Публицистика

Болонский процесс: разрушение или созидание? Ответ на статью Тараса Борозенца

Опубликовано: 20 декабря 2010

Автор

Бурега Владимир Викторович

Кандидат исторических наук, Кандидат богословия, доцент

Аннотация. Портал «Богослов.Ru» предлагает вниманию читателей статью проректора Киевской духовной академии по научно-богословской работе Буреги В.В., посвященную осмыслению Болонского процесса и возможности продуктивного использования его принципов в образовательной системе Русской Православной Церкви.

Опубликованная на сайте «Религия в Украине» статья уважаемого коллеги Т. А. Борозенца «Болонская антисистема, или Несвоевременные размышления против течения» посвящена современному этапу реформы духовного образования в России и в Украине. В своей статье автор называет поставленную Патриархом Кириллом стратегическую задачу интеграции духовных школ Русской Православной Церкви в Болонский процесс «затеей», которая может привести к разрушительным последствиям. Болонский процесс Т. А. Борозенец презрительно именует «болванской ситстемой», а перспективу интеграции в этот процесс называет «оболониванием» системы церковного образования. Сказанного достаточно, чтобы понять всецело отрицательное отношение автора и к Болонскому процессу как таковому, и к перспективе вхождения в него наших духовных школ.

Система или процесс?

Т. А. Борозенец с завидным постоянством употребляет словосочетание «Болонская система». Это первая и важнейшая его методологическая ошибка. Никакой «Болонской системы» не существует. Хотя уважаемый коллега и ссылается на программные документы Болонского процесса («Magna Charta Universitatum», Сорбонская декларация и Совместное заявление европейских Министров образования «Европейское пространство высшего образования»), все же при чтении его статьи складывается впечатление, что главное содержание этих текстов осталось им незамеченным.

Появление перечисленных документов было обусловлено проблемой, ясно обозначившейся в ходе создания Европейского Союза как пространства свободной межгосударственной миграции граждан. В преамбуле к «Magna Charta Universitatum» (Болонья, 1988) достаточно ясно сказано, что главной причиной ее подписания является грядущее упразднение границ между странами Европы. Именно эта перспектива и заставила ректоров европейских университетов задуматься над тем, как будут жить их учебные заведения в новых условиях.

Таким образом, Болонский процесс изначально был инициирован вовсе не главами государств (и уж тем более не загадочной «мировой политической сверхэлитой», как подозревает Т. А. Борозенец), да и вообще не политиками, а ректорами университетов. Потому уже в «Magna Charta Universitatum» довольно четко оговорена необходимость сохранять в новых условиях традиционную университетскую автономию. Инициаторы процесса сразу же подчеркнули, что университет это «автономный институт, который критически осмысливает и распространяет культуру путем исследования и преподавания». Университет стоит на фундаменте свободного научного исследования. И к политической власти подписанты хартии 1988 года апеллировали лишь с единственным требованием: гарантировать эту свободу в условиях стирания границ между государствами.

Все это явно не вписывает в нехитрую линейную концепцию Т. А. Борозенца, и потому на эти важнейшие базовые принципы установочных документов Болонского процесса он просто не обращает внимания.

Итак, философия Болонского процесса совершенно иная, нежели ее представляет себе уважаемый коллега. В установочных документах процесса с достаточной ясностью говорится, что его целью является не создание единой образовательной системы, а согласование различных национальных систем образования между собой. Поэтому следует признать в корне неверным утверждение автора о том, что «Болонский процесс есть не что иное, как путь инкорпорирования украинской образовательной системы в систему высшего образования Европейского Союза». Это утверждение неверно уже хотя бы потому, что никакой единой системы высшего образования Европейского Союза попросту не существует. Возможно, это удивит Т. А. Борозенца, но в странах Евросоюза продолжают существовать национальные системы высшего образования, порой довольно сильно отличающиеся друг от друга.

Совсем недавно мне довелось в составе делегации духовных академий Русской Православной Церкви посетить ряд высших православных богословских учебных заведений Европы. Наша делегация воочию убедилась в том, что системы высшего образования в Польше, Словакии, Греции, Болгарии, Сербии, Румынии заметно отличаются друг от друга. И отличия эти касаются столь важных вопросов как организации учебного процесса, порядок создания и утверждения учебных программ, система контроля качества образования, порядок научной аттестации, система научных званий, порядок присуждения этих званий и так далее, и так далее. При этом все названные страны уже не первый год находятся в Болонском процессе и применяют в своих ВУЗах его нормы. Но это вовсе не привело к разрушению национальных систем образования.

