тд. В книге я отстаиваю классическую догматику и метафизику и полемизирую с постмодернистскими проектами (постметафизикой). И привлекаю для этого не только православные источники, поскольку постметафизика ставит под вопрос догматику (и метафизику) как таковую, а не православную, католическую или протестантскую. В современном богословии вопросы обсуждаются вне конфессиональных привязок, которые не исчезли, но не играют определяющей роли. Каждый богослов имеет конфессиональную идентичность, но она его не ограничивает, но напротив - дает свободу и возможность и вступать в диалог, критиковать или привлекать на свою сторону, находить различия и сходства. Только так и развивается богословие. О.Б.
Спаси Бог! Вчера в Сети появилась недостоверная информация о том, что в МДА в связи с данной публикацией якобы разгорается скандал и активизировалось "противостояние партий". Я нахожусь в академии и хотел бы сообщить, что ничего подобного нет ни в ее физическом, ни в виртуальном пространстве. Скандал пытаются разжечь те, кто публикует подобные сообщения. Я лично никогда ни в какие "партии" не вступал, помня слова ап. Павла (1 Кор. 1:10-13) и впредь делать этого не собираюсь. К Олегу Борисовичу лично у меня также нет никаких претензий. Я считаю его весьма компетентным и эрудированным ученым, проделавшим большую исследовательскую работу, плодом которой стала вышедшая недавно книга. По окончании карантина надеюсь первым пожать ему руку. Тем не менее, я категорически не согласен c тезисом о внеконфессиональности академического богословия, который нам пытаются навязать в последнее время. Если эта точка зрения и может быть приемлема для сотрудника светской кафедры теологии, то для профессора кафедры богословия православной духовной академии - категорически нет. Нас упрекают в узости мышления и взглядов. Что ж, порой лучше копать вглубь, чем вширь. Обвиняют в том, что мы забыли историю академии, которую в 19 в. не пугало католическое и протестантское богословие. В то время оно действительно никого не пугало, как не пугает и нас сейчас. В том смысле, что, прекрасно зная западную литературу, отечественные дореволюционные библеисты, к примеру, никогда не становились сторонниками отрицательной библейской критики 19 - нач. 20 вв., но всегда активно с ней полемизировали. И сегодня мы также стараемся блюсти заветы наших дореволюционных предшественников. Безусловно, современная наука невозможна без иностранных источников и литературы, к которым и мне, и коллегам постоянно приходится обращаться. Однако при этом необходима постоянная критическая оценка. В качестве примера здесь можно привести свт. Феофана Затворника: «Его отношение к западным наработкам осторожное, хотя и не лишенное интереса. В ходе апологетической полемики святитель настаивает на укреплении святоотеческой и своей, отечественной, экзегетической традиции. Так, в одном из писем он пишет: «У нас слишком много хватают немецкого, и язык стал не русский, и склад речи. Отбирать у немцев гожее не мешает, (но) и писать своим пошибом надо...»» (https://bogoslov.ru/article/561751). Хотя моя область исследований значительно отличается от той, где работает Олег Борисович, тем не менее, последствия постмодернистского подхода в современной библеистике мне неплохо известны. Девиз постмодернизма здесь можно было бы обозначить как "больше толкований, хороших и разных". По этой причине для постмодерна вполне приемлемы и толкования Святых Отцов, если только им не придается тот статус, который они имеют в Православной церкви, поскольку постмодернизм ставит их на одну полку с абсолютно неприемлемыми для нас вещами. В качестве примера можно привести The Oxford handbook of biblical studies / J. W. Rogerson, J. M. Lieu, eds. Oxford University Press, 2006. xviii + 896 p. (http://en.bookfi.net/book/749740). В разделе V данного пособия, который посвящен методам библейской науки, мы находим следующие пять параграфов: I. Археология. II. Критика текста. III. Критика формы, источников и редакций. IV. Риторическая и новая литературная критика. V. Феминистская критика. VI. Социальная, политическая и идеологическая критика. Особое внимание хотелось бы обратить на два последних пункта. Очевидно, что эти «методы библейской науки» тесно связаны с хорошо известными общественно-политическими движениями современности, такими как феминизм, эмансипация, борьба за права женщин, темнокожих и т. д. И, тем не менее, авторы учебника относят эти направления именно к методам библейской науки, несмотря на их очевидную идеологическую заданность и антиконтекстуальность. Самой известной феминистской исследовательницей Священного Писания сегодня, пожалуй, является Элизабет Шусслер Фиоренца (Elisabeth Schüssler Fiorenza). По ее мнению, Библия не только написана словами мужчин, но также служит утверждению патриархальной власти и притеснения, поскольку изображает Бога и описывает запредельную реальность в категориях мужского рода. Тем самым Священное Писание делает женщину незаметной или маргинальной. «Феминистская интерпретация, таким образом, начинается с герменевтики подозрения, которая применима как к андроцентрическим интерпретациям Библии, так и к библейским текстам самим по себе. Определенные тексты Библии могут быть использованы против борьбы женщин за освобождение не только потому, что они неверно истолкованы в патриархальном ключе, но и потому, что они есть патриархальные тексты, и таким образом служат узакониванию подчиненной роли женщины и ее второстепенного статуса в патриархальном обществе и Церкви», – считает Шусслер Фиоренца . [Elisabeth Schüssler Fiorenza. Bread Not Stone: The Challenge of Feminist Biblical Interpretation. – Boston: Beacon, 1995. – P. xi.]. Шусслер Фиоренца при этом является католичкой (https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1985-05-12-bk-18417-story.html) и профессором гарвардской школы теологии (https://hds.harvard.edu/people/elisabeth-schüssler-fiorenza). Здесь необходимо иметь в виду, что феминизм с помощью своей "герменевтики подозрения" подготовил всю необходимую методологическую базу, к примеру, для гей-интерпретации, которая сейчас самым активным образом развивается на Западе. В будущих изданиях пособий, подобных The Oxford Handbook of Biblical Studies, мы, несомненно, увидим соответствующий раздел. Нужна ли нам такая "внеконфессиональная теология", должно ли православное богословие начать играть на этом поле и по этим правилам? Я уверен, что нет.
Михаил Всеволодович, мир Вам! Полностью согласен.
"О.Д.: В современном богословии конфессиональные различия не имеют никакого значения." Будучи преподавателем МДА с 2009 г. (а до этого - студентом академии 2006-2009 г.), считаю своим долгом засвидетельствовать, что данное мнение проф. О. Б. Давыдова ни в коей мере не является общим для профессорско-преподавательской корпорации МДА. Академия всегда отличалась верностью традициям отечественной богословской науки, наиболее важной из которых можно считать стояние на страже чистоты Православной веры. Ярким примером этого является недавно почивший профессор МДА Алексей Иванович Сидоров, для которого верность Отцам была определяющим критерием в богословии: https://mpda.ru/publications/vospominanija-o-professore-aleksee-ivanoviche-sidorove/ . Мнения, подобные процитированному выше, на мой взгляд, для православного богослова и профессора ведущей духовной школы неприемлемы в принципе. Полагаю, что при оценке этого и иных подобных высказываний надо иметь в виду, что Олег Борисович сформировался как исследователь в совершенно другой среде, не учившись в МДА и являясь профессором кафедры богословия с сентября 2019 г. Михаил Всеволодович Ковшов, доцент, кандидат богословия, доцент кафедр библеистики Московской Духовной Академии и Перервинской духовной семинарии.