Экклезиология: Хомяков и Арндт
Опубликовано: 03 февраля 2011
Автор
Одним из важнейших практических свойств Церкви должна быть выявляемость. Церковь не есть нечто отвлечённое; наоборот – это реальность, в своих проявлениях превосходящая реальность физического мира; это ценность, превозмогающая все иные ценности, причём вовсе не в сфере мыслей или чувств, а на самой что ни на есть практике, чему подтверждение – феномен мученичества за Христа. Возьмём ли мы формальное катехизическое определение Церкви («Церковь есть от Бога установленное общество человеков, соединённых православной верой, законом Божиим, священноначалием и таинствами»[1]) или высочайшее мистическое определение Писанием Церкви как Тела Христова (Еф. 1, 23) и столпа и утверждения истины (1 Тим. 3, 15) – всё это, по слову апостола Павла, должно быть очевидным для всех (1 Тим. 4, 15) – и не только для самих христиан, членов Церкви, но и для внешних (1 Фесс. 4, 12; 1 Петр. 2, 12). Сообщество верующих, а до него – каждая христианская личность, составляющая это сообщество, должны иметь определённые качества: веру, действующую любовью (Гал. 5, 6), дух силы, любви и целомудрия (2 Тим. 1, 7), подражание Богу в целомудрии, правде и человеколюбии[2]. Эти качества никак не могут быть только внутренним состоянием. Церковь, Тело Христово, столп, утверждение и выражение истины – вовсе не абстракция. Являемая в повседневной жизни через чистое, богобоязненное житие (1 Петр. 3, 2) своих членов-христиан, она должна быть столь осязательна, чтобы к ней могли быть приложимы апостольские слова о том, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши – о действии в людях Слова жизни (1 Ин. 1, 1). Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного (Мф. 5, 16), – совершенно недвусмысленно говорит христианам об этом Сам их Господь.
А из этого с очевидностью следует, что экклезиология не может быть только метафизикой. Между тем, на мой взгляд, одной из важнейших проблем сегодняшней церковной жизни является то, что наше экклезиологическое сознание по преимуществу именно метафизическое, отвлечённое, относящееся – если употреблять образное выражение – к сфере «Афин». Дилемма «Афины и Иерусалим» обозначилась в церковной мысли уже в первые века христианства – о ней очень ярко говорил Тертуллиан; а в наше время к этой дилемме было постоянно приковано внимание великого русского философа Льва Шестова[3] – и я буду рассуждать в парадигме, заданной именно этим, очень близким мне, мыслителем. Суть здесь вот в чём. «Иерусалим» есть жизнь в полном смысле слова, жизнь с Богом, многие стороны которой всегда являются великой тайной личных отношений Бога и души. Эта жизнь мало поддаётся схематизации, всестороннему рассудочному анализу и детальнейшей рефлексии. Духовность в «иерусалимском» устроении осмысляется в практическом ключе, и осмысление это в некотором смысле вторично, оно идёт вслед за реальностью богообщения. Всё Евангелие, всё исконное устроение Церкви – «иерусалимское»: определены очень немногие важнейшие вещи, в рамках которых осуществляется свободный и таинственный процесс совместного бытия Бога и человека. «Афины» – это прежде всего рефлексия, рассудочность, схематизация и раскладывание всего по отвлечённым «полочкам». Я, в отличие от Льва Шестова, далёк от того, чтобы говорить, что это «плохо» – в конце концов Церковь приняла именно эллинскую культуру мысли. Но когда «Афины» задавливают, игнорируют, высушивают, берут верх над «Иерусалимом», тогда в Церкви происходят достаточно печальные вещи.
Приведу пример. «Иерусалимская» церковность, твёрдо прияв и уверовав, что Господь Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек, не следует хитросплетенным басням, но, став очевидцем величия Христова (2 Петр. 1, 16), все свои силы, весь интерес, весь энтузиазм и всю без остатка энергию направляет к тому, чтобы воспринять от Христа всё потребное для жизни и благочестия (2 Петр. 1, 3) и жить во Христе и со Христом, соделываясь чрез это причастником Божеского естества (2 Петр. 1, 4). И эта жизнь настолько полна, всеобъемлюща и интересна, что подлинно приобщившийся Христу человек не спрашивает Его ни о чём (Ин. 16, 23) – не спрашивает потому, что во Христе нет нужды в отвлечённых вопросах. «Афины» же просто не могут существовать без «хитросплетенных исследований»; им во что бы то ни стало нужно именно всё спрашивать и выяснять, – ну скажем: а как именно сочетаются во Христе Божественная и человеческая природа? Жизнь «Афин» заключается в том, чтобы с великой страстью исследовать все возможные изгибы мысли и зафиксировать как можно больший объём метафизических истин в категориях эллинской философии. Да, в результате получается безупречная формулировка – две природы во Христе сочетаются неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно. Но цена за это торжество эллинистически-церковного философствования – половина Церкви, отошедшая от Православия вследствие непонимания эллинского склада мысли.
По существу своему Церковь не может быть «Афинами» с их отвлечённостями, существующими самостоятельно – ведь стержнем идеалистической эллинской мысли является то, что «идеи» наделяются неким самостоятельным существованием. Церковь есть предначатие Царствия Божия, пришедшего в силе (Мк. 9, 1), причём такое предначатие, когда то, что коренится на Небе, в невидимом, в области веры непременно выявляется в земной реальности. Только в этом контексте возможна подлинная церковная метафизика: образно говоря, метафизики не может быть без физики, без того, чтобы метафизическое обнаруживалось в физическом. Если Церковь не выявляется в плодах Духа, реально действующих в членах Церкви, – значит, подлинной Церкви нет, а есть только разговоры о ней, подразумеваемости и отвлечённые «эллинизмы».
И в свете этого небезынтересно рассмотреть две экклезиологии: одну – восходящую к имени выдающегося русского мыслителя, одного из основоположников славянофильства Алексея Степановича Хомякова, и другую – епископа Цельского Иоганна Арндта, лютеранского писателя XVI – XVII веков. Я только что сказал о том, что наше экклезиологическое сознание более метафизично, чем реально. Это стало возможным потому, что экклезиология, в отличие от тринитологии и христологии, самой Церковью не была достаточно разработана. Попытки осмысления того, что есть Церковь, предпринимались многими; один из самых ярких примеров этого рода – церковные сочинения Хомякова. Я не буду излагать вехи жизни и творчества Алексея Степановича – они всем хорошо известны; также я не буду заниматься подробным анализом его церковных сочинений. – Здесь я должен остановиться и пояснить характер дальнейшего изложения. Я намерен рассмотреть, во-первых, только некоторый аспект текстов Хомякова, отрешившись от величия его фигуры и от хвалебных оценок её последующими мыслителями; и, во-вторых, рассмотреть с точки зрения именно сегодняшнего дня и сегодняшних экклезиологических проблем. При этом я осознаю, что это моё рассмотрение не претендует на академизм, a является по преимуществу публицистическим, задача которого – будить мысль.
