- Публицистика
Богослужебный язык как фактор единства Церкви
Опубликовано: 04 октября 2010
Автор
Доктор богословия, Кандидат теологии. Декан, Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет
Вопрос о переводе богослужебных текстов на современные языки в последнее время принято обсуждать исключительно с прагматической точки зрения, и основным соображением, выдвигаемым здесь, является требование простой доступности текста: требование сколь неоспоримое, столь и уязвимое. Каждый священник наверняка сталкивался с распространенным явлением, когда нецерковные люди, прочитав Евангелие на русском языке, с огорчением говорят, что ничего не поняли в нем. Однако очевидно, что ни тот, ни другой аргумент, именно в силу своей простой эмпиричности, не могут лечь в основу общецерковного решения по этому вопросу, – а вопрос, кажется, достаточно серьезен, чтобы ожидать именно общецерковного решения, – и для такового надо иметь некоторое историко-богословское обоснование, которое позволило бы предусмотреть не только сиюминутные выгоды, но и долговременные последствия.
Сразу можно сказать, что уже одно известие о даре языков, явившемся первым следствием сошествия Святого Духа на апостолов, безусловно, предполагает, что на всяком языке может и должно быть проповедано Евангелие, из чего следует и не менее безусловная возможность совершения богослужения на этом языке. Но это известие ничего не говорит нам о том, как связаны между собой язык проповеди и внутреннее устроение церковного организма. Чтобы понять это, нам надо обратиться прежде всего к церковной истории, которая представляет собой основу священной истории мира, и в силу этого также является источником для богословских заключений.
Несомненно, что успеху апостольской проповеди немало послужил не только дар языков, но и единство языкового пространства Империи. Это единство основывалось на повсеместном распространении двух языков: греческого, как языка культурного общения, и латыни, как языка государственного в прямом смысле этого слова, языка государственных и правовых актов. Харизматический дар языков сделал понятной апостольскую речь парфянам, мидянам, еламитам, жителям Месопотамии, Иудеи и Каппадокии, Понта и Асии, Фригии и Памфилии, Египта и Ливии, и иным (Дн. 2:9-10), но у нас нет никаких данных, позволяющих говорить о том, что и богослужение совершалось в первенствующей Церкви на языках названных народов. Даже латинский мир в первые века пользовался для этого греческим. Конечно, всегда существует вероятность того, что нашим знаниям о прошедших веках не хватает чего-то самого главного, без чего общая картина будет не верна. Но достаточную пищу для размышлений дает уже и позднейшая, и лучше известная нам история латиноязычной традиции в ее сравнении с традицией грекоязычной.
По справедливому замечанию известного голландского историка культуры Й. Хёйзинги, хотя разницу этих традиций принято определять оппозицией Запад – Восток, совсем не так просто установить, что реально стоит за ней и когда она на самом деле возникла.
Ее, судя по всему, не знал дохристианский мир, во всяком случае «в период перехода от Республики к Империи, – пишет Хёйзинга, – Римская Держава уже теряет характер типично западного государства. Менее чем когда-либо древний мир под властью Римской империи определяется противопоставлением Востока и Запада»[1]. И даже перенесение спустя несколько столетий императором Константином столицы на Босфор еще не подразумевало под собой «решительное разделение между Востоком и Западом… Мир поздней Античности и после этого оставался таким, каким он был: пестрым и разносторонним многообразием правовых обычаев и культур, никогда уже не повторявшейся в более поздние времена смесью Запада и Востока, объединенных верховной властью Римской империи»[2]. И даже такой крупнейший представитель византийской – а значит, в нашем представлении, восточной – традиции, как император Юстиниан, все еще предпочитал кодифицировать имперское право на латыни, и таким образом на ментальном уровне вовсе не переживал эту оппозицию, как значимую.
