Опубликовано: 27 ноября 2012
Нынешний год памяти Николая Васильевича Гоголя (1809 - 1852) – значимая дата для русского мира. Непреходящими остаются православные пасхальные идеи христианского писателя о духовном возрождении России, воскрешении «мёртвых душ».
Гоголь остро ощущал свою нерасторжимую связь с Родиной, предчувствовал заповеданную ему высокую миссию. Он благословил русскую литературу на служение идеалам добра, красоты и правды. Все отечественные писатели, по известному выражению, вышли из гоголевской «Шинели», но никто из них не решился сказать подобно Гоголю: «Русь! Чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем всё, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?..»[1] (здесь и далее выделено мной. – А.Н.-С.)
Он был воодушевлён идеей патриотического и гражданского служения: «Назначение человека – служить, – повторял автор «Ревизора» и «Мёртвых душ». – И вся наша жизнь есть служба». «Писатель, если только он одарён творческою силою создавать собственные образы, воспитайся прежде всего как человек и гражданин земли своей…»
Гоголевское творчество носит учительную направленность, звучит как художественно-публицистическая проповедь. Пророческие предвидения об общественно-духовном кризисе и путях выхода из него стали нравственным ориентиром не только для следующего поколения русских классиков, но и проливают свет на эпоху сегодняшнюю, звучат на удивление современно: «Я почувствовал презренную слабость моего характера, моё подлое равнодушие, бессилие любви моей, а потому и услышал болезненный упрёк себе во всём, что ни есть в России. Но высшая сила меня подняла: проступков нет неисправимых, и те пустынные пространства, нанесшие тоску мне на душу, меня восторгли великим простором своего пространства, широким поприщем для дел. От души было произнесено это обращение к России: «В тебе ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться ему?..» В России теперь на каждом шагу можно сделаться богатырём. Всякое звание и место требуют богатырства. Каждый из нас опозорил до того святыню своего звания и места (все места святы), что нужно богатырских сил, чтобы вознести их на законную высоту» (XIV, 291 – 292).
Важно, чтобы мы всей душой осознали свою причастность всеобщему делу возрождения России, усовершенствования жизни, а для этого – учит Гоголь – необходимо осуществление простого правила, чтобы каждый честно выполнял своё дело на своём месте: «Пусть каждый возьмёт в руки по метле! И вымели бы всю улицу» (IV, 22). Эти строки из «Ревизора» неоднократно цитировал Н.С. Лесков, и нам не мешает вспоминать их чаще.
В «апокрифическом рассказе о Гоголе» «Путимец» Лесков вложил в уста героя рассказа – молодого Гоголя – заветную мысль о способности русских людей к быстрому нравственному возрождению: «а мне всё-таки то дорого, что им всё дурное в себе преодолеть и исправить ничего не стоит; мне любо и дорого, что они как умственно, так и нравственно могут возрастать столь быстро, как никто иной на свете я ценю, я очень ценю! Я люблю, кто способен на такие святые порывы, и скорблю о тех, кто их не ценит и не любит!» [2]
Велико было внимание Гоголя к тайнам бытия, разделённого на уделы света и мрака. Борьба с чёртом, с силами зла – постоянная гоголевская тема. Писатель ощущал действенность этих сил и призывал не бояться их, не поддаваться, противостоять им. В письме к С.Т. Аксакову 16 мая 1844 года Гоголь предлагал использовать в борьбе с «нашим общим приятелем» простое, но радикальное средство в духе кузнеца Вакулы, отхлеставшего напоследок чёрта хворостиной, в повести «Ночь перед Рождеством»: «Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем. Он – точно мелкий чиновник, забравшийся в город будто бы на следствие. Пыль запустит всем, распечёт, раскричится. Стоит только немножко струсить и податься назад – тут-то он и пойдёт храбриться. А как только наступишь на него, он и хвост подожмёт. Мы сами делаем из него великана, а на самом деле он чёрт знает что. Пословица не бывает даром, а пословица говорит: “Хвалился чёрт всем миром овладеть, а Бог ему и над свиньёй не дал власти”» (XII, 299 – 302). Мысль о бессилии нечистой силы перед лицом твёрдого духом и стойкого в вере человека – одна из любимых у Гоголя – восходит к древнерусской житийной традиции. В «Повести временных лет» говорится: «Бог один знает помышления человеческие. Бесы же не знают ничего, ибо немощны они и скверны видом»[3].
В то же время посрамление и одоление чёрта даётся совсем не просто, что и показывает Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Так, кузнец Вакула – религиозный художник – изобразил («намалевал») на стене храма побеждённого им беса. Высмеять зло, выставить его напоказ в комическом и уродливом виде – значит почти победить его. Однако в финале повести есть намёк на несмягчаемую силу чертовщины. В образе плачущего ребёнка воплощается тема страха перед нечистью. При виде изображения чёрта в аду дитя, «удерживая слезёнки, косилось на картину и жалось к груди матери». Гоголь даёт понять, что демонические силы можно унизить, высмеять, спародировать, но, чтобы окончательно победить «врага рода человеческого», нужны радикальные средства иного порядка - противоположно направленная, высшая Божья сила.
Писатель обращался к исследованию глубин человеческой природы. В его произведениях – не просто помещики и чиновники; это типы общенационального и общечеловеческого масштаба – сродни героям Гомера и Шекспира. Русский классик формулирует законы национальной жизни и целого мира. Вот один из его выводов: «Чем знатнее, чем выше класс, тем он глупее. Это вечная истина!»
Болея душой за судьбу России, Гоголь, согласно его глубоко лирическому, одухотворённому признанию, дерзнул «вызвать наружу всё, что ежеминутно перед очами и чего не зрят равнодушные очи, – всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога». Для этого «много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести её в перл создания». Эти творческие жемчужины – несомненно, из духовной, Божественной сокровищницы Творца.
Основное свойство классики – быть современной во все времена. Так же, как и Новый Завет, в каждое мгновенье и для каждого остаётся новым, каждый раз заново обновляя и возрождая человека.
Гениальные гоголевские типы оживают и воплощаются постоянно. В.Г. Белинский справедливо размышлял: «Каждый из нас, какой бы он ни был хороший человек, если вникнет в себя с тем беспристрастием, с каким вникает в других, – то непременно найдёт в себе, в большей или меньшей степени многие из элементов многих героев Гоголя». Именно – «каждый из нас». «Не все ли мы после юности, так или иначе, ведём одну из жизней гоголевских героев? - риторически вопрошал А.И. Герцен. – Один остаётся при маниловской тупой мечтательности, другой буйствует a la Nosdreff, третий – Плюшкин и проч.».
Путешествуя в пространстве и во времени, приспосабливаясь к нему, гоголевские персонажи по-прежнему вполне узнаваемы и в нынешней жизни – продолжают оставаться жидоморами-чичиковыми, собакевичами, «дубинноголовыми» коробочками, петрушками, селифанами, «кувшинными рылами», ляпкиными-тяпкиными, городничими, держимордами и др. В современной чиновничьей среде, как в гоголевских «Мёртвых душах», по-прежнему «мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы» (VI, 97).
Хлестаков в «Ревизоре» – это уже не просто нарицательный тип, а всепроникающее явление. «Этот пустой человек и ничтожный характер заключает в себе собрание многих тех качеств, которые водятся и не за ничтожными людьми, – объяснял Гоголь в своём «Предуведомлении для тех, которые хотели бы сыграть как следует “Ревизора”» – Редко кто им не будет хоть раз в жизни». Не случайно Хлестаков кричит оцепеневшим от подобострастного ужаса чиновникам: «Я везде, везде!».
Открыв всеобъемлющую фантасмагорию хлестаковщины, Гоголь приходил к суду и над самим собой. Относительно своей книги «Выбранные места из переписки с друзьями» (1846) он писал В.А. Жуковскому: «Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в неё… Право, во мне есть что-то хлестаковское». В апреле 1847 года в письме к А.О. Россет писатель каялся: «Я должен Вам признаться, что доныне горю от стыда, вспоминая, как заносчиво выразился во многих местах, почти а la Хлестаков». И в то же время Гоголь признавался: «Я не любил никогда моих дурных качеств… взявши дурное свойство моё, я преследовал его в другом званье и на другом поприще, старался себе изобразить его как смертельного врага…»
Мысль о Божественной сущности слова была основополагающей для Гоголя. Писатель обострённо ощущал священную сущность слова: «чувствовал чутьём всей души моей, что оно должно быть свято » [4]. Это привёло его к основным убеждениям: «Опасно шутить писателю со словом» (6, 188); «Чем истины выше, тем нужно быть осторожнее с ними»; «Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку» (6, 187). Эти афористически выраженные христианские писательские убеждения определили смысл главы IV «О том, что такое слово» «Выбранных мест из переписки с друзьями» и пафос этой книги в целом: «Слово гнило да не исходит из уст ваших! Если это следует применить ко всем нам без изъятия, то во сколько крат более оно должно быть применено к тем, у которых поприще - слово и которым определено говорить о прекрасном и возвышенном. Беда, если о предметах святых и возвышенных станет раздаваться гнилое слово; пусть уже лучше раздаётся гнилое слово о гнилых предметах» (6, 188).
Как никогда актуальны гоголевские мысли об особой ответственности всех, кто наделён этим Божественным даром: со словом надо обращаться трепетно, бесконечно бережно, честно.
Незадолго до смерти – после посещения Оптиной Пустыни – писатель изменился и внешне, и внутренне. По свидетельству А.К. Толстого, Гоголь «был очень скуп на слова, и всё, что ни говорил, говорил как человек, у которого неотступно пребывала в голове мысль, что “с словом надо обращаться честно”… По его собственному признанию, он стал “умнее” и испытывал раскаяние за “гнилые слова”, срывавшиеся с уст его и выходившие из-под пера под влиянием “дымного надмения человеческой гордости” – желания пощеголять красным словцом.
Монах Оптиной Пустыни отец Порфирий, с которым был дружен Гоголь, в письме убеждал его: «Пишите, пишите и пишите для пользы соотечественников, для славы России и не уподобляйтесь оному ленивому рабу, скрывшему свой талант, оставивши его без приобретения, да не услышите в себе гласа: “ленивый и лукавый раб”» [5].
Писатель много молился, виня и себя самого в духовном несовершенстве. «Помолюсь, да укрепится душа и соберутся силы, и с Богом за дело» (7, 324), – писал он накануне паломнической поездки по святым местам.
Учиняя строжайший суд над самим собой, предъявляя себе высочайшие духовно-нравственные требования, писатель являлся поистине титанической и трагической личностью и готов был пройти своим многотрудным путём до конца.
После его смерти И.С. Тургенев писал И.С. Аксакову 3 марта 1852 года: «... Скажу вам без преувеличения: с тех пор, как я себя помню, ничего не произвело на меня такого впечатления, как смерть Гоголя... Эта страшная смерть – историческое событие, понятное не сразу: это тайна, тяжёлая, грозная тайна – надо стараться её разгадать, но ничего отрадного не найдёт в ней тот, кто её разгадает... все мы в этом согласны. Трагическая судьба России отражается на тех из русских, кои ближе других стоят к её недрам, – ни одному человеку, самому сильному духу не выдержать в себе борьбу целого народа, и Гоголь погиб!» [6]
Главное – он сумел пробудить в нас «сознание о нас самих». По справедливому суждению Н.Г. Чернышевского, Гоголь «сказал нам, кто мы таковы, чего недостаёт нам, к чему должны стремиться, чего гнушаться и что любить».
В предсмертных записях Гоголь оставил «пасхальный» завет воскрешения «мёртвых душ»: «Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк прелазай иначе есть тать и разбойник»[7].
Полная ожиданий и надежд Россия и сегодня всё так же обращается к своему великому сыну в поисках правды о себе самой. И недалеко уже то время, которое виделось Гоголю, «когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облечённой в святый ужас и блистанье главы и почуют в смущённом трепете величавый гром других речей…»
Комментарии (2)
/ ВМЕСТО КОММЕНТАРИЯ - В ДОПОЛНЕНИЕ К ТЕМЕ/
Увы, о неизменной современности Гоголя
С.Ф. Шарапов в свое время так объяснил свое обращение к творчеству Гоголя в посвященной ему статье: «…Мне хотелось попытаться сличить тогдашнюю, «Гоголевскую», Россию, поскольку она отразилась в его произведениях, с нашею современною Россиею, посмотреть, чего прибыло, чего убыло, и что дали эти 60-75 лет, которые отделяют нас от царства Маниловых, Чичиковых, Собакевичей, Сквозников-Дмухановских, Земляник и Хлестаковых.
Сличение это тем более любопытно, что Гоголь застал Россию в один из редких и интереснейших ее исторических моментов – полной консолидации старого общественного уклада, основанного на крепостном праве, уклада, казалось, незыблемого в своих основаниях. Все было до такой степени на месте, так прочно привинчено к своему фундаменту, что даже самая мысль о каких либо переменах была достоянием лишь очень ограниченных кружков» (Шарапов С.Ф. Ухабы // Сочинения С. Шарапова. Т. 5. Вып 16.Типо-литогр. А.В. Васильева и К°, 1902).
Подобное же «сличение» я хочу продолжить сегодня.
При этом, прежде всего, необходимо подчеркнуть: Гоголь для России – вне времени и пространства; строки его точно так же подходят и к нашей эпохе, характерной отнюдь не давней-предавней «полной консолидацией», а напротив – современным полным развалом «общественного уклада»… А Гоголь, увы, всё равно современен!
Вот хотя бы несколько примеров.
В своей книге «Контрреволюция духа. Святая Русь и возрождение России (церковно-политические очерки)» я в свое время цитировал Гоголя при оценке нашего сегодняшнего общественного состояния, утверждая, что еще полтора века назад он озвучил (во втором томе «Мертвых душ») поистине пылавшие в его душе слова призыва к русскому человеку – о спасении уже тогда начинавшей, как он пророчески видел, погибать России.
Но, увы, и сегодня слова эти продолжают оставаться настолько приложимыми к нашему нынешнему положению (как будто сказаны не в середине позапрошлого столетия, а всего лишь час назад), что их стоит, пожалуй, напомнить и здесь. В монологе одного из персонажей его «поэмы» – патриота, генерал-губернатора – великий писатель дает два совета для выхода из создавшегося у нас фактически уже тогда критического положения: один – порядка духовного, с призывом к возрождению в нас нравственного чувства, второй – характера сугубо политического.
Вот первый из них – сложившийся на фоне повсеместно укорененной у нас, как он пишет, «неправды»: «…Бесчестное дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и не рождены быть бесчестными. Знаю, что уже даже невозможно многим идти противу всеобщего теченья. Но я теперь должен, как в решительную и священную минуту, когда приходится спасать свое отечество… я должен сделать клич, хотя к тем, у которых еще есть в груди Русское сердце и понятно сколько-нибудь слово благородство… Дело в том, что пришло нам [время] спасать нашу землю; что гибнет уже земля наша не от нашествия двадцати иноплеменных языков, а от нас самих; что уже, мимо законного управленья, образовалось другое правленье, гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия, всё оценено и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель, хотя бы он был мудрее всех законодателей и правителей, не в силах поправить зла, как ни ограничивай от действия дурных чиновников приставлением в надзиратели к ним других чиновников. Всё будет безуспешно, покуда не почувствует из нас всяк, что он так же, как в эпоху восстания народов вооружался, должен восстать так против неправды. Как Русский, как связанный с вами единокровным родством, я теперь обращаюсь к вам. Я обращаюсь к тем из вас, кто имеет понятие какое-нибудь о том, чтo такое благородство мыслей. Я приглашаю вспомнить долг, который на всяком месте предстоит человеку» (Гоголь Н.В. Мертвые души. Том второй, в исправленном виде // Сочинения и письма Н.В. Гоголя. Т. 4. СПб., 1857. С. 532-534).
И помимо этого совета – немедленно повернуться к остаткам в нас нравственного чувства, к осознанию своего гражданского долга перед погибающим ныне Отечеством, Гоголь дает нам еще один – вполне государственно-практического свойства: как наиболее решительно начать искоренение в России всяческой «неправды».
Об этом тот же гоголевский генерал-губернатор, упоминая о некоем «всем известном» «деле» – как символе разрушения самой России (фактически – о революционном движении), говорит так: «У нас завязалось дело очень соблазнительное… Дело это повело за собою открытие и других, не менее бесчестных дел… я намерен это следить не формальным следованьем по бумагам, а военным быстрым судом, как в военное время… В таком случае, когда нет возможности произвести это гражданским образом, когда горят шкафы с бумагами и наконец излишеством лживых посторонних показаний и ложными доносами стараются затемнить и без того довольно темное дело, – я полагаю военный суд единственным средством…» (Там же. С. 531-532.).
Однако слишком долго обычно едет наша государственная «улита», и только через полвека разумным советом нашего классика решил впервые воспользоваться не менее великий гражданин России, но уже политик, – П. Столыпин, когда, впрочем, было уже довольно поздно. И, связывая предыдущее цитирование с контекстом одной из глав моей книги, где я говорю о необходимости установления у нас в дальнейшем национальной, подлинно народной диктатуры для спасения нашей страны, в завершение ставлю здесь перед читателями следующий вопрос: так не пора ли внять наконец и нам – хотя бы через полтора столетия – этим добрым советам мудрого писателя-христианина?
…А как созвучны гоголевские характеристики госчиновников того времени в «Мертвых душах» – образам и внутренней сути нынешних!
Вспомним обеденный диалог Собакевича с Чичиковым:
« – Мы об вас вспоминали у председателя палаты, у Ивана Григорьевича, – сказал наконец Чичиков… Очень приятно провели там время.
– Да, я не был тогда у председателя, – отвечал Собакевич.
– А прекрасный человек!
– Кто такой? – сказал Собакевич, глядя на угол печи.
– Председатель.
– Ну, может быть, это вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, поправившись, продолжал:
– Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!
– Губернатор превосходный человек?
– Да, не правда ли?
– Первый разбойник в мире!
– Как, губернатор разбойник? – сказал Чичиков и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. – Признаюсь, этого я бы никак не подумал, – продолжал он. – Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. – Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
– И лицо разбойничье! – сказал Собакевич. – Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу – зарежет, за копейку зарежет! Он да еще вице-губернатор – это Гога и Магога!
«Нет, он с ними не в ладах, – подумал про себя Чичиков. – А вот заговорю я с ним о полицеймейстере: он, кажется, друг его».
– Впрочем, что до меня, – сказал он, – мне, признаюсь, более всех нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.
– Мошенник! – сказал Собакевич очень хладнокровно, – продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья…» (Там же).
Показательно, что вообще использование гоголевского шедевра в качестве критического аппарата русской общественной мысли – в приложении к российской жизни – достаточно активно происходило постоянно.
Так, например, в одном из писем 1918 года известный философ и эссеист В. Розанов, подводя итог деятельности предреволюционной Государственной Думы, упоминал именно это творение Гоголя: «…Государственная Дума промотала всё, что князья Киевские, цари Московские и императоры Петербургские, а также сослуживцы их доблестные, накапливали и скопили в тысячу лет.
Ах, так вот где закопаны были «Мертвые души». А их всё искали…
– Зрелище Руси окончено. – «Пора одевать шубы и возвращаться домой».
Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось.
Россия пуста. Боже, Россия пуста.
Продали, продали, продали. Государственная Дума продала народность, продала веру, продала земли, продала работу. Продала, как бы Россия была ее крепостною рабою. Она вообще продала всё, что у нее купили. И что поразительно, она нисколько себя не считает виновною, и «кающегося дворянина в ней нет». Она и до сих пор считает себя совершенно правою и вполне невинною» (Из письма В.В. Розанова Э. Голлербаху от 26 августа 1918 г.).
Что ж – почти явные параллели напрашиваются сами собою, когда смотришь на преимущественно (и даже не слишком скрываемые) лоббистски-шкурные «труды и дни» Думы «эрэфовской», сегодняшней…
И Розанов был не единственным, прилагавшим гоголевские образы к российской жизни начала прошлого века – о них упоминал и философ Н. Бердяев, оценивавший первые итоги большевицкого правления так: «…Гоголь видел в России звериные морды и потом каялся в этом. Ныне гоголевские морды торжествуют…» (Бердяев Н.А. Гибель русских иллюзий. Духовные основы русской революции // Собрание сочинений. Т. 4. Париж, 1990. С. 120-121).
Он же использует для характеристики страны в послереволюционные годы образы не только из «Мертвых душ», но и из «Ревизора»:
«Нет уже самодержавия, а русская тьма и русское зло остались… Взятка расцвела еще больше, чем когда-либо. Происходит грандиозная нажива на революции. Сцены из Гоголя разыгрываются на каждом шагу в революционной России… Нет уже самодержавия, а Россия по-прежнему полна мертвыми душами, по-прежнему происходит торг ими… Революционный Хлестаков является в новом костюме и иначе себя именует. Но сущность остается той же. Тридцать пять тысяч курьеров могут быть представителями «совета рабочих и солдатских депутатов». Но это не меняет дела. В основе лежит старая русская ложь и обман, увиденные Гоголем… Личина подменяет личность. Повсюду маски и двойники, гримасы и клочья человека. Изолгание бытия правит революцией… на лжи можно построить самые смелые революции» (Бердяев Н.А. Духи русской революции // Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1990. С. 60-62).
Но и не к нашему ли точно так же времени (и не к «революции» ли начала 1990-х) относятся все эти сетования Бердяева на гоголевские «хари и морды»?
Столько лет прошло со времени написания этих строк, столько гроз пронеслось над Россией, а ведь, кажется, они выговорены только сегодня. И нередко – те же вокруг личины: посмотрите на значительную часть этого правительства, посмотрите на большинство этих депутатов…
И – как и прежде – ничего для возрождения и укрепления страны толком (именно не «вообще», а толком) не делается!
И повсюду – всё та же трагическая «гоголевость» несчастной нашей российской жизни…
"Гоголь остро ощущал свою нерасторжимую связь с Родиной, предчувствовал заповеданную ему высокую миссию"
Особенно остро эту связь он ощущал, видимо, в Италии, в которой провёл 10 из 42 лет жизни.
Несчастный гений, запуганный о. Матфеем (канонический казус: как мог священник из Ржева исповедовать человека в другой (Московской!) епархии и требовать от него, например, отречься от Пушкина?!). А всего через год после смерти удостоился сожжения своих книг в Троицкой духовной семинарии, о чём и поведал Герцен (Колокол, 1863. М., 1963, вып. 6, л. 161, с. 1329; / Науч. ред. д.и.н., проф., А. И. Клибанов. — М., 1989. — С. 481—482), Теперь, конечно, можно и воздвигнуть гробницу над убитым пророком...