Обозначив таким образом свою методологическую позицию, должен сказать, что, по моему представлению, наряду с бесспорными достоинствами – точными наблюдениями, верными мыслями и драгоценными прозрениями – хомяковское богословствование содержит и весьма существенные изъяны, мешающие ему стать выражением подлинной православной экклезиологии. И главный недостаток церковного философствования Хомякова в том контексте, который я обозначил – отвлечённый, эллинистический, исключительно «афинский», а не «иерусалимски»-реальный подход к Церкви.
Хомяков, с одной стороны, не может не констатировать необходимости выявления Церкви, о котором я сказал. «Благодать веры неотделима от святости жизни»[4]; в глазах Церкви «жизнь и истина составляют одно, и дела не что иное, как проявление веры, которая без этого проявления была бы не верою, а логическим знанием»[5], – пишет он. С другой стороны, в понимании Церкви Хомяков очевидно идёт от метафизики к физике; отвлечённые соображения для него гораздо важнее и ценнее, чем реальная христианская жизнь. «По воле Божией св. Церковь после отпадения многих расколов и римского патриаршества сохранилась в епархиях и в патриаршествах греческих, и только те общины могут признавать себя вполне христианскими, которые сохраняют единство с восточными патриаршествами или вступают в сие единство»[6]. Не те общины вполне христианские, которые веруют во Христа, поучаются в законе Господнем, содержат Таинства и, главное, являют плод этого – веру, действующую любовью, – но только те, которые по формальному признаку принадлежат Восточной Церкви – вот что утверждает Хомяков.
Какая логика тут действует? Хомяков считает, что последствием изменения Символа веры Западною Церковью явилось то, что «церковная жизнь кончилась для целой половины Церкви; вместо удалившегося Духа Божияго наступило царство чисто-рационалистической логики»[7]. Изменение Символа – действительно серьёзное догматическое нарушение. И Хомяков делает вывод: следствием догматического нарушения является удаление Духа Божьего. Но что это значит? люди перестали веровать во Христа? призывать Его имя, что возможно не иначе, как Духом Святым (1 Кор. 12, 3)? пресеклась любовь, добрые дела? христиане перестали получать подкрепление этой любви к Богу и ближнему в Слове Божьем и Таинствах? Реальность показывает: конечно, нет. Большинство паствы Западной Церкви не входило в различение богословских тонкостей; христианская жизнь очевидно наличествовала, невзирая на покривления в богословии – да, со многими изъянами, но вовсе не большими, нежели изъяны в христианской жизни восточных христиан. Но для подкрепления своих доводов Хомякову не нужна практика, ему достаточно заранее заданных схематических положений.
«"Как, — возразят нам, — вы хотите нас уверить, что в продолжение стольких веков в христианском мире, в странах наиболее просвещённых, основание и существо христианства — любовь — оставалась в забвении?.. Это невероятно, это невозможно!" — Действительно, невероятно и невозможно, а всё-таки это так»[8]. По Хомякову, без точного исповедания догмата не может быть любви. Но что такое любовь? Обратимся к Священному Писанию. Христос говорит: кто любит Меня, тот – что? с точностью будет исповедывать выраженные в категориях эллинской мысли догматы обо Мне? Нет: тот слово Моё соблюдёт (Ин. 14, 23). Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня (Ин. 14, 21). Несомненно, заповеди Христовы содержат повеление право веровать: вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал (Ин. 6, 29), и веровали как во Христа, Сына Бога Живаго (Мф. 16, 16; также 1 Ин. 3, 23), сущего над всем Бога, благословенного во веки, аминь (Рим. 9, 5). Но очевидно, что заповеди Христовы не простираются на подробности доктрины. В полном соответствии, как я говорил выше, с «иерусалимским» типом религиозности, определив краеугольные положения веры, заповеди Христовы основное внимание уделяют непосредственной, реальной и повседневной жизни. Я не буду приводить примеров, иначе бы мне пришлось переписать весь Новый Завет. Достаточно вспомнить 25-ю главу Евангелия от Матфея. Апостол Павел был склонен даже некоторым образом выносить доктринальные нюансы за скобки: немощного в вере принимайте без споров о мнениях (Рим. 14, 1); надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные (1 Кор. 11, 19); не занимайтесь баснями и родословиями бесконечными, которые производят больше споры, нежели Божие назидание в вере (1 Тим. 1,4 – под «родословиями» здесь понимается выяснение метафизических иерархий). Именно такое, евангельское восприятие нормы веры позволило святителю Филарету Московскому утверждать: «знай же, что, держась… слов Священного Писания, никакую Церковь, верующую, яко Иисус есть Христос, не дерзну я назвать ложной; …и Восточная, и Западная Церковь равно суть от Бога... поскольку та и другая исповедуют Иисуса Христа во плоти пришедша»[9].
Апостольское христианство было весьма широким в доктринальных вопросах: кроме основного исповедывания о воскресшем Христе, Мессии, Сыне Божием и Боге от христиан никаких богословских тонкостей не требовалось; со всею же строгостью требовалась нравственная и духовная христианская жизнь. Алексей же Степанович Хомяков обозначает иную позицию. Для Хомякова христианская жизнь, или, иными словами говоря, любовь ко Христу и к ближнему ради Христа – вещь несамодостаточная, могущая осуществляться только под условием и как следствие догматической чистоты. Ход мыслей нашего философа здесь очевиден: подлинную христианскую жертвенную любовь даёт Дух Святый. А Дух уходит из-за неправой веры. Это бесспорно – но под «неправой верой» Хомяков понимает покривления в эллинских тонкостях доктрины, и именно в зависимость от этого ставит «подлинность» любви и вообще всей духовной и нравственной церковной жизни.
Церковь соборно не определила, на каком именно уровне непонимания догматических категорий Святой Дух отходит от человека. Зато об этом с решительностью высказываются хомяковские тексты. «Для римлянина, как и для протестанта, потеряла свое высокое значение молитва: утилитарный рационализм разъединил человека с его братьями и его Создателем. Для римлянина, как и для протестанта, утратили свой глубокий смысл таинства»[10], – пишет Хомяков. Но разве он – воспользуюсь пафосом Шестова – влез в душу всех без исключения католиков и протестантов и убедился в том, что их сердца и умы лишены жизни Христовой в молитве и Таинствах? Должен подчеркнуть, что здесь не идёт речи о том, что догматика не важна и не нужна и не имеет значения для духовной жизни христианина. Здесь со всею силою высвечивается вопрос «из другой плоскости»: Церковь – это доктринальная абстракция? Или Церковь – это реальное общение Бога с людьми; и Бог, несмотря на то, что люди родились в неправославных странах, милует и жалеет их, внимает их молитвам, приобщает их к Себе в Таинствах? Не утверждает ли своими выкладками Хомяков, что Бог может действовать только так, как Ему предписывает отвлечённая метафизика? Для сравнения приведу мнение святителя Феофана Затворника о лютеранском причащении: «в какой мере благодать Божия присуща этой церкви – не наше дело судить. Может быть, здесь приложимо слово Господа: по вере вашей буди вам (Мф. 9, 29). На сколько веруют, на столько и получают»[11].
Ещё одно подтверждение того, что Хомяков рассуждает исключительно абстрактно, он как будто не видит жизни – следующая его фраза: «Западное христианство... совершило самоубийство; оно перестало быть христианством, с тех пор как перестало быть Церковью; оттого, что приняло самую смерть в свои недра, когда решилось заключиться в мертвой букве»[12]. Раз формально отпадение от чистоты догмата должно влечь за собой пресечение Духа – значит, так оно и есть, рассуждает Хомяков. А то, что к XIX в. и Римская Церковь, и Протестантизм вовсе не разрушились, как предприятие и дело от человеков (Деян. 5, 38), но существовали и жили своей жизнью, выявляя любовь Христову порой больше и яснее, чем неповреждённые православные – этого Хомяков просто не замечает, как будто он живёт на другой планете. Вот яркий пример. Хомяков пишет: «для римлянина Св. Писание сделалось официальным, государственным документом... Иное дело — мы; нам дано видеть в Писании не мёртвую букву, не внешний для нас предмет и не церковно-государственный документ, а свидетельство и слово всей Церкви»[13]. Писалось это в то время, когда Священного Писания не было ещё на русском языке, а эти самые «мы», то есть русские православные бюрократы, всячески препятствовали св. Филарету Московскому добиться перевода.
Чрезвычайно спорное положение, встречающееся в хомяковских текстах – наделение Церкви некоей самостоятельной личностностью. «Второй Никейский Собор объявил, что Церковь, как личность живая, одушевленная Духом Божиим, имеет право прославлять Божественное величие словом, звуком и образом»[14]. «Церковь – живая личность»: это очень по-русски; и Вл. Соловьёв наделял человечество неким личным бытием. На практике из этого следовало (и до сих пор это так в российской жизни), что человеческая личность нивелируется; есть то, что выше неё. Сначала Церковь, потом человечество, потом пошло государство, диктатура пролетариата и т.п. – всё это одного поля ягоды. Это не христианство. Только единство личности и Христа, единство личностей во Христе и составляет Церковь. Для того-то и нужны земные институты Церкви, чтобы – не подчинять личность отвлечённой метафизике и не подавлять личность, а обеспечить человеку это единство на практике. «Церковь – организм»[15], говорит Хомяков; да, но с оговорками. Почка или печень не обладают личным бытием; они не сознательны и не свободны, а только лишь функциональны. Аналогия Церкви и организма условна: органическое единство человека со Христом и во Христе с другими людьми – то, что и именуется Телом Христовым – вовсе не то же самое, что функционирование организма. Части организма всего лишь «служебны» для целого; но в Церкви человек не может быть служебным.
И, наконец, самое характерное рассуждение. Хомяков признаёт: «запад издавна свободен, богат, могуществен, просвещён. Восток беден, тёмен, большею частью порабощён, весь целиком погружён в невежество. Пусть так; но сравните в этих двух областях, которых политические судьбы и теперь так различны, сравните в них обнаружения христианства... Протестантский мир – вместо жизни мы находим ничтожество или смерть… Романизм – молчание или ложь; ничтожество или признаки духовной смерти, выступающие при первом покушении придать себе вид церковной жизненности... Религиозная мысль всего мира теперь при нас»[16]. Пусть у нас всё вкривь и вкось, но мы – истинная Церковь. А католики и протестанты, в силу заведомого полагания их вне Церкви, не имеют ни любви, ни даже добросовестности веры[17]. Спрашивается, на каком основании делаются такие выводы? Ни Священное Писание, ни соборные определения Церкви не изнесли суд над католиками и протестантами – а Хомяков и его многочисленные прямые и непрямые последователи заняли место Бога и судят людей. Вообще позицию судьи тексты Алексея Степановича заняли изначально: мы встречаем в них укорение западных исповеданий в том, что основа их существования – ненависть против Восточной Церкви[18], утверждение, что по этой причине уразумение Церкви становится почти невозможным для Латинян и Протестантов[19]... Это ли – то «обнаружение христианства»[20], о котором пишет Хомяков? Нет; это – метафизика гордыни (разумеется, в гордыне я ни в коем случае не обвиняю самого Хомякова, а только лишь ту метафизику, выразителем которой он, а ещё более – его последователи, вольно или невольно явился). Именно к гордыне приводит эллинистическая отвлечённость экклезиологии от практического выявления веры и поставления второго в зависимость от первого. По сути это катастрофическое помрачение и отказ от христианства, попрание яснейших заповедей Божиих. Накликанный в том числе и гордостью славянофильства ХХ век посрамил эти отвлечённые выкладки.
Совсем иную экклезиологию мы видим у Иоганна Арндта. Несколько слов об этом выдающемся человеке. Родился он 27 декабря 1555 г. в анхальтском городке Валленштедт. Учился в Виттенберге, Страсбурге и Базеле; собирался стать медиком, но, занявшись изучением Писания, с 1583 года посвятил себя пастырскому служению. Скончался он 11 мая 1621 года на посту генерал-суперинтенданта люнебургского города Целле. Для понимания места, занятого в истории христианской мысли этим лютеранским автором, значение которого гораздо шире его конфессиональной принадлежности, необходимо сказать о том, что лютеранство в первые десятилетия своего существования было озабочено преимущественно догматическими вопросами; сама же христианская жизнь, церковная и духовная практика отходила на второй план. В Лютеранской Церкви конца XVI века стал остро ощущаться недостаток именно той духовности, на постулировании которой и стоял первоначальный протестантизм – духовности, зиждущейся на личной, индивидуальной, глубиннейшей связи человека с Богом. Этот недостаток и восполнил Иоганн Арндт. Он написал получившую широчайшее распространение, в том числе и в России, книгу «Об истинном христианстве», в которой говорил о внутренней, сердечной жизни человека во Христе и именно её ставил во главу угла церковной жизни.
Арндт отводил богословские споры и различия на второй план. Но это не было догматическое безразличие, неприемлемое для церковных людей. Понять эту «надконфессиональность» можно только в контексте той эпохи: это было противостояние тому, что за догматическими схоластическими спорами исчезала суть христианства – жизнь во Христе. Парадоксально, что Иоганн Арндт, будучи лютеранином, объективно восстановил святоотеческую традицию. Арндт ссылается как на авторитет на многих отцов – Иринея Лионского, блаж. Августина, свят. Амвросия, преп. Макария Великого, свв. Киприана Карфагенского, Василия Великого, Иоанна Златоуста и на других древних и современных ему Отцов-мистиков. Не удивительно, что из-за этого многими своими протестантами-современниками Арндт обвинялся «в ереси».