Более того, в силу университетской автономии даже в рамках одного государства различные университеты могут реализовывать заметно отличающиеся друг от друга учебные планы. Помню, мы спросили одного профессора богословского факультета в Фессалониках, согласованы ли их учебные планы с учебными планами богословского факультета в Афинах? Он удивился самой постановке вопроса и ответил: «Конечно, нет! Ведь если бы наши программы были тождественны, то зачем тогда нужны в Греции два богословских факультета?» В этих словах отразилось традиционное западноевропейское понимание концепции университета. Каждый университет сам формирует свои учебные планы. И они не должны быть полностью тождественны программам других университетов.

Так что хочется сообщить Тарасу Анатолиевичу чрезвычайно важную и, надеюсь, радостную для него весть: не существует какой-то жесткой «Болонской системы», существует лишь Болонский процесс. Национальные системы образования в рамках этого процесса сохраняют свое многообразие и вовсе не сливаются в одно целое. Да, Болонский процесс направлен на создание европейского пространства высшего образования. Но ни в коем случае нельзя понимать это пространство как единую образовательную систему. Как Сорбонская декларация 1998 года, так и Болонская декларация 1999 года с достаточной ясностью говорят о необходимости сохранять уважение к различиям, существующим между национальными системами образования. Также не менее в этих документах ясно подчеркивается, что задача процесса — найти наиболее эффективную модель взаимодействия между национальными особенностями и общими интересами.

Насаждение или согласование?

Допустив существенный промах уже в самом начале своих построений, Т. А. Борозенец и далее идет по ложному пути. Он представляет себе интеграцию в Болонский процесс как насаждение в образовательной сфере новой идеологии, то есть насаждение принципиально нового содержания образования. Причем насаждение это, по его мнению, осуществляется ни кем иным, как мировой политической сверхэлитой. Эти утверждения уважаемого коллеги, увы, голословны. Он не приводит никаких документальных подтверждений столь далеко идущим выводам. Хотя Т. А. Борозенец настойчиво ищет в программных документах Болонского процесса жесткие мировоззренческие установки, поиски эти заранее обречены на провал. В цитированных декларациях подобные установки отсутствуют. Ведь это не мировоззренческие манифесты, а технические документы, нацеленные на решение вполне конкретных практических задач.

Болонская декларация не говорит ни о каком «насаждении» сверху нового мировоззрения. Говорит она совсем о другом: о возможных механизмах согласования национальных систем образования между собой. Здесь названо несколько таких механизмов: европейское приложение к диплому единого образца (оно делает понятными и сопоставимыми квалификации, присвоенные выпускникам университетов в разных странах), принятие двухуровневой системы высшего образования (бакалавр + магистр), внедрение системы переноса кредитных единиц, содействие международной мобильности студентов и профессоров, поощрение межуниверситетского сотрудничества. И все!

Вполне очевидно, что ни один из этих механизмов не касается мировоззренческих основ высшего образования в разных странах. Также в установочных документах Болонского процесса ни слова не говорится ни о тестовой системе аттестации, ни о фиксированных объемах обязательного и вариативного компонента в учебных планах. Опять же, могу сослаться на свой опыт общения с представителями университетов разных стран во время недавней поездки по православным богословским факультетам Европы. В каждой стране и даже в рамках различных университетов в одной стране могут действовать разные подходы к формированию обязательных и вариативных курсов. Равно как и система контроля знаний может быть разной. Влияние Болонского процесса выражается лишь в том, что за каждый успешно пройденный курс студент получает определенное количество кредитных единиц, которые затем и указываются в европейском приложении к диплому.

Болонский процесс и православное богословие

Ключевой вопрос, поставленный в анализируемой статье Т. А. Борозенца, это, конечно же, вопрос о том, возможно ли в принципе существование в рамках Болонского процесса православного богословского образования? Вопрос, бесспорно, важный. И отмахиваться от него нельзя. Так вот. Православное богословское образование уже не первый год существует в условиях Болонского процесса. Высшие богословские учебные заведения всех без исключения Поместных Православных Церквей Европы либо уже интегрировались, либо идут по пути интеграции в Болонский процесс. Так что Русская Православная Церковь фактически последней стала на этот путь. Различная степень интеграции в Болонский процесс обусловлена, прежде всего, особенностями национальных образовательных систем и особенностями государственной политики в сфере образования. И, откровенно говоря, ни в одном из православных богословских ВУЗов Европы, которые мне удалось посетить, не наблюдается тех «разрушительных последствий … для традиционной духовности», о которых пророчествует уважаемый коллега. Знакомство с состоянием богословских школ в некоторых странах скорее приводит к прямо противоположным выводам. Например, в Румынии богословские факультеты переживают сегодня очевидный расцвет. Да и традиционная духовность в этой стране совсем не страдает…

Автор ставит и еще один важный вопрос: «Не станет ли духовное образование подконтрольным светским образовательным институтам в силу своей инкорпорации в Болонскую систему?» Если я правильно понимаю, вопрос сводится к тому, насколько Церковь сохранит контроль над духовными учебными заведениями, если они инкорпорируются в Болонский процесс? Опять таки, если обратиться к европейскому опыту, то станет очевидно, что степень контроля Церкви над богословскими ВУЗами в разных странах разная. И связано это вовсе не со степенью погруженности в Болонский процесс. Например, в той же Румынии, несмотря на то, что принципы Болонского процесса были здесь внедрены в сфере богословского образования еще семь лет назад, Православная Церковь полностью контролирует богословские факультеты. Священный Синод Румынской Церкви утверждает учебные программы факультетов, для поступления на факультет абитуриенту необходимо иметь письменную рекомендацию правящего архиерея, также правящий архиерей епархии, на территории которой действует факультет, утверждает в должности преподавателей факультета. Сходная ситуация сложилась и в Сербской Церкви. По уставу богословского факультета в Белграде, Святейший Патриарх Сербский ex officio является духовным покровителем факультета. Все преподаватели назначаются на факультет по согласованию со Священным Синодом Сербской Православной Церкви. А вот в Греции ситуация совершенно иная. Элладская Православная Церковь не имеет никаких правовых механизмов влияния на богословские факультеты университетов. Деятельность факультетов всецело подчинена действующему государственному законодательству и контролируется исключительно Министерством образования. В Польше взаимодействие Христианской богословской академии в Варшаве с церковной иерархией хотя и предполагается, но ясно в уставе академии не оговорено. Так что характер взаимоотношений богословских ВУЗов с церковными и государственными властями в разных странах может быть разным. И, например, действующая румынская модель по своим основным параметрам в корне противоположна модели греческой. При этом степень интеграции румынской высшей школы в Болонский процесс несравненно выше, нежели греческой системы образования. Все это еще раз подчеркивает чрезвычайную неоднородность ситуации, сложившейся в богословских ВУЗах Европы. Прямолинейные же построения Т. А. Борозенца, увы, не только не учитывают, но и прямо игнорируют этот факт.

Зачем нам западное учение?

В статье Т. А. Борозенца присутствует более чем очевидное внутреннее противоречие. С одной стороны, автор активно противится каким бы то ни было заимствованиям западных моделей в сфере образования. Но при этом, с другой стороны, он с поразительной легкостью признает, что «традиционная» отечественная система образования сформировалась под решающим влиянием берлинской модели. В том-то и дело, что на самом деле никакой исконной и традиционно русской (в широком смысле слова) системы высшего образования попросту не существует. Само по себе высшее образование в России и в Украине исторически развивалось путем постоянных заимствований зарубежного опыта.

Вспомним, хотя бы, с чего началась история Киевской академии? Известно с чего. Митрополит Петр Могила создал в Киеве коллегию по образцу иезуитских школ. То есть, по образцу школ, мировоззренчески чуждых Православной Церкви. Однако это смелое заимствование позволило создать систему образования, сыгравшую решающую роль в истории Церкви на территории Украины, Беларуси, Литвы, а затем и России. И как тут не вспомнить реакцию консервативного крыла киевлян на новшества митрополита Петра? Как вспоминал Гавриил Домецкий (один из воспитанников братской школы), после открытия Петром Могилой латино-польской школы в Киеве «от неученых попов и казаков велие было негодование: на што латинское и польское училище заводите, чего у нас дотуду не бывало и спасались?... Было хотели самого Петра Могилу и учителей до смерти побить». А митрополит Сильвестр Косов позже писал, что в первые месяцы работы школы учителя нередко, исповедавшись, с ужасом ожидали, что возмущенные горожане утопят их в Днепре или же «одного огнем, а другого мечом отправят на тот свет» (См.: Титов Ф., проф., прот. Императорская Киевская Духовная Академия в ее трехвековой жизни и деятельности (1615-1915 гг.): Историческая записка. К., 2003. С. 89).

Так что агрессивное противление попыткам внедрить на отечественной почве достижения западной науки хорошо известно в истории… И статья Т. А. Борозенца очень хорошо вписывается в эту давнюю традицию. Полагая, что он выступает против современной политической конъюнктуры, Тарас Анатольевич, на самом деле, идет против течения всей истории отечественного как духовного, так и светского образования. Ведь проповедуемый им изоляционизм как в российской, так и тем более в украинской истории всегда проигрывал. До 1917 года наше духовное образование развивалось путем постоянных творческих заимствований достижений инославной (католической и протестантской) богословской науки, равно как и заимствований педагогических подходов, сформировавшихся в инославной среде. И стагнация богословских школ в советский период в значительной мере была обусловлена искусственной изоляцией духовных академий Русской Церкви от контекста западной богословской науки.

Сегодня все Поместные Православные Церкви идут путем интеграции в европейское образовательное пространство. Присоединяясь к Болонскому процессу и участвуя в общеевропейских программах, православные богословские школы стремятся извлечь из этого максимальную пользу. Вполне осязаемой становится и перспектива создания единого православного богословского образовательного пространства Европы. Причем, как это не удивительно, методологию его создания нам может дать именно Болонский процесс.

Это, конечно же, не означает, что интеграция в Болонский процесс исключает какую бы то ни было дискуссию по этому вопросу. Как раз наоборот, эта дискуссия необходима. Ведь западный опыт мы должны заимствовать творчески и с рассуждением. Однако основой для конструктивного обсуждения проблемы должно быть верное представление об обсуждаемом предмете. Представления же Т. А. Борозенца о Болонском процессе, увы, во многом ошибочны.

