«Если ты, зная истину, отвернешься от нее, ты потеряешь свою душу навеки»: опыт канадского католика, ставшего православным

Через оккультизм к православию

Александр, Ваша история обращения в православие наверняка будет интересна нашим читателям, особенно в контексте религиозного многообразия Северной Америки. Расскажите о своем воспитании и о том, что привело Вас к православию.

Я родился и вырос в Канаде. Моя семья была католической, но скорее по культурной традиции: мы ходили на службы на Рождество и Пасху, однако духовная жизнь не занимала важного места в нашей жизни. Я всегда верил в Бога, но эта вера не была центром моей жизни.

Когда мне было тринадцать, родители развелись — это стало для меня очень трудным временем. И тогда я отправился на поиски «подлинной духовности». Сначала я изучал оккультизм, нью-эйдж, язычество — меня привлекало в них что-то, как мне казалось, сильное, настоящее. В ходе этих изысканий я наткнулся на сочинения святого Иустина Мученика, который писал, что христианство — это исполнение всего истинного, что есть в язычестве. Это произвело на меня огромное впечатление.

К тому времени я заканчивал школу и размышлял о будущем. Почувствовал влечение к священству и начал ходить в католическую церковь. Сначала все было очень позитивно. По мере того как моя вера крепла, я становился все более серьезным христианином, самостоятельно изучал вероучение, много читал об истории Европы и о той цивилизационной роли, которую христианство сыграло в формировании европейских народов.

Так Вы стали традиционным католиком?

Да, я начал посещать традиционные латинские мессы, относился к вере со всей строгостью. Поступил в католический Университет Святого Павла в Оттаве. В то время там действовала униатская семинария, и благодаря этому я познакомился с учением отцов Церкви и вообще с восточным богословием.

Кроме того, я тогда был очень активен в интернете, вращался в традиционных католических кругах, знал много православных. В Канаде вообще много православных — исторически за счет украинской диаспоры, а после распада СССР приехало также много русских, белорусов. Так что православие всегда было у меня перед глазами, но оставалось чем-то чуждым, хотя я знал, что у православных есть Богородица, Евхаристия, благодать.

Кто или что стало решающим в Вашем обращении?

У меня был очень близкий друг из Тольятти, который обратился в православие в диаспоре — он вырос в пятидесятнической семье. Мы много общались, я слушал православных проповедников, читал отцов Церкви. Я начал серьезно изучать православие, а после нескольких очень глубоких бесед со священнослужителями стал задумываться о переходе.

Это было невероятно трудное решение. Для традиционного католика отпасть от Римской Церкви — значит обречь себя на ад. Я верил в это. Но в конце концов со мной произошел глубокий, интенсивный опыт приобщения Божьей благодати — переживание силы Святого Духа, которое было самым реальным в моей жизни. Я понял: если дьявол способен дать такое, тогда незачем жить. После этого момента пути назад уже не было.

Я начал ходить в местный русский приход Покрова Пресвятой Богородицы в Оттаве. Провел там год как оглашенный, заканчивая богословское образование, и крестился 17 октября 2017 года. А через год окончил университет со степенью бакалавра богословия. Тогда же Свято-Троицкая семинария в Джорданвилле открыла программу магистра богословия — и я поступил туда.

«В католической академической среде нет твердой веры в собственную правоту и исключительность»

Вы учились в католическом университете, когда уже приняли решение о переходе в православие. Как реагировали окружающие? Наверное, было непросто?

Как ни странно, все было наоборот. В современной католической академической среде нет твердой веры в собственную правоту и исключительность. Там полное доверие к таинствам Православной Церкви, православный опыт считается ценным — как нечто экзотическое и экуменически важное. Так что я встретил скорее принятие.

Профессора, которые раньше, когда я был традиционным католиком, относились ко мне с пренебрежением, после моего перехода вдруг стали интересоваться «точкой зрения восточных братьев». Это очень заметный симптом: католическая система не воспринимает себя всерьез как единственную истинную Церковь Христову.

Наибольшее сопротивление я встретил в традиционных католических кругах в интернете, где раньше сам участвовал в апологетических дискуссиях. Там, конечно, были очень расстроены. А вот униаты — а их в университете было немало — отнеслись с пониманием.

Как бы Вы охарактеризовали богословскую атмосферу в университете?

Преподавательский состав делился на три группы. Первая, самая многочисленная — это модернисты, типичные католики Второго Ватиканского собора: очень экуменичные, часто феминистичные, утратившие чувство подлинной традиции. Вторая группа — консерваторы, которые не разделяли крайностей модернизма, но и не были строгими традиционалистами. И третья — униаты. А униаты все — византинофилы. Они отчаянно хотят стать как можно более православными, оставаясь в общении с Римом. Поэтому они с огромным усердием изучают отцов Церкви, литургику, все, что создает видимость восточного православия.