Какова же экклезиология Иоганна Арндта? Он очень мало говорит о Церкви и очень много – о жизни во Христе. Вот что он пишет: «Чистое учение и истина святой христианской веры должны быть непременно оправдываемы и защищаемы против расколов и еретиков... Против них должно писать, проповедывать и оспаривать их ради соблюдения чистого учения и истинной религии, как то повелевает апостол Павел, чтобы обличать и препобеждать противящихся здравому учению (Тит. 1, 9). Но в наши дни из этого сделали злоупотребление, так что за множеством жарких споров, опровергательных проповедей, сочинений и возражений совсем забыли христианскую жизнь, истинное покаяние, благочестие и христианскую любовь, как будто христианство состоит только в прениях и написании всё большего количества дискуссионных книг, а вовсе не в том, чтобы спасительное Евангелие и учение Христово обращать в святую жизнь... Без истинного покаяния и святой жизни никто не может быть просвещён светом истины... Истинное познание и истинное исповедание Христа и чистого учения состоит не в одних словах, но в деле и святой жизни. Какое может быть истинное познание Христа, если делом не являют этого познания?» И далее – ключевая фраза для Арндта: «кто проповедует учение Христово, а не являет Его жизнь, тот проповедует Христа только несовершенно. Воистину, кто не следует Христу в жизни, тот не следует Ему и в учении»[21].
Как видим, этот взгляд совершенно обратен хомяковскому. Если Хомяков считает, что несоблюдение доктринального учения автоматически лишает христианина силы веры и любви, то Арндт, напротив, вопрошает: «Как без святой жизни можно соблюсти истину чистого учения?[22]» Для Хомякова «чистое учение» существует само по себе, где-то в метафизическом пространстве. Если человек родился в том месте земли, где это учение формально содержится – то его христианство автоматически будет «подлинным», пусть, как пишет Хомяков, оно и не будет проявляться в делах («Восток беден, тёмен, большею частью порабощён, весь целиком погружён в невежество. Пусть так;.. но религиозная мысль всего мира теперь при нас»[23]). Если же человеку не повезло, и он не приобщён «епархиям и патриаршествам греческим»[24] – не поможет ему ни его вера во Христа, ни его любовь. Что это, если не эллинская «идея», «Афины» в чистом виде? У Арндта учения и веры не существует метафизическим образом, самих по себе; они являются как следствие святой жизни – то есть выявляются на практике, вне которой существование христианства как только лишь учения бессмысленно.
Итак, кто ближе православному экллезиологическому видению – Хомяков или Арндт? Хомяков, отринув рационализм, остался в парадигме этого самого рационализма, или точнее «эллинизма», отчего его богословствование приобретает некую двусмысленность. Хомяков о Церкви говорил очень поэтически, доходя до наделения Церкви самостоятельной личностностью (не отсюда ли берёт начало русская софиология?); но в этой своей поэзии он практически отказал инославным в том, что они христиане. Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чём-нибудь, тот становится виновным во всём (Иак. 2, 10). Система, включающая в себя гордыню, не может быть верной. Арндт же практически ничего о Церкви не говорит, а говорит, причём вовсе не претендуя на «преодоление рационализма», о жизни во Христе – и тем являет подлинную экклезиологию, ибо Церковь и есть жизнь во Христе. Церковь выявляется и созидается как следствие жизни во Христе. И это гораздо ближе к Православию с его «иерусалимским» восприятием религиозной жизни, нежели хомяковские поэтизирования о Церкви.
Экклезиологическое видение Иоганна Арндта мне представляется очень важным сегодня. Евангелие явно показывает нам (не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!", войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие. – Мф. 7, 21-23; многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном; а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов. – Мф. 8, 11), что формальная принадлежность к Церкви не является определяющей для жизни во Христе (ещё раз подчёркиваю, что этим вовсе не отрицается важность и необходимость церковности). В настоящее время в православной среде преимуществует хомяковский подход: формальная принадлежность к Церкви важнее прочего. Следствием этого является то, что Христос отходит на второй план. Мы очень заняты церковностью, причём чаще всего в её внешних проявлениях, и очень мало – жизнью во Христе. Более того: методология хомяковских текстов – не замечать реального, если оно не вписывается в отвлечённое – выходит сегодня за рамки собственно философствования и господствует на всех уровнях российской жизни (яркий пример – «поиск врагов» вместо критического осмысления реальности).
В этой связи мне представляется нелишним вспомнить две вещи: первая – что в XIX веке отношение к церковным сочинениям Хомякова было весьма осторожным. И второе – что книга Арндта «Об истинном христианстве была настолько распространена и принята в православной среде, что она ещё в конце XIX века вручалась выпускникам православных духовных семинарий как поощрение. Сегодня, когда много говорится о возвращении к традициям, хорошо бы обратить внимание и на это. Конечно, книга Арндта стала библиографической редкостью; кроме того, протестантский автор заведомо не будет авторитетом у сегодняшних православных. Но последователем Арндта был замечательный русский святой – святитель Тихон Задонский. Точный, трезвый и практическмй взгляд на церковность в его книге, называющейся так же, как и книга Арндта – «Об истинном христианстве» – может послужить противовесом тому отвлечённому стилю в экклезиологических размышлениях, начало которому в русской мысли положил Хомяков.
Сноски
[1] Катехизис свят. Филарета, митрополита Московского.
[2] Св. муч. Иустин Философ. Первая апология, 10. Ранние отцы Церкви. Брюссель, 1988, стр. 279.
[3] См. его работы «Афины и Иерусалим», «На весах Иова», «Sola fide» и др.
[4] «Церковь одна». Полное собрание сочинений Алексея Степановича Хомякова. Том II. М., 1907, стр. 6.
[5] «По поводу брошюры г-на Лоранси». Указ. изд., стр. 59.
[6] «Церковь одна». Указ. изд., стр. 25.
[7] «По поводу брошюры г-на Лоранси». Указ. изд., стр. 49, 51.
[8] «По поводу послания архиепископа Парижского». Указ. изд., стр. 108.
[9] Творения Филарета, митрополита Московского и Коломенского. М, 1994, стр. 408, 402.
[10] «По поводу послания архиепископа Парижского». Указ. изд., стр. 139-140.
[11] Св. Феофан Затворник. Письма о молитве и духовной жизни. М., 2005, стр. 357.
[12] «По поводу послания архиепископа Парижского». Указ. изд., стр. 142-143.
[13] Цит. соч., стр. 151.
[14] Цит. соч., стр. 154.
[15] Там же.
[16] Цит. соч., стр. 156-159.
[17] Цит. соч., стр. 108, 102.
[18] Цит. соч., стр. 98.
[19] Цит. соч., стр. 99.
[20] См. прим. 15.
[21] Johann Arnd. Sechs Bücher vom wahren Christentum. Stuttgart, 1904/1930, Seite 156-158.
[22] Ibidem, S. 158.
[23] См. прим. 15.
[24] См. прим. 5.
Комментарии (40)
Странно, что автор обошел стороной главный недостаток хомяковской экклезиологии - неумение объяснить единство Поместных церквей. Впрочем, у нас в учебниках до сих пор пишут, что Вселенская Церковь СОСТОИТ ИЗ отдельных Поместных Церквей. Какое уж тут единство...
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">Обычно почитатели Хомякова основывают на его построениях свой адогматизм. Но вот мы видим, что для отца Петра и Хомяков слишком догматичен. </div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">Весь же опыт Церкви говорит как раз о важности догматов. Неужели святые Каппадокийцы, Халкидонские отцы, Леонтий Византийский, преп. Максим Исповедник, преп. Иоанн Дамаскин и другие святые отцы, использовавшие в полемике с еретиками наработки Аристотеля и Порфирия, виноваты в отходе от Церкви ариан, несториан, монофизитов, иконоборцев и т.д.? </div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">Сначала как раз еретики пытались обосновать свои ереси с помощью философского языка, а в ответ Церковь формулировала на этом «эллинском» языке библейские положения о равенстве Христа Отцу по Божеству, о равенстве Христа нам по человечеству кроме греха, о Его единстве.</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">Об исполнении заповедей и о вере. И Арий, и Несторий, и Ориген, и Феодор Мопсуэстийский, и Севир были очень нравственными людьми, исполняли заповеди Христовы, бывало, лучше, чем их православные оппоненты. Отец Петр вырывает цитаты из Св. Писания, хотя там же есть места, где говорится о важности веры. Дела и вера не противопоставляются. Правая вера - это основа праведных дел, а понуждение к доброделанию, в свою очередь, укрепляет веру.</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">Под "баснями" у апостола Павла отцы понимали космологические построения гностиков. </div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div><div style="border-collapse: collapse; font-family: arial, sans-serif; font-size: 13px; ">
</div>Не понятно, зачем и для чего написана эта статья. Конечно, она содержит в себе верный по существу и отрезвляющий посыл, но кроме этого посыла - живи по вере, - ничего содержательного в ней нет. Всё только апология любящих Христа католиков и протестантов, у которых и Таинства сохранены, и заповеди Божьи в чести, и богословы похлеще наших. Экклесиологические интуиции о. Петра находятся в фатальной зависимости от крайностей хомяковской экклесиологии - опровергая эти крайности, о. Пётр предлагает предпочесть им другие, более соответствующие его личному душевному устроению и жизненному опыту. И что-то совсем не понятно, в чём отличие православной якобы экклесиологии, представленной иерусалимлянином о. Петром, от банальных экуменических прописей, согласно которым Церковь - это все искренно верующие во Христа люди, к какой бы конфессии и церковной общине они не принадлежали.
Предлагаю автору статьи поразмышлять над лапидарной формулой далёкого от всякой эллинской метафизики св. Иоанна Златоуста: "Целомудрие еретиков - хуже разврата".
Может быть, дело всё-таки не в Афинах, а в самой Церкви, которая есть что-то большее, чем совокупность добрых христиан? Что-то там про полноту Наполняющего, точно не помню, но что-то такое метафизическое, неудобовразумительное, на эллинский манер...
"Без истинного покаяния и святой жизни никто не может быть просвещён светом истины... Истинное познание и истинное исповедание Христа и чистого учения состоит не в одних словах, но в деле и святой жизни. Какое может быть истинное познание Христа, если делом не являют этого познания?» И далее – ключевая фраза для Арндта: «кто проповедует учение Христово, а не являет Его жизнь, тот проповедует Христа только несовершенно. Воистину, кто не следует Христу в жизни, тот не следует Ему и в учении"».
Позволено ли будет анализировать слова лютеранина Арндта? Не от него ли пошли метастазы "истинных церквей"? В этом ключевом отрывке пять раз употреблено слово истина. Это как встречный ветер для возражений. Но на просвещение светом истины есть ещё Воля Божья. Оборот "никто не может" этого не учитывает.
Каков свет предлагаемой истины? Таинственный и мистический? Но истина живет в ясном свете. Стремиться к ясности, значит стремиться к Божественным истинам. Или пребывать в таинственной мистике, в мистических тайнах? Стремиться к ясности можно только в словах, в "пререканиях" (Лук.2:34). Возможна ли экклезиология ясности?
Дорогой о. Адриан! Я ведь не вытсупаю ни против веры, ни против важности догматики. Мой вопрос в другом. Я писал: «Несомненно, заповеди Христовы содержат повеление право веровать: "вот дело Божие, чтобы вы веровали в Того, Кого Он послал" (Ин. 6, 29), и веровали как во "Христа, Сына Бога Живаго" (Мф. 16, 16; также 1 Ин. 3, 23), "сущего над всем Бога, благословенного во веки, аминь" (Рим. 9, 5). Но очевидно, что заповеди Христовы не простираются на подробности доктрины... Определив краеугольные положения веры, заповеди Христовы основное внимание уделяют непосредственной, реальной и повседневной жизни... Церковь соборно не определила, на каком именно уровне непонимания догматических категорий Святой Дух отходит от человека». Вот в этом вопрос - чем определяются границы веры? Ещё раз процитирую текст доклада: «Церковь – это доктринальная абстракция? Или Церковь – это реальное общение Бога с людьми; и Бог, несмотря на то, что люди родились в неправославных странах, милует и жалеет их, внимает их молитвам, приобщает их к Себе в Таинствах? Не утверждает ли своими выкладками Хомяков, что Бог может действовать только так, как Ему предписывает отвлечённая метафизика?»
Всё же есть разница между верой, которая столь же необходима, как и дела, и метафизической абстракцией этой веры.
Что же касается "басен", то и я ровно о том же написал, о чём и Вы.
<span class="Apple-style-span" style="font-family: Arial, sans; font-size: 13px; "><div>Вот Ваши слова, дорогой отец Петр: "Да, в результате получается безупречная формулировка – две природы во Христе сочетаются неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно. Но цена за это торжество эллинистически-церковного философствования – половина Церкви, отошедшая от Православия вследствие непонимания эллинского склада мысли". </div><div>
</div><div>Итак, отцы Халкидона виноваты в том, что "половина Церкви отошла от Православия"? Или все же еретики отошли от правой веры (используя, кстати, "эллинистическое философствование"), а отцы на этом философском языке выразили библейское богословие? </div><div>
</div><div>Неправая вера как раз и мешает соединению с Богом. Хотя и знание догматов наизусть - не гарантия спасения. </div></span>
Много думал на эту тему. И с основными тезисами автора согласен. Смотрю на своих прихожан(в основном бабушки), и вижу, что почти никто не знает догматики и определений Соборов, но это не мешает являть некоторым из них настоящую христианскую жизнь. И слава Богу. Христос в апостолы взял простых людей. И они не посрамили его своей верой и жизнью. Христос там где любовь( в особенности любовь к врагам) и нефальшивое смирение, а там где Христос - там и Церковь. Где-то и митрополит Антоний Сурожский говорит, что мы поспешили с формулировкой догматов, ведь сколько разделений и часто по культурным причинам спровоцировали они. Что касается цитат из Писания о вере, то там под верой подразумевается не знание догматов и тонкостей богословия, а некая внутренняя сила человека. Мне кажется, что не эллинистическая
а экзистенциалистская философия более подходит к раскрытию феномена веры и для ее свидетельства
Спасибо о. Петр
Дорогой о. Адриан!
Я далёк от каких бы то ни было рассуждений в категории "вины". Отцы Халкидона, конечно же, нисколько "не виноваты" в отпадении половины Церкви. Отцы Халкидона - Вы совершенно правы - отвечали на вызов времени посредством того инструментария, которым владели. Но следствием этого явилось именно отпадение половины тогдашней Церкви. Это трагедия, проявление падшести мира, диавольские козни - но, конечно же, не "вина" отцов - также, как нет никакой вины в том, что мы общаемся с Вами на русском языке, а человек, не понимающий русского, нас не поймёт. Я в данном случае лишь констатирую факт; но от факта до суждения о чьей-то "вине" расстояние достаточно далёкое.
И про неправую веру с Вами соглашусь - несомненно, она препятствует соединению с Богом. Но мой вопрос в другом - где границы неправости? Пример: христианин "из простецов" II века, ничего не знавший о подробностях соединения двух природ во Христе, и армянский простолюдин Х века, искренне верующий во Христа, но также не знающий об этих подробностях - в принципиально разных положениях по отношению к спасению в силу формальных, их не касающихся вещей? или же в такой постановке вопроса абстракные определения могут быть отнесены на второй план?
Почтенный автор впадает как минимум в два перформативных противоречия: 1. используя намеченную Хомяковым (а вовсе не Львом Шестовым, который 1. опирался в своей критике рационализма именно на славянофильство (через Достоевского), 2. критиковал прежде всего, философский, а не богсловский рационализм) критику богословского рационализма он критикует богословский рационализм Хомякова; 2. занимает относительно Хомякова позицию судьи и судит его именно за то, что он занимал позицию судьи относительно западных христиан.
Таким образом: в текстах о. Петра мы встречаем укорение Хомякова в том, что в текстах Хомякова мы встречаем укорение западных христиан. Не заметно, чтобы о. Петр Хомякова любил, а раз так, то и экклезиология его оказывается укоримой в тех же грехах, что и экклезиология Хомякова.
Если же говорить серьезно: я не вижу, каким образом унижение одного мыслителя за счет другого может помочь в деле примирения христиан. Публицистичность не дает права на методологическую неточность, особенно там, где речь идет о достоинстве мыслителя.
вот пример. о. Петр пишет:
"Хомяков считает, что последствием изменения Символа веры
Западною Церковью явилось то, что «<em>церковная
жизнь кончилась для целой половины Церкви</em>; <em>вместо удалившегося Духа Божияго наступило царство
чисто-рационалистической логики»[7]</em>. Изменение Символа
– действительно серьёзное догматическое нарушение. И Хомяков делает вывод:
следствием догматического нарушения является удаление Духа Божьего. Но что это
значит? люди перестали веровать во Христа? призывать Его имя, что возможно не
иначе, как Духом Святым (1 Кор. 12, 3)? пресеклась любовь, добрые дела?
христиане перестали получать подкрепление этой любви к Богу и ближнему в Слове
Божьем и Таинствах? Реальность показывает: конечно, нет.... Но для подкрепления своих доводов Хомякову
не нужна практика, ему достаточно заранее заданных схематических положений".
Проблема логики рассуждения о. Петра в том, что фактически он изображает Хомякова слабоумным: в здравом уме человек игнорировать реальность до такой степени просто не может. Однако, если допустить, что Хомяков знал о том, что западные христиане не перестали веровать во Христа, любить и творить добрые дела и учитывал это в своих размышлениях, над смыслом приведенной цитаты придется думать. Он перестанет быть очевидным и простым. Цитату нельзя будет использовать в публицистических целях.
1. Я, между прочим, Хомякова очень люблю - как человека и как философа. Никакого "уничижения мыслителя" я не имел в виду. Мне очень близка здесь позиция Вл. Соловьёва, который мог отчаянно спорить и противиться взглядам своих оппонентов, сохраняя при этом к ним любовь и уважение. К сожалению, эта культура дискуссии в наше время совершенно немыслима.
2. Если по сути: наличествует ведь в европейском мышлении так наз. "бритва Оккама" - то есть не следует умножать сущности там, где это не требуется. Я взял текст Хомякова и прочитал то, что в нём написано. Думать над тем, что в нём НЕ написано, мне представляется излишней конспирологией. Вывод о слабоумии логикой не диктуется - здесь, на мой взгляд, всё проще: вещь вполне простая и естественная - конфессиональная ксенофобия. Сразу хочу отметить, что я не даю ни положительной, ни отрицательной оценки этому явлению, п.ч. здесь важен контекст раннего славянофильства, серьёзное рассмотрение которого выходит за публицистические рамки.
При этом, уважаемый г-н Антонов, мне было бы очень интересно выслушать Вашу версию этой тирады А.С.Хомякова.
Отец Пётр задаёт очень серьёзный вопрос: можно ли приравнивать к еретикам простецов, родившихся и воспитавшихся не по своей воле в еретических церквах? Само это положение вещей характеризуется им как "формальное" и "не касающееся" самих этих людей. Я не могу с этим согласиться.
Если человек ежедневно поглощает чудовищную дозу угарных газов, потому что родился и вырос в мегаполисе - можно сказать, что для него это формальность, никак его не касающаяся? Человек ничего не выбирал, его нельзя ни в чём обвинить, возможно, он хотел бы чего-то другого, - но тем не менее он реально дышит загрязнённым воздухом и разрушает свои лёгкие помимо своей воли.
Были ли виноваты эфесские христиане в том, что до прихода Павла "даже и не слыхали, есть ли Дух Святой" (Деян. 19. 2)? И был ли он на них до прихода Павла только лишь потому, что они Его не отвергали? Судя по действиям апостолам, возложившего на них руки, он был иного мнения.
Уважаемый о. Петр!
Очень интересная статья и главная ее идея. Но слишком уж разные фигуры выбраны для представления двух типов экклезиологии - "Иерусалимской" и "Афинской". Отсюда, как мне кажется, от немного искусственно заданной перспективы, проблема Хомяковских высказываний, немного смущаящая русского читателя.
1. Арндт - ученый богослов, пастор и пастырь. Его книга - обощение собственно его пастырской и, как можно было бы сказать, духовнической практики. Его тон, его сердечность, практичность, задача связать веру и жизнь - связаны во многом с этим. И, как кажется, это оказалось близко сердцу Тихона Задонского и lдругих. Хомяков же никогда не претендовал быть пастырем душ и т.п. Никогда не высказывал свои мнения как духовные советы и т.п. Как впрочем и богословом - не был и быть не мог.
2. На момент, когда Арндт писал свои труды, - яркие, полемические, критические антикатолические трактаты, гораздо превосходящие по тону язвительной критики приведенные высказывания Хомякова, уже были написаны предыдущим поколением. И все эти произведения первыми читателями Арндта уже читались, и не оспаривались.
3. А кем же был Хомяков? Русским дворянином, представителем русской служилой элиты, ответственным за национальную и культурную идентичность России, из тех кто воевал за ее границы, организовывал государство, хозяйственно-экономическое существование и культуру.
4. Резкий тон высказываний Хомякова о западных конфессиях, позволяет предположить, что искушение было реально и для него тоже. Вспоминается Гоголь, с его с католическими младенцами и прекрасными польскими паночками, сжигаемыми Тарасом Бульбой - фигура художественая и знаменательно намекающая на мучения сердца, влекомого европейской культурой, с одной стороны, и идеалом "истинной, правой" веры, с другой.
Этого "культурного" разрыва и напряжения не видно, как кажется, у Арндта, писашего во времена, когда протестантизм представлял собой молодую и уверенную в себе силу развития культурного и национального процесса в том числе.
5. Если уж споставлять Хомякова, то скорее с Честертоном, рыцарственным идеалистом, резким и художественныи полемистом и апологетом. А Арндта - с нашими пастырями 18 и 19 века, старцами и святителями-миссионерами, их экклезиологией.
"...в XIX
веке отношение к церковным сочинениям Хомякова было весьма осторожным."
Думаю, это говорит скорее в пользу Хомякова. Его в России не за конфессионализм боялись, а за своеобразный народный демократизм ("соборность"), не укладывающийся в рамки синодальной идеологии.
Что касается самого конфессионализма Х. - мне кажется, он напряженно искал язык, чтобы сказать об искажениях синодальной церковной системы. И не нашел ничего лучшего, чем построить модель идеального православия, от которого исторически ушло все прочее христианство. "Сравнить идеальное православие с реальным католичеством", как выразился по этоиму поводу Соловьев.
Но и то, что эмпирическое православие в России от него далеко ушло, в текстах Х. сквозит. И это не осталось незамеченным.
Но чтобы осознать недостатки хомяковского способа говорить, нужен был ХХ в.
Интересно, что Бердяев писал что-то вроде "в наше время Х. был бы либералом и демократом".
С Хомяковым, мне кажется, все чуть-чуть сложнее, чем может показаться из этого доклада. Во-первых, сам он по личному своему складу был человек явно "иерусалимского" типа - требование христианского ДЕЛАНИЯ сквозит во всех его трудах, да и жизнь его об этом свидетельствует. И поэзия, кстати тоже. Вспомните: "Подвиг есть и в сраженьи, подвиг есть и в борьбе - высший подвиг в терпеньи, в любви и мольбе" (А музыка-то, музыка Чайковского какова!...). Это практик, а вовсе не метафизик. В афинской составляющей христианства Хомяков был, скорее, слаб, и его общение с Пальмером это выявило в достаточной мере. Как только он столкнулся с серьезном оппонентом с хорошо продуманной аргументацией, "плавать" стал весьма прилично. Это, кстати, в свое время Лурье неплохо показал, хоть и не без перехлестов. Это первое.
Второе. Все экклезиологические рассуждения Хомякова не западными ли образцами вдохновлены? Эти рассуждения о любви, которой не может вне Церкви, не от бл. Августина ли? Не от св. Киприана ли убеждение, что все определяется принадлежностью к канонически жестко очерченным, извиняюсь за выражение, "структурам"?
Вообще говоря, Хомяков - это, конечно, котел еще тот. Крутейшим образом тут замешаны древнее латинское богословие, собственно "славянофильство" в узком смысле слова, мечтания о древней Руси, влияние немецкого идеализма. От такого варева немудрено, что голова начинает кружиться.
А человек он был очень, очень хороший, искреннейший христианин - настоящий "иерусалимлянин".
[...]
Какова же экклезиология Иоганна Арндта? [...] И далее – ключевая фраза для Арндта: «кто проповедует учение Христово, а не являет Его жизнь, тот проповедует Христа только несовершенно. Воистину, кто не следует Христу в жизни, тот не следует Ему и в учении»[21]. Как видим, этот взгляд совершенно обратен хомяковскому.
...для подкрепления своих доводов Хомякову не нужна практика, ему достаточно заранее заданных схематических положений."
Как всегда забавно читать о. Петра как яркого представителя (как бы лучше выразиться) эмоционально-зависимого богословия. А вот что говорит о Хомякове к примеру Хоружий, ну и в догонку Бердяев, Флоровский...:
"Мысль философа должна выражать его жизненный мир, Lebenswelt. Будь это условие единственным, что требуется от философии, - русские философы всегда были бы в ней в числе виднейших фигур, а Хомяков был бы меж ними из самых первых. Мы не раз уже отмечали прямое и тесное соответствие, цельное единство его мысли и его жизни."
[...]
Чтобы правильно оценить подход Хомякова к инославию, надо увидеть место и функцию данной темы в общей логике его мысли. На новом этапе эта мысль вовсе не покидает своей базовой парадигмы - оппозиции двух принципов устроения сущего и бытия, "Жизни" и "Мертвенности", как положительного и отрицательного полюсов; но оба полюса получают новое воплощение. Положительный полюс раскрывается теперь как Соборность (Соборное Единство) и Церковь, причем последняя, в согласии с каноническою позицией православия, отождествляется с Православною Церковью: "Церковь называется Православною или Восточною или Греко-Российскою". Соответственно, противный полюс воплощается в "ином православию" - в инославии, сохраняя при этом свой прежний смысл (начала Мертвенности, обратного Жизни) и прежнюю роль (методологического оппонента, чрез критику которого совершается раскрытие положительного начала). Отсюда понятны резкость критики Хомякова и то странное обстоятельство, что в этой критике он всего настойчивей утверждает именно мертвенность, отсутствие жизни в Западном христианстве - хотя на практике активная жизнь последнего, и в католичестве, и в протестантстве, явно не уступала православию, а в полномерности, развитости всех сторон, измерений церковной жизни заведомо превосходила его. Философ не может отрицать наглядной реальности, но он толкует ее нужным образом, объявляя наглядное "кажущимся" и находя, что в Восточном христианстве "жизнь действительная при кажущемся омертвении", тогда как в Западном "смерть действительная при кажущейся жизненности". И по законам риторики, сомнительность тезиса заставляет утверждать его еще настойчивее и резче.
[...]
Возвращаясь же к положительному полюсу, соборному единству Церкви, мы замечаем, что противопоставление инославию все же играет в его раскрытии лишь подсобную роль. Главное содержание понятия, его наиболее существенные свойства выясняются не из противопоставлений и отличений, а из свидетельств опыта. Соборность - опытный концепт, и то, что мы называем "учением Хомякова о соборности", есть, главною и важнейшей частью, не построенная теория, а изложенный опыт. Как мы подчеркивали, мысль Хомякова всегда носит не отвлеченно-спекулятивный, а конкретно-опытный характер; однако сам опыт человека меняется, созревая и углубляясь. И если прежде для философа стоял в центре опыт родовой и социальный, то на позднем, богословском этапе достигают выражения и получают первенство иные, самые глубинные опытные пласты: личный опыт православной церковности.