Б
Без имени
2011
Тарас Борозенец Болонская антисистема-2: ответ в.в. буреге С интересом прочитал статью В.В. Буреги «Болонский процесс: разрушение или созидание? Ответ на статью Тараса Борозенца». Прежде всего, хочу поблагодарить автора за проявленное неравнодушие и внимание к моим взглядам на Болонскую систему, как и за их развернутую критику. Последняя заставила меня еще раз продумать свою позицию, утвердиться в ее правоте и попытаться более доходчиво прояснить суть моих тезисов. К сожалению, с самого начала своей критики Владимир Викторович демонстрирует непонимание моей точки зрения. Так он пишет: «Статья…Т.А. Борозенца «Болонская антисистема, или Несвоевременные размышления против течения» посвящена современному этапу реформы духовного образования в России и в Украине». Обращаю внимание уважаемого коллеги, что моя статья главным образом посвящена Болонскому процессу, а именно вопросам его имманентного содержания и реализации на Украине и всем постсоветском пространстве; современный этап духовного образования РПЦ вообще не анализируется, по его поводу в самом конце статьи лишь выражается обеспокоенность и ставятся важные для меня и многих других людей вопросы. «Болонский процесс Т. А. Борозенец презрительно именует «болванской системой» перспективу интеграции в этот процесс называет «оболониванием» системы церковного образования». Во-первых, народный эпитет «болванская» я употребляю для характеристики не европейской Болонской системы, а нашей отечественной светской системы высшего образования, которая находится в глубочайшем кризисе и при этом умудряется называться Болонской. Вот мои слова: «Формально, согласно отчетам и декларациям, Болонская система у нас уже внедрена, в действительности же, по меткому народному выражению, под её видом нам навязана некая «болванская система» ‑ парадоксальный советско-глобалистский гибрид, в целом деструктивный по своему воздействию как на обучающихся, так и на обучающих». Во-вторых, «оболонивание» хоть и экспрессивное выражение, но отнюдь не имеющее в виду дискредитировать сам по себе Болонский процесс. Мне не по душе принятие церковными вузами Болонской системы вместе с ее мировоззренческими установками. «Сказанного достаточно, чтобы понять всецело отрицательное отношение автора и к Болонскому процессу как таковому, и к перспективе вхождения в него наших духовных школ». Правильнее будет сказать, что если к Болонскому процессу и перспективе полного вхождения в него наших духовных школ мое отношение резко отрицательное, то к частичному вхождению скорее обеспокоенно-вопросительное. Вполне допускаю и надеюсь, что кроме проанализированных мною негативных аспектов Болонского процесса могут быть и неучтенные мною положительные, которые возможно использовать на благо церковного образования. Очень хотелось бы в это верить. Уважаемый оппонент ставит задачу анализировать лишь мои принципиальные тезисы и не брать во внимание периферийные. Однако главный и самый принципиальный тезис о фундаментальном противоречии европейской Болонской системы с ее западноевропейской ментальной основой и восточнославянского менталитета почему-то выпадает из его поля зрения, что еще раз свидетельствует о невнимательном прочтении моей статьи. Наличие таких серьезных неточностей уже во вводной части статьи В.В. Буреги позволяет усомниться в обоснованности всей последующей критики. К сожалению, эти сомнения оказываются не беспочвенными. Система или процесс? Владимир Викторович полагает, что моя статья «содержит ошибочное понимание сути Болонского процесса, откуда проистекают и многочисленные концептуальные ошибки автора». Моим ключевым заблуждением, из которого проистекают все остальные, он считает утверждение самого существования Болонской системы и безапелляционно заявляет, что «никакой «Болонской системы» не существует, существует лишь Болонский процесс…Болонский процесс направлен на создание европейского пространства высшего образования». Этот тезис уважаемый коллега пытается обосновать апелляцией к базовым документам Болонского процесса. Обратимся к ним и мы, тем более что это существенно упростит полемику и позволит легко опровергнуть тезисы оппонента. Для этого достаточно будет найти в этих документах выражения, указывающих на существование «Болонской системы». Обратимся к последнему установочному документу Болонского процесса ‑ Совместному заявлению европейских Министров образования «Европейское пространство высшего образования». Здесь мы в частности читаем: «Мы должны… рассматривать цель увеличения международной конкурентоспособности европейской системы высшего образования… Мы должны быть уверены, что европейская система высшего образования приобретает всемирный уровень притяжения… Подтверждая нашу поддержку общим принципам, установленным в Сорбонской декларации, мы принимаем обязательство координировать нашу политику с тем, чтобы достичь в ближайшей перспективе… следующих целей, которые мы рассматриваем как первостепенные, для создания европейской зоны высшего образования и продвижения европейской системы высшего образования по всему миру: Принятие системы легко понимаемых и сопоставимых степеней, в том числе, через внедрение Приложения к диплому для обеспечения возможности трудоустройства европейских граждан и повышения международной конкурентоспособности европейской системы высшего образования… Принятие системы, основанной, по существу, на двух основных циклах – достепенного и послестепенного… Внедрение системы зачетных баллов…» Как видим, во-первых, в тексте документа действительно нет выражения «Болонская система», но четырехкратно употребляется выражение «европейская система высшего образования», которую вполне корректно для краткости именовать Болонской системой, что я и делаю; во-вторых, судя по тексту это выражение в целом синонимично таким выражениям как «европейское пространство высшего образования» и «европейская зона высшего образования» (во всяком случае, в документе нигде не акцентируется на их содержательном различии); в-третьих, однозначно утверждается фактическое существование «европейской системы высшего образования» и необходимость ее «продвижения» по всему миру в контексте международной конкуренции; в-четвертых, эта система предполагает наличие в своей структуре трех подсистем – системы научных степеней, системы двух циклов обучения и системы зачетных балов, что само по себе подтверждает системный характер Болонского процесса. Вопреки этим очевидным документальным свидетельствам Владимир Викторович настаивает, что «в установочных документах процесса с достаточной ясностью говорится, что его целью является не создание единой образовательной системы, а согласование различных национальных систем образования между собой». Возникает закономерный вопрос: А что же должно получиться в результате согласования национальных систем образования между собой? И что вообще всегда получается в процессе согласования нескольких различных элементов, которые к тому же и сами имеют системный характер? Ответ очевиден – некая единая система. Ее можно называть и пространством, понимая под ним некое единое целое. Однако, уважаемый оппонент не продумывает свой собственный тезис до конца, продолжает отрицать очевидное, впадает в явное внутреннее противоречие, упорно называя результат Болонского процесса только пространством, который для него явно существенно отличается от системы. Если так, то хотелось бы, чтобы коллега вразумительно объяснил это различие. Пока он этого не сделает, я так и не смогу понять, почему «ни в коем случае нельзя понимать это пространство как единую образовательную систему». В своей попытке дать целостную интерпретацию «Болонских» документов я говорю и о системе, и о процессе, и о пространстве или зоне, тем самым утверждая, что это разные аспекты одного и того же феномена, которые не противостоят, но дополняют и накладываются друг на друга. Для меня отношение между понятиями системы, пространства, процесса и реалиями, которые они отражают, – это логическое отношение конъюнкции (и-и). Тогда как В.В. Бурега почему-то упорно настаивает лишь на двух – Болонском процессе и пространстве, при этом радикально отрицая наличие какой-либо европейской системы высшего образования. По его логике между понятиями системы и процесса или пространства не может быть иного отношения, кроме строгой дизьюнкции (или-или) и поэтому необходимо выбирать – или Болонский процесс или Болонская система. Кроме того, что это толкование прямо противоречит документам, его безосновательность легко вскрывается логически. Зададимся вопросом: Обладает ли Болонский процесс каким-либо конкретным содержанием – исходными принципами, структурными элементами, целью, задачами? Очевидно, что да. Это содержание упорядочено или хаотично? Безусловно, упорядочено во всех аспектах. Следовательно, Болонский процесс имеет системный характер, то есть является процессом становления, существования, развития и распространения европейской системы высшего образования (Болонской системы). Да и само понятие «процесс» немыслимо без целостного единства его структурных элементов, то есть без понятия «система». Бессистемный процесс – уже не процесс, но хаос и больше ничего. Таким образом, само понятие Болонского процесса логически предполагает наличие Болонской системы, даже если бы о ней прямо и не говорилось в документах. Недопонимание уважаемым оппонентом содержания ключевых понятий приводит его к следующему противоречивому заявлению: «Возможно, это удивит Т. А. Борозенца, но в странах Евросоюза продолжают существовать национальные системы высшего образования, порой довольно сильно отличающиеся друг от друга. Национальные системы образования в рамках этого процесса сохраняют свое многообразие и вовсе не сливаются в одно целое». Здесь Владимир Викторович дискутирует не со мной, но со своим ложным пониманием моей позиции. Потому что, во-первых, общеизвестное существование в рамках европейской системы высшего образования национальных систем со своими особенностями мною не оспаривается; во-вторых, я не утверждаю, что национальные системы образования полностью «сливаются в одно целое». Да и не могу утверждать, поскольку это противоречило бы самому понятию системы, которое прямо предполагает наличие взаимосвязанных уникальных и многообразных элементов. Уважаемый оппонент почему-то считает, что сами по себе отличия должны необходимо отрицать единую систему. Однако об отсутствии системы может свидетельствовать лишь отсутствие общей содержательной основы, чего как раз и нельзя сказать о Болонском процессе, пространстве или зоне. Их общие установочные документы, организационные структуры, мировоззренческие принципы, ценности, методологические установки, цели и задачи неопровержимо свидетельствуют о Болонской системе высшего образования. Насаждение или согласование? Для Владимира Викторовича Болонский процесс имеет чисто методолого-технический образовательный характер. Поэтому он отрицает утверждаемый мною преимущественно идеологический и политический характер Болонского процесса и интеграции в него систем высшего образования постсоветских стран. «Т.А. Борозенец представляет себе интеграцию в Болонский процесс как насаждение в образовательной сфере новой идеологии, то есть насаждение принципиально нового содержания образования. Причем насаждение это, по его мнению, осуществляется ни кем иным, как мировой политической сверхэлитой. Эти утверждения уважаемого коллеги, увы, голословны». Свою позицию В.