Мне очень повезло: уже став православным, я мог под руководством некоторых из них глубоко изучать святых отцов — это было ценно с научной точки зрения. Но в их подходе есть «внутренняя шизофрения»: внешняя форма — восточная, а духовная ошибка — в том, что они сохраняют общение с Римом.

То есть патристическое образование давали в основном униаты.

Именно. Обычное католическое образование полностью лишено патристики, особенно сейчас. Для традиционных католиков патристика — это тексты блаженного Августина, формализованные Фомой Аквинским в схоластику, а затем в неосхоластику. Что касается Ватикана II, то, несмотря на декларации о «возвращении к источникам», их подход к духовной жизни и образованию совершенно чужд святоотеческому пониманию христианства. Это просто фасад, экзотика, интересная область исследования, но не фундамент жизни.

Униаты были единственными, кто пытался относиться к этому серьезно. По милости Божией я смог применить то, чему нас учат в Джорданвилле, — «метод пчелы». Пчела летит к цветам, берет нектар и оставляет ненужное. Я брал у униатов хорошее — знание отцов, а отвергал искажения, ереси и модернизм, потому что знал, что такое традиционное православие.

Мне нужен был епископ, полностью верный православию

В Северной Америке множество православных юрисдикций. Как Вы выбирали?

У нас совершенно аномальная каноническая ситуация: на любой территории может быть несколько пересекающихся канонических и неканонических юрисдикций. Из-за моего традиционного склада ума я понимал серьезность проблем модернизма и экуменизма, которые мы сейчас наблюдаем в мировом православии. Я чувствовал призвание к священству и хотел быть уверен, что мой епископ «полностью» православен. Я даже рассматривал возможность стать старостильником.

Но по Промыслу Божию Господь привел меня в местный приход Русской Зарубежной Церкви. Это оказалось именно то, что мне нужно. Я изучал историю РПЦЗ еще до обращения и знал, что она сохранила подлинную апостольскую традицию, идущую из дореволюционной России, неповрежденную и непрерывную. Когда я начал туда ходить, сомнений не осталось — там была благодать.

Не было ли языкового или культурного барьера? Ведь приход, скорее всего, состоял из этнических русских?

Да, приход состоял в основном из членов русской диаспоры, также были болгары, грузины. Службы шли примерно на 75–80% на церковнославянском. Мне очень помог мой друг, который уже был членом этого прихода. Он ввел меня в общину.

Я знаю, что некоторые западные люди сталкиваются в этнических приходах с холодностью, но у меня ничего подобного не было. Люди были очень теплы, принимали меня с благодарностью. Думаю, это потому, что я понимал, что такое Русская Церковь, и ценил то, что они мне дают: непрерывную тысячелетнюю традицию святых и апостолов.

Я никогда не считал себя русским и не пытался им стать. Но я понимал: чтобы принять веру, нужно принять ее от живых людей, а не только из книг. Русская Церковь исторически передавала опыт веры в Северной Америке. Формального оглашения в приходе не было, батюшка сказал: «Главное — приходи в храм, читай отцов». Мне было легче, потому что я уже имел богословскую подготовку.

Церковнославянский язык поначалу был труден, особенно всенощная. Но я привык к латинской мессе, так что идея священного языка, не до конца понятного, но молитвенного, была мне близка. В целом это был очень хороший опыт, и я с огромной теплотой вспоминаю тех людей.

Ваши католические друзья наверняка приводили богословские аргументы против православия. Какие и что Вы им отвечали?

Основа Римско-Католической Церкви — ересь папизма: учение о том, что Папа Римский — непосредственный, вселенский, верховный иерарх над всей Церковью, наместник Христа, источник благодати. Для традиционного католика это все.

Но я изучал историю ранней Церкви и видел, что в первом тысячелетии не было той системы, которая сложилась в Средние века и в Ренессанс. Как католик я объяснял это «развитием доктрины» — и это казалось простительным. Но когда я обратился, это было не интеллектуальное решение, а духовное. И уже потом, в православии, я осознал глубину богословских различий.

Папизм невозможно обосновать ни Писанием, ни историей Церкви. Мы видим Соборную Церковь, где каждый народ, принимая Евангелие, интегрировал свой опыт — отсюда множество традиций и литургий. Древние западные православные литургии были подавлены централизаторскими реформами средневекового папства. Для меня это стало очевидным.

А более тонкие богословские различия?

В моей магистерской диссертации в Джорданвилле я исследовал, как совокупность папистских заблуждений породила фундамент католической мысли, а тот, в свою очередь, — фундамент модерна. Есть базовый принцип Lex orandi, Lex credendi: закон молитвы определяет закон веры. То, во что мы верим, выражается в духовной жизни, а духовная жизнь — основа всего: философии, политики, экономики, этики. Различия в учении о Троице (филиокве) или о благодати ведут к огромным последствиям.

Главная проблема католицизма, на мой взгляд, — это то, что Папа выше Вселенских соборов и может учить вопреки им, что проявилось во вставке filioque в Символ веры. Второе — учение об абсолютной божественной простоте, отрицающее реальное различие между сущностью и энергиями Бога. Из этого следует, что благодать — тварная субстанция, а не Сам Бог, живущий в нас.

Эти три заблуждения ставят внешнюю форму Церкви выше ее внутреннего духовного содержания. Это определяет весь католический опыт и, по сути, является истоком отхода Европы в модерн, потому что протестанты реагировали именно на эти искажения, а не вернулись к традиционному учению. А Христос сказал, что Отцу будут поклоняться в духе и истине. В православии нет напряжения между внешней иерархией и мистическим Духом — они действуют нераздельно.

О крещении, икономии и границах Церкви

Как Вас принимали в Православную Церковь? Известны разные практики приема католиков.

Меня крестили. Для РПЦЗ с середины 1980-х это норма. И для меня это было совершенно естественно. Формально у католиков нет благодати — там, где нет православного Евангелия, нет и Святого Духа.

Я понимаю, что сегодня это учение крайне непопулярно из-за экуменизма и секуляризма. Люди хотят «толерантности», замечают хорошее в других конфессиях. Конечно, в католицизме и протестантизме много искренних, хороших людей. Но истина в том, что без апостольской православной истины не может быть настоящего единства. И если мы идем на компромисс в этих вещах, мы предаем Христа. Таков пример отцов и мучеников, и РПЦЗ, благодаря своей истории гонений и диаспоры, на этом твердо стоит.

К сожалению, тема стала спорной, потому что из-за слабой катехизации многие православные невольно усваивают неправославный взгляд: будто вне Церкви могут быть элементы Святого Духа в формальном смысле, в таинствах. Это не так. Где истина — там Дух, и наоборот.

Но как быть с пастырской чуткостью, с икономией? Например, у многих в Северной Америке предки — неправославные. Можно ли поминать, например?

Для икономии всегда есть место, но важно понимать, что это такое. Икономия — не размазня, а снисхождение к обстоятельствам, чтобы спасение человека осуществилось. Я никогда не преподаю эти учения с гневом или осуждением. Если твои предки жили в протестантской Америке, у них не было выбора — они не знали православия. Большинство из них старались жить хорошо, поклоняться Богу, как умели, растить семьи, честно трудиться. Бог будет судить их по делам. Мы не католики, мы не верим, что вне общения с Папой — ад. Мы знаем, что Бог умер за всех и будет всеобщее воскресение.

Поэтому мы должны усердно молиться за них. Но делать это должным образом. Мы не можем поминать за Литургией неправославных усопших, потому что «Вечная память» означает, что человек вписан в общение святых. Это злоупотребление, насилие над Евангелием и примером отцов. Коливады в Греции и другие подобные движения свидетельствуют, что это не второстепенные вещи. Божественная Литургия — самое важное, что есть во вселенной. Если мы верим в это, мы должны относиться к ней с дисциплиной и серьезностью. А к людям при этом — с любовью и добротой.

На мой взгляд, в США люди устали от теплохладности, от отсутствия твердого основания. Когда я объясняю это обращенным, они облегченно вздыхают — наконец они слышат ясные ответы. Мы не должны думать, что мы милосерднее Бога. Если мы можем любить своих предков, то насколько больше любит их Бог? Компромисс с истиной ради ложного милосердия — это не милосердие, а насилие.

А как быть с теми, кто говорит: «Если бы предки были готовы, Бог послал бы им миссионера»?

Это неверифицируемое историческое утверждение. Кто знает ум Господень? Почему Бог воплотился в Римской империи, а не в Китайской? У Бога были на то причины, нами непостижимые. Спекуляции на эту тему не приносят духовных плодов. Плодотворно — молиться о наших предках. Мои предки во Франции пришли в Канаду в 1605 году с Самюэлем де Шампленом, многие были католическими священниками. Я глубоко уважаю полученное от них наследие, но отвергаю духовные заблуждения католицизма. Наш миссионерский приход в Вирджинии посвящен святой Анне, и я часто молюсь ей о милости для всех моих предков. Это наш долг — чтить отца и мать, а значит, и прародителей.

Америка даст своих святых, но через страдания

Каким Вы видите будущее православия в Северной Америке? Может ли оно укорениться и дать свои культурные плоды?

Я оптимист. Америка расцветет, даст великих святых и мучеников, даст свое свидетельство — потому что Евангелие говорит, что все народы должны дать своих святых Церкви до конца времен. Но это произойдет через борьбу, страдания и великие потрясения.

Главная проблема миссии в Северной Америке — отсутствие цивилизационного и культурного центра. Это колониальное, поселенческое общество, плюралистическое с самого начала. Для национальной целостности нужны общее происхождение, язык и религия. У нас же — множество концентрических кругов происхождения, веры, менталитета, которые согласуются лишь в общих чертах.

Но есть и ценное наследие. Русские эмигранты в РПЦЗ очень ценили свободу в этой стране — не в либерально-демократическом, а в древнем западноевропейском смысле, идущем от воинских традиций германских народов. Вооруженный воин обладает суверенитетом вступать в отношения чести с королем. Это, соединившись с наследием римской цивилизации и православием, дало западноевропейский порядок. Эти элементы — рыцарство, честь, даже образ ковбоя или фермера-йомена — очень ценны.

Но в XX веке Америка подверглась беспрецедентной культурной инженерии. Есть отличный документальный фильм BBC «Век эгоизма» (The Century of Self) режиссера Адама Кертиса, о том, как Эдвард Бернейс и правительство создали общество потребления через рекламу и манипуляцию страстями. И для многих американцев, к сожалению, понимание американской идентичности действительно неотделимо от протестантских просвещенческих идей, которые совершенно неуместны в православном контексте. Вот почему катехизация так важна.

Я убежден, что наиболее эффективная миссионерская стратегия — представлять благочестие Русской Зарубежной Церкви на английском языке. Это дает баланс: органичное принятие живой традиции (от апостолов через Русскую Церковь) и доступность для местных жителей.

А как относиться к использованию английского в богослужении?

Святые Кирилл и Мефодий не проповедовали славянам по-гречески. Они перевели Евангелие на понятный язык. Святой Герман Аляскинский переводил службы на языки алеутов. Это пример Церкви. Там, где есть большая русская диаспора, славянский уместен. Но для миссии среди коренных американцев необходим английский.

Я провел год в скиту Святого Креста — английском мужском монастыре РПЦЗ, дочернем по отношению к Джорданвиллю. Там строго соблюдается русская монашеская традиция, но службы — полностью на английском. Братия — из разных культур. И это прекрасно работает. Нет никакого напряжения. Христос был и конкретный Человеком из колена Иудина, и в то же время Богочеловеком, доступным всем.

К сожалению, есть негативное отношение: некоторые говорят, что служба на английском — это «ненастоящая церковь», «игрушечная». Это кощунственно. Бог почитается на всех языках.

Приход святой Анны: монастырь и миряне

Расскажите о Вашем приходе и о том, чем Вы занимаетесь как катехизатор.

Наш приход в Вирджинии начинался как маленькая миссия на частной земле семьи Мерет — они обратились в православие и открыли свой дом для богослужений, как в Древнем Риме. У нас есть часовня в хозяйственной постройке. По воскресеньям собирается 30–40 человек, иногда до 60. На Богоявление крестили троих. Слава Богу, растем.

Наше духовенство — иеромонахи из Свято-Димитриевского монастыря. Настоятель — митрополит Иона (Паффхаузен), а постоянный священник — иеромонах Эйдан (Келлер), очень опытный и уважаемый иеромонах.

В целом одна из самых заметных вещей в Северной Америке — это то, что монашество все еще находится «в младенчестве», два основных русла — ефремовцы (греческая традиция с Афона) и монахи РПЦЗ, которые через Джорданвилль восприняли традиции Почаева, Оптиной пустыни и т. д.

Но монашество — это то, как был сформирован я. Это суть моего образования. Это сущность и основание веры, потому что это прямое проявление Святого Духа. И опять же, не может быть никакой диалектики между монашествующими и мирянами. Мы должны видеть себя как единое тело Христово, где монастыри поддерживают, оживляют и освещают путь для мирян.

По субботам у нас вечерня в шесть, затем трапеза, а потом я провожу час катехизации. Мы читаем «Закон Божий» отца Даниила Сысоева и обсуждаем православный образ мыслей — потому что в православии все связано: Евангелие, нравственность, духовность, даже экономика и политика. Христос спасает всего человека. У нас много молодых семей. Люди едут по полтора часа каждые выходные, потому что поблизости нет ничего подобного. К нам приходят из протестантизма, католицизма, язычества, оккультизма, мормонизма. Единственная другая православная церковь в Луизиане — это Сербская православная церковь, которая является нашим сестринским приходом и с которой мы очень близки (посещаем их службы, вместе отмечаем праздники). Мы чувствуем довольно глубокое духовное родство с ними и стараемся сотрудничать с ними настолько, насколько это вообще возможно. Именно так и должно быть, потому что наша Церковь — единая, святая, соборная и апостольская.

В Северной Америке люди, которые являются истинными приверженцами православия, понимают, желают быть в единстве, общении и любви с нашими братьями и сестрами, независимо от их традиции, этнической принадлежности или происхождения.

Есть ли общий портрет современного американского обращенного?

Главное сходство между всеми православными обращенными — это то, что у них был опыт переживания глубокого духовного зла и что они верят в дьявола. Зло, которое развратило Америку, очевидно всем.

Я бы сказал, наш «средний обращенный», как правило, — это разочарованный молодой человек, который вырос в семье, где либо практиковали ложную и пустую версию протестантизма, либо вообще не было никакой веры, и который ищет что-то традиционное, сильное, серьезное, благоговейное, энергичное, святое, красивое и благочестивое. Это они находят в Русской Зарубежной Церкви.

Разумеется, возникают трудности и проблемы, потому что бывает и «ревность не по разуму», что ведет к искаженной практике православной веры.

Почему некоторые обращенные уходят?

Я видел такое. Причина — семена Евангелия не укоренились глубоко. Либо человек не был достаточно внимателен к духовной жизни, к службам, либо его плохо учили, и он не был готов к искушениям. Это вопрос зрелости. Как в браке: после медового месяца наступают будни, и нужна зрелая любовь. Христианство — это взять крест и идти до конца. Катехизация должна учить этому с ясностью и без компромиссов.

Джорданвилль: академия и святость

Вы учились в католическом университете и в Свято-Троицкой семинарии в Джорданвилле. Как бы Вы описали их главное различие?

Современная католическая академия — это именно академия, научный подход к богословию. В Джорданвилле основа всего — жизнь в монастыре, и это очень ценно, потому что истинное богословие — это знание Бога, которое приобретается через молитву и жизнь в Церкви. В Джорданвилле ощущается святость. Это дает тебе подлинное богословское становление.

Но ум тоже нужно образовывать. Семинарская система пришла в Россию от святого Петра Могилы под влиянием иезуитов — он видел, как необразованных священников «обводили вокруг пальца» философией. Идеально, на мой взгляд, — соединить строгость академического образования с духовной жизнью.

Мы можем поучиться у иудейских ешив: их ежедневное прилежание в изучении Писания и комментариев, споры, углубление. Они верят, что обладают Словом Божьим, и относятся к этому серьезно.

Однако без фундамента духовной жизни, лучше всего выражаемого в монашестве, у нас ничего нет. А чтобы защищать веру в Америке, где столько разнообразия мнений, нужно быть мудрым, как змий. Я постоянно говорю с язычниками, сатанистами, протестантами. Нужно уметь давать ответ с любовью, но и с остротой. Иначе верные соблазнятся.

А Вы не чувствовали себя чужим в русифицированной среде Джорданвилля?

Нет, потому что я понимал историю и миссию РПЦЗ. Я знал, что отцы сохранили уникальное сокровище дореволюционной русской духовности, свободное от советского плена.

Мои крестные — белорус и русская, духовно я чувствую себя русским в смысле веры, мы любим и поддерживаем Мать-Церковь. Если человек укоренен в своей культуре, он может с уверенностью принимать хорошее из другой культуры, особенно той, которая несет ему Евангелие. Мы не копируем русских крестьян XIX века, мы живем Евангелием в своей жизни.

Что бы Вы хотели сказать нашим читателям из России?

Никогда не оставляйте наследие, которое вам дано. Никогда не бросайте драгоценное сокровище православия. Не идите на компромиссы, откуда бы они ни исходили — изнутри или извне. Русский народ избран Богом, чтобы православие могло распространяться и жить в мире. Новомученики заплатили своей кровью, чтобы сохранить это сокровище. Поэтому цветы православия расцветают в России.

Пожалуйста, молитесь о нас, не забывайте нас! Мы здесь боремся, и мы не забываем вас. Мы видим, как Россия встает на защиту православия, и мы всем сердцем с вами.