Впрочем, если эта общепринятая сегодня оппозиция и накладывается нами на эпохи, не сознававшие ее, это не означает, конечно, что ее не существовало вообще. «Кратко говоря, – замечает тот же Хёйзинга, – термин Запад обретает свой смысл тогда, когда мы понимаем под ним латинское христианство, постепенно отдалявшееся в раннем Средневековье от тех стран, которые не считали Рим основанием христианской церкви»[3]. Но есть ли у этого латинского христианства еще какой-нибудь его фундаментальный признак, кроме главенства Рима? Несомненно: это его богослужебный язык – латынь. Очевидно также, что язык есть не только формальный транслятор информации, но и носитель ментальности – духовной и культурной – и после гибели институтов Западной Римской империи именно он обеспечил сохранение и преемство Pax romana. Все вновь просвещаемые Римом народы вместе с устной проповедью Евангелия на местных языках приобщались к Pax romana прежде всего через латинскую мессу. Объединяющее церковный народ таинство истинно совершается повсюду постольку, поскольку повсюду слышится: Accipite, et commedite: hoc est corpus meum. Это единство обеспечивало, как легко догадаться, и единство культурное. Как пишет Филипп Шерард, понятие corpus Сhristi уже достаточно рано стало восприниматься не только как мистическое «тело Христово», но и как христианская общественность. «Индивидуальное настоящее тело Христа понимается как организм, приобретающий социальные и объединяющие функции, и служит как индивидуальный прототип с головой и конечностями некоего сверхиндивидуального коллектива, Церкви, как corpus mysticum с папой во главе»[4]. Это социально-культурное единство, в итоге, оказалось гораздо более значимым и устойчивым, чем единство этническое – славянские народы, попавшие в орбиту латинского влияния, по сей день ощущают себя принадлежащими более к западно-европейскому, чем славянскому миру.
По-иному обстояло дело на Востоке. Восточная миссия изначально ориентировалась на богослужебный перевод. Можно согласиться с мнением Иакова Стамулиса, назвавшего этот тип миссии «инкарнационным», исходя из того, что «главным в инкарнационном подходе считается вхождение истины Божией в жизнь и менталитет народа…»[5]. А отсюда в свою очередь следует, как пишет архиепископ Анастасий Яннулатос, что «учреждение поместной Церкви, которая через Таинства и самим образом жизни будет принимать участие в жизни и молитве Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви, глава которой Христос, согласно православной традиции и богословию, безусловно, является основной целью миссии. Говоря об учреждении поместной Церкви, мы не имеем в виду духовную колонию или придаток другой поместной Церкви… Это означает, что в миссионерской деятельности… чрезвычайно важно стремление не только привить, но и воплотить слово Божие в языке и обычаях данной страны, и, наконец, что необходимо освящение национальных черт, позволяющее народам стать самими собой, возвысить собственный голос и внести уникальный вклад в общий хор славословия, пребывая при этом в гармоническом единстве со всею Церковью»[6].
На первый план, стало быть, в восточном мире выходит не столько языковое – культурное, сколько мистическое единство Церкви, которое определяется тем, что на разных языках тот же Дух Святый призывается на «хотящия предложитися Дары» или, перефразируя апостола Павла, можно было бы сказать, что «Дух един, а языки различны». Но это единство мистическое не давало такого устойчивого, как на Западе, иерархического и социально-культурного единства, и здесь, как отмечал прот. Иоанн Мейендорф, «прямой доступ к Библии и литургическим текстам, открывшийся новорожденным славянским Церквам, таил опасность раздробления, фрагментации Вселенской Церкви на национальные Церкви, особенно ввиду того, что византийская концепция взаимоотношений Церкви и государства экспортировалась во все славянские страны»[7].
Как бы то ни было, духовные процессы, запущенные путем евангельской «инкарнации», носили объективный характер. Своеобразным «доказательством от противного» может послужить здесь русская церковная история XVII века. Как известно, со времен Никона и до кончины патриарха Адриана грекофильское направление в русской Церкви было чрезвычайно сильно. И изнутри и вне России оно поддерживалось весьма влиятельными тогда фигурами, и существовало по меньшей мере два проекта объединения православного мира на основе примата греческого языка и греческой культуры – в известном смысле по типу мира латинского – это проекты патриарха Никона и иерусалимского патриарха Досифея. Оба они кончились неудачно.
Несомненно, для этого были свои конкретные, прежде всего социально-политические причины. Но разве не значит это и то, что русская традиция, в которой уже совершилось «воплощение Слова» не только в культе, но и в культуре, не могла тогда вновь замкнуть себя, раствориться в современном ей, немощном и многое растерявшем греческом мире? Разве это не было бы для нее шагом назад, отступлением от себя, отказом от собственной истории, культуры и назначения? Ведь вместе с проповедью равноапостольного Кирилла «слово и дух евангельския» уже «внидоша в письмя словенское»[8], как писал в каноне равноапостольному Кириллу святитель Филарет. И в необратимости этого факта также была заложена обреченность русского грекофильства XVII века.