В. Бурега пытается обосновать указанием, во-первых, на отсутствие каких-либо документальных подтверждений моей позиции, во-вторых, на факт инициирования Болонского процесса ректорами университетов (не политиками), в-третьих, на отсутствие в программных документах Болонского процесса каких-либо мировоззренческих установок, и в-четвертых, на декларируемый в документах принцип уважения к различным национальным системам образования, можно еще добавить – к различным языкам, культурам и университетской автономии. Понимая и разделяя стремление историка опираться исключительно на анализ документов, замечу, что для целостного понимания сложных социальных процессов необходим и наиболее эффективен метод системно-комплексного логического обобщения. В свете этого подхода очевидно, что Болонский процесс ‑ это сложный социальный процесс, представляющий собой один из аспектов еще более сложного процесса – процесса евроинтеграции. Евроинтеграция в свою очередь является неотъемлемой составляющей глобализации. Глобализация осуществляется в интересах финансово-политической элиты западного мира, главным образом состоящего из Евросоюза и США, которые и получают наибольшую экономическую и политическую выгоду от нее. Поэтому, мое утверждение, что Болонский процесс осуществляется «в интересах мировой политической сверхэлиты и является одним из эффективных средств формирования нового мирового порядка» является вполне обоснованным. То обстоятельство, что официальными инициаторами Болонского процесса выступили ректоры европейских университетов ‑ это частный процессуальный момент, который нисколько не опровергает его политико-идеологический характер. Университеты и ректоры ведь не в вакууме живут. Сегодня, как и всегда, они политически, экономически и идеологически зависят от социальной конъюнктуры. Наивно полагать, что такой масштабный проект, как Болонский процесс осуществляется исключительно образовательным сообществом, движется исключительно альтруистическими мотивами и не зависит от политической борьбы. Сам факт того, что Болонский процесс инициировали ректора, осуществляют министры образования, правительства и общественные организации ЕС, которые все принадлежат к интеллектуальной, культурной, политической, экономической элите западного мира и являются субъектами глобализации, свидетельствует, что это не только образовательный, но политический и идеологический процесс. Конечно программные документы Болонского процесса – это «не мировоззренческие манифесты», однако и в них достаточно указаний на единую мировоззренческую основу ‑ на просвещенческий секулярный гуманизм, европоцентризм и глобальный цивилизационный экспансионизм. ««Просвещенная Европа» теперь уже широко признана как незаменимый фактор социального и гуманитарного роста, а также как необходимый компонент объединения и обогащения европейского гражданства, способного к предоставлению его гражданам необходимой осведомленности для противостояния вызовам нового тысячелетия вместе с пониманием общности ценностей и принадлежности к общему социальному и культурному пространству… Мы должны… рассматривать цель увеличения международной конкурентоспособности европейской системы высшего образования. Жизнеспособность и эффективность любой цивилизации могут быть измерены привлекательностью, которая ее культура имеет для других стран. Мы должны быть уверены, что европейская система высшего образования приобретает всемирный уровень притяжения, соответствующий нашим экстраординарным культурным и научным традициям… Мы принимаем обязательство координировать нашу политику… для создания европейской зоны высшего образования и продвижения европейской системы высшего образования по всему миру… Содействие необходимым европейским воззрениям в высшем образовании, особенно относительно развития учебных планов, межинституционального сотрудничества, схем мобильности и совместных программ обучения, практической подготовки и проведения научных исследований» (Европейское пространство высшего образования Совместное заявление европейских Министров образования) Но даже если бы всех этих очевидных указаний и не было в документах, это все равно не означало бы отсутствия их идеологического базиса. Ведь в основе любого текста, тем более официального документа всегда лежит какое-то определенное мировоззрение, какая-то идеология. Поэтому для адекватного понимания любых текстов всегда необходимо задаваться вопросом об их мировоззренческих истоках. Иначе мы просто ничего не поймем. Какая же идеология лежит в основе документов Болонского процесса? Понятно, что эта идеология не может не совпадать с идеологией Европейского Союза, официальные институты которого являются творцами этих документов и реализаторами их положений. Идеологией же ЕС является идеология секулярного гуманизма. Это общеизвестно. Странно, что известный ученый не принимает этого во внимание и упрямо игнорирует мировоззренческий аспект вопроса. Если же всерьез обратить внимание на очевидный политико-идеологический контекст документов Болонского процесса, тогда станет ясно, что все заявления о взаимоуважении и равноправном диалоге носят скорее декларативный, нежели принципиальный характер. Сама идеология Болонского процесса не обсуждается. Она принимается по умолчанию. Обсуждению подлежат лишь некоторые формально-технические моменты и нюансы. Впрочем, и по отношению к техническим аспектам существует достаточно жесткий коридор (системы научных степеней, двух циклов обучения и зачетных балов обязательны для всех). В целом Болонская система уже создана и не подлежит существенным изменениям. Национальные системы высшего образования могут к ней лишь приобщиться, сохраняя некоторые несущественные особенности. Именно это предлагается всем новым участникам Болонского процесса. Именно это мы видим на примере Украины и других постсоветских стран. Поэтому я продолжаю настаивать, что «Болонский процесс есть не что иное, как путь инкорпорирования украинской образовательной системы в систему высшего образования Европейского Союза». Таким образом, В.В. Бурега по непонятным мне причинам не учел идеологического контекста Болонских документов, в связи с чем неверно расставил акценты при их толковании, отнеся декларативные заявления к сущностному содержанию, существенные же положения просто проигнорировав. Болонский процесс и православное богословие Отрадно, что Владимир Викторович отвечает на некоторые поставленные мною вопросы, касающиеся проблемы согласования Болонской системы и системы духовного образования РПЦ. Хочется поблагодарить его за интересную, хотя и достаточно известную информацию об интенсивной интеграции в Болонский процесс учебных заведений Поместных Православных Церквей и о различной степени контроля над богословскими вузами со стороны церковного священноначалия в разных странах Европы. Однако выводы и оценки, которые уважаемый коллега делает из этой информации, к сожалению, не выглядят достаточно убедительными и не снимают высказанных мною опасений. Так, Владимир Викторович утверждает: «…Ни в одном из православных богословских ВУЗов Европы, которые мне удалось посетить, не наблюдается тех «разрушительных последствий… для традиционной духовности», о которых пророчествует уважаемый коллега». Совсем не нужно пророчествовать, когда последствия уже налицо: я как-никак имею отношение к системе высшего образования и могу непосредственно наблюдать всё, что в ней происходит, с тех пор как Украина присоединилась к Болонскому процессу. Деструктивный характер реформы для меня очевиден, потому я и выражаю обеспокоенность по поводу намерений распространить её и на систему духовного образования Церкви. Думаю, если бы коллега имел возможность пообщаться с преподавателями и учащимися православных богословских вузов Европы в, так сказать, более неформальной обстановке, он бы услышал не только позитивные отзывы и, возможно, его представление о Болонском процессе было бы не таким радужным. Кроме того, ему не стоило бы недооценивать и тот констатируемый им самим факт, что в отдельных европейских странах (в первую очередь в Греции и Польше) Церковь не контролирует богословские вузы. Однако в «прямолинейности» он обвиняет почему-то меня, при том, что в моей статье совершенно отсутствуют какие-либо теоретические построения об интеграции в Болонский процесс церковных вузов. Еще раз подчеркиваю, что в ней лишь ставятся вопросы, на которые Владимир Викторович, к сожалению, так и не дает убедительных ответов. Зачем нам западное учение? В последнем разделе своей статьи В.В. Бурега инкриминирует мне внутреннюю противоречивость, агрессивный антизападнизм, консервативный изоляционизм и игнорирование «всей истории отечественного как духовного, так и светского образования». Прежде всего, из моей статьи никак не следует, что я противлюсь заимствованию любых западных наработок в сфере образования и отрицаю общеизвестные исторические факты. Сама возможность западных заимствований мною не оспаривается. Я ставлю вопрос о конструктивности для Церкви конкретного феномена – вхождения в Болонский процесс. При этом критикую его не потому, что он западный, а потому что усматриваю в нем определенное деструктивное содержание и направленность. И Берлинскую систему образования я защищаю потому, что для меня главным критерием является степень конструктивности, а не происхождение. Итак, я противлюсь любым деструктивным процессам и принимаю любые конструктивные, независимо от источника их генезиса – западного или отечественного. Поэтому, кстати, для меня нет никакой необходимости утверждать существование некой «исконной и традиционно русской системы высшего образования», так же как и занимать позицию абсолютного антизападного изоляционизма. Православно-русский традиционализм, которому я действительно привержен, отнюдь не тождествен ущербному и самоубийственному изоляционизму. И я никак не могу допустить, что мой оппонент этого не знает. Поэтому расцениваю совершенную им подмену понятий как не вполне добросовестный полемический прием. Итак, на поверку критические замечания и обвинения В.В. Буреги в мой адрес оказываются безосновательными, поскольку относятся не к моей позиции, а к ее ложной интерпретации. Владимиру Викторовичу очень хочется трактовать интеграцию духовного образования Церкви в Болонский процесс как продолжение отечественной традиции творческого заимствования западных образовательных моделей, но на самом деле заимствование и интеграция ‑ это разные процессы. Одно дело адаптировать нечто под себя, и совсем другое – адаптироваться самому к чему-то. Отношение инициаторов приобщения православного духовного образования к Болонскому процессу потому и вызывает тревожные вопросы, что оно осуществляется как всецелая интеграция в него. Я очень сомневаюсь, что в результате такой интеграции мы реально сможем реализовать благую идею создания единого православного образовательного пространства Европы. Мне непонятно, зачем ради создания своего образовательного пространства нам следует интегрироваться в пространство чужое? В чем необходимость такого иноцивилизационного посредничества? Напоследок не могу не согласиться с Владиром Викторовичем, что верное представление об обсуждаемом предмете необходимо для конструктивной дискуссии. Хотелось бы также обратить его внимание на то, что не менее важными условиями обсуждения является верное понимание мысли оппонента без ее искажения упрощением, ложными истолкованиями, домысливаниями, помещением в чужеродный контекст и подменой понятий. <o:p> </o:p>