Выше, в самом начале, мы уже говорили о религиозности Хомякова, ее общем типе. Свидетельства на этот счет отнюдь не обширны: хотя религиозный опыт был всегда стержнем его жизни и личности, философ оставлял его сокровенным, не выносимым на поверхность (напомним приводившееся уже: "Молился он много и усердно, но старался этого не показывать и даже это скрывать"). Однако немногое известное выразительно. Оно, прежде всего, говорит о высокой и постоянной напряженности религиозной жизни. Так рассказывает Самарин, который, ночуя по случаю в одной комнате с Хомяковым и под утро проснувшись, стал невольным свидетелем его молитвы: "Он стоял на коленях перед походной своей иконой, руки были сложены крестом на подушке стула. Голова покоилась на руках. До слуха моего доходили сдержанные рыдания... от человека, всюду его сопровождавшего, я слышал, что это повторялось почти каждую ночь" . Другой подобный рассказ дошел... от разбойников, желавших ограбить его усадьбу. Будучи пойманными поздней, они сообщили, что наметивши ограбление, они не исполнили, однако, своего плана: им помешало, что в одной из комнат усадьбы не гас свет и, как могли они видеть, до утра неусыпно молился барин. Но стоит отметить, что эта горячая молитвенность не принимает специфически мистических или аскетических форм, и философ не вступает на путь духовной практики исихастского типа; в его текстах даже можно найти свидетельства скептического и неодобрительного отношенья к ней. Насколько известно, он не включился в завязанную Киреевскими активную, тесную связь с Оптиною Пустынью, знаменитым центром исихастской традиции. Это многозначительно, ибо исихазм - школа не совместной, общежительной, а уединенной духовной жизни. У Хомякова же лейтмотивом, определяющею чертой его религиозности служило не столько личное, индивидуальное устремление к Богу и общение с Ним, сколько именно - единение в вере, общая, сверхиндивидуальная жизнь, обретаемая в разделяемой обращенности к Богу; или, говоря коротко, - Церковь. Именно Церковь, а не перипетии собственного индивидуального духовного пути - средоточие религиозного опыта Хомякова, и его экклезиология соборности - прямое выражение этого опыта. Все исследователи согласно видят в этой особенности ключ к его богословию. "Хомяков жил в Церкви": к такой формуле приходит Юрий Самарин, подыскивая, как передать жизненный нерв его творчества и личности. "Хомяков подошел к существу Церкви изнутри, а не извне... в его богословии выразился живой опыт Православного Востока" , - не мог не заметить и Бердяев, хоть сам был далек от этого живого опыта. Но всего глубже и точней сказал о богословском способе Хомякова другой православный экклезиолог, о. Георгий Флоровский: "Хомяков исходит из внутреннего опыта Церкви... Он сознательно не доказывает и не определяет, -- он свидетельствует и описывает. В этом и сила его. Как очевидец, он описывает реальность Церкви, как она открывается изнутри, чрез опыт жизни в ней. Богословие Хомякова имеет достоинство и характер свидетельства" .
С.Хоружий. Алексей Хомяков и его дело.
Константин Антонов, Россия, Москва
"Проблема логики рассуждения о. Петра в том, что фактически он изображает Хомякова слабоумным: в здравом уме человек игнорировать реальность до такой степени просто не может. Однако, если допустить, что Хомяков знал о том, что западные христиане не перестали веровать во Христа, любить и творить добрые дела и учитывал это в своих размышлениях, над смыслом приведенной цитаты придется думать. Он перестанет быть очевидным и простым. Цитату нельзя будет использовать в публицистических целях."
Очень хорошо сказано. Если же смотреть шире, то проблема мысли отца Петра в устойчивом вкусе к поверхностному критиканству, от раза к разу все более убеждаюсь, что как автор он смог лишь успешно освоить приличный литературный стиль, а честность богословской мысли не поднимается выше студенческого уровня, что довольно странно наблюдать при в общем-то хорошей начитанности и продолжительном искреннем вкусе к богословию.
Уважаемый Дмитрий, уважаемый Константин Антонов! Из Ваших комментариев похоже, что Вам известно, почему Хомяков, хорошо зная, что западные христиане веруют во Христа и живут христианской жизнью, полагал, что они "мертвы". Не могли бы Вы все же раскрыть этот "непростой и не очевидный" секрет?
Кажется, с этой статьей о. Петра происходит то же, что и с предыдущей. Комментаторы (за исключением о. Максима Антоненко и о. Георгия) говорят о чем угодно: о Хомякове, о том, что о. Петр неудачно выбрал примеры, о склонности о. Петра к "поверхностному критиканству" - только не о том вопросе, которому посвящена статья: действительно ли изменение католиками и протестантами догматических формулировок лишило их жизни во Христе?
<font class="Apple-style-span" face="'Times New Roman', serif"><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman'; "><span style="font-size: 12pt; font-family: 'Times New Roman', serif; ">о. Петр, на самом деле все намного проще. </span></span><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman'; "><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman', serif; font-size: 16px; ">И не стоило бы приводить в примеры Хомякова и Арндта. </span></span><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman'; "><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman', serif; font-size: 16px; ">А надо бы просто советовать всем читать не переставая Новый Завет и писания святых отцов. Новый Завет на все 100% говорит о жизни во Христе, а святые отцы говорили об этом благодатию Божией на 99% (условно, конечно, и для гиперболы). Один процент в их</span></span><div style="font-family: 'Times New Roman'; "><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman', serif; font-size: 16px; ">писаниях отводится догматическим вопросам. И то, этот процент занимают те отцы, которых Господь призвал на защиту Православной Веры. </span><span class="Apple-style-span" style="font-family: 'Times New Roman', serif; font-size: 16px; ">Я, например, однажды это понял. Слава Богу! И теперь стараюсь, чтобы это поняли и другие…<span> </span>http://grgy.livejournal.com/</span></div></font>
Мне кажется, значение этой работы гораздо шире рамок публицистики. Ведь православное богословие "от Хомякова" имело многих предшественников и последователей в 20 веке- достаточно вспомнить священномуч.Иллариона и идеологов Зарубежной Церкви. Этот соблазн православного большевизма продолжает отвлекать много религиозно одарённой молодёжи на борьбу с ветряными мельницами и сегодня, укрепляя позиции определённого типа благочестия. Поэтому попытка понять причины, заставлявшие Алексея Степановича в стиле советского агитпропа отрицать очевидные вещи имеет и немалое академическое значение (хорошо дополняет бердяевские "Истоки и смысл русского коммунизма", например) и глубокий богословский смысл. Спасибо за статью об истинном христианстве и думаю, самому Алексею Степановичу было бы очень интересно услышать подобную критику при жизни.
<SPAN style="FONT-FAMILY: Arial; COLOR: black; FONT-SIZE: 10pt">"Да, в результате получается безупречная формулировка – две природы во Христе сочетаются неслитно, неизменно, нераздельно и неразлучно. Но цена за это торжество эллинистически-церковного философствования – половина Церкви, отошедшая от Православия вследствие непонимания эллинского склада мысли".</SPAN><?xml:namespace prefix = o ns = "urn:schemas-microsoft-com:office:office" /><o:p></o:p>
<FONT face="Times New Roman">По такой логике выходит, что и Христос «поторопился», разделив людей на верующих в Него как в Бога <SPAN style="mso-spacerun: yes"> </SPAN>и не верующих, более того, разделив детей и родителей, став камнем преткновения и камнем соблазна для многих и многих, и даже сказавший, что не верующий в Него осужден.
</FONT><FONT face="Times New Roman">Ведь не секрет, что добрые дела может творить и безбожник, и наверное сам сатана.<o:p></o:p></FONT>
<FONT face="Times New Roman">Догматы – предельно конкретны, хотя скорее созерцаются, нежели разумеваются. А вот рассуждения о том, насколько глубоко жил во Христе армянский простолюдин 9 в., или что католики в 19 в. «порой» жили праведнее православных – супер абстрактны, если не сказать резче.<o:p></o:p></FONT>
</SPAN>