Наконец, материал для размышлений дает и история русской миссии XIX века. Победа в войне 1812 года послужила не только духовной консолидации русского народа, но и возникновению представлений о его всемирной миссии, а вместе с тем и о необходимости развертывания миссии церковной. Конкретной реализацией этого представления становятся начатые под эгидой Библейского общества труды по переводу Писания на языки народов Российской империи, а затем и на русский язык. Хотя в распространении Писания Общество преследовало свои цели, но благодаря участию в его работе святителя Филарета и его сотрудников по переводу деятельность общества принесла известные положительные плоды. И именно пафос распространения слова Божия ложится в основу миссии позапрошлого столетия. При этом следует подчеркнуть, что такой последовательный сторонник перевода Писания на русский язык, как святитель Филарет, вовсе не стремился к тому, чтобы русский перевод заменил собой славянский, считая, что «великую важность славянскому переводу Библии сообщает его употребление в православном церковном богослужении». А потому, «сколь нужно для веры и назидания народа то, чтобы язык богослужения был понятен, столько же нужно стараться о том, чтобы язык словенский, как богослужебный, продолжал быть понятным народу и не сделался мертвым» [9].
Аналогичных взглядов в этом отношении придерживался и ученик святителя Филарета, преподобный Макарий (Глухарев). Согласно его концепции, дело миссии в Церкви становится делом спасения не только для тех, к кому миссия обращена, но и для самих проповедующих, и всякая мирская, «земная» деятельность – занятия наукой, искусством, ремеслом – получает миссионерское, а значит и сотериологическое значение. Причем, будучи по непосредственному своему назначению направлена на «внешних», тех, кто еще не в лоне Церкви, миссия одновременно поддерживает и «возгревает» духовную жизнь в самом церковном народе и одновременно служит связующим звеном между Церковью и светской цивилизацией и культурой.
Важно, впрочем, что преподобный Макарий был достойным представителем «инкарнационной» миссии не только в теории, но и на практике, и немало трудов положил как на создание алтайской письменности, так и на переводы Писания и катехизических текстов на местное наречие. Однако переводы собственно богослужебные занимают в его наследии сравнительно небольшое место, и не из чего не видно, чтобы он ставил это своей первоочередной задачей. И это понятно: всей душой он стремился просветить алтайцев светом слова Божия, но в то же время, очевидно, не мыслил их вне Pусской Православной Церкви, и именно церковно-славянский богослужебный язык должен был ввести их в нее.
И наоборот, один из величайших представителей «инкарнационной» миссии, святой равноапостольный Николай Японский, изначально ставивший своей целью создание именно японской Церкви, немало времени и трудов положил на перевод полноценного корпуса богослужебных текстов на японский язык. Результаты известны. Хотя Японская Православная Церковь и именуется автономной, несомненно, что если бы проповедь православия в Японии продолжалась теми же темпами, какими она шла при жизни равноапостольного Николая, Японская Церковь уже сегодня входила бы в число автокефальных поместных Церквей.
Выводы:
- Как мы видели, единство поместной Церкви, как правило, исторически обусловлено единством ее богослужебного языка. И наоборот: «инкарнация» богослужебных текстов в «плоти» нового языка приводит рано или поздно к образованию и новой Церкви.
- «Слово и дух евангельские», войдя в славянскую письменность, стали основанием не только богослужебной, но и культурной жизни святой Руси. Как подчеркивал С.С. Аверинцев, митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати» «недаром видит в обращении Владимира не только подвиг веры, но и подвиг разума… Веровать в единого духовного Бога, как очень остро чувствует Иларион, не просто святее, но и умнее, чем в Богов примитивного язычества: именно потому святее, что умнее, и потому умнее, что святее… Для тех, кто переходил к «духовной» вере, к незримому Богу и к святоотеческим учителям от культа Перуна и Велеса, вера принимала прежде всего облик грамотности, книжности, любомудрия – любви к Премудрости – Софии»[10].
- Из сказанного следует, что для народов Святой Руси (русского, украинского, белорусского) церковно-славянский язык обеспечивал и обеспечивает не только их церковное, но и социально-культурное единство, будучи в то же время несравненно более понятен и доступен, чем латынь для средневековых народов Европы[11]. Иными словами, богослужебный церковно-славянский язык является сегодня одним из важных гарантов подлинного духовного единства Русской Церкви. И наоборот: широкое распространение богослужебной практики на современных национальных языках неминуемо запустит механизм центробежных тенденций, преодолеть которые, скорее всего, не удастся.
- Йохан Хёйзинга. Тени завтрашнего дня. Человек и культура. Затемненный мир. СПб., 2010. С. 219.
- Там же. С. 220.
- Там же. С. 224.
- Шерард Ф. Греческий Восток и Латинский Запад. М., 2006. С. 132.
- Стамулис И. Православное богословие миссии сегодня М., 2003. С. 191.
- Цитируется по: Стамулис И. Православное богословие миссии сегодня М., 2003. С. 164–165.
- Цитируется по: Стамулис И. Православное богословие миссии сегодня М., 2003. С. 75-76.
- Филарет (Дроздов), свт. Избранные молитвословия б/м. б/г. С. 16. [Гимнографическое приложение к: Филарет (Дроздов) свт. Избранные труды. Письма. Воспоминания. М.2003]
- Филарет (Дроздов), свт. Творения. М., 1994. С. 388.
- Аверинцев С. С. София-Логос. Словарь. Киев 2001. С. 235.
- Известно, что Католическая церковь после Второго Ватиканского собора в богослужении перешла на национальные языки, но это вовсе не ослабляет силы сделанных наблюдений, так как: а) латынь сохранилась как официальный язык, на котором и поныне пишутся папские послания и другие церковные документы; б) в силу многовековой традиции особого отношения к предстоятелю Римской Церкви, сам папа является живым символом католического единства, значимость которого трудно переоценить.
Комментарии (13)
Благодарю автора за прекрасную статью, а сайт за её публикацию.
Интересная статья, наводящая на размышления, спасибо автору.
Мне кажется, что центробежные тенденции связаны не только и не столько с языком, а с общей настроенностью людей на национальное или иное самоутверждение.
Вот "суздальцы" служат на церковнославянском, но вовсе не едины с Московским Патриархатом.
И наоборот, в древней Иерусалимской Церкви, о котором упоминает автор, богослужение велось и на арамейском, и на греческом (для эллинистов), но при этом это была одна Церковь.
Вопрос о богослужебном языке, имхо, важно ставить не столько в геополитическом аспекте, сколько в собственно религиозном. Помогает ли выбор того или иного языка мне соединяться в молитве с Богом, проявлять любовь к своим братьям и сестрам? Тут важно еще и свидетельство Св. Писания, например, 1 Кор. 14.
Странно читать такую статью от кандидате богословия, доцента ПСТБУ. Автор размышляет над догматическим вопросом-вопросом о Церкви. Единство Церкви может быть только во Христе (это наша вера). Единство по языку - далеко третье степенная вещь. Иначе дайте догматические основания единства по языку.
Культурологический подход, примененный в начале статьи, в данном случае уместен и плодотворен. Действительно, помимо мистического единства во Христе, к которому мы призваны, но, увы, далеко не всегда его являем и являли на протяжении истории Церкви, наблюдаются источники единства и идентичности более низкого уровня - в конкретной богослужебной традиции, в языке, в бытовых обычаях, национальные и т.д. Бороться с такой идентичностью, наверное, бессмысленно, по крайней мере пока мы не можем показать миру настоящее единство во Христе. Но и прогибаться под "плоть и кровь", позволяя такой низовой идентичности наносить вред Церкви, тоже не следует.
Выводы статьи противоречат основному тексту, как будто их дописал другой человек. Если восточная Церковь искала прежде всего мистическое единство, почему сейчас мы должны признать ветхозаветное по сути культуроцентричное единство за норму?
Уважаемый Рустик!
Попытайтесь ещё раз порассуждать над статьей Автора.
Прочитайте с рассуждением и посылаемую Вам статью:
О мистической красоте церковного языка
Древний язык ближе к внутреннему логосу - языку духа, языку религиозной интуиции и молитвенных созерцаний. Это язык не рассудка, а сердца, язык глубоких гностических проникновений, язык напряженной духовной энергии и особой динамики. Древние языки вызывают в человеческой душе нечто вроде припоминаний о потерянной человеком способности внутренних непосредственных передач своих мыслей, восприятия другой души и озарений от Бога.
Есть сокровенный, внутренний язык, который глубже внешнего языка, нуждающегося в форме слова. Профористические (внешние) языки все больше отдаляются от своего центра - духовного логоса, все больше дифференцируются и материализируются. Новые языки обращены преимущественно к рассудку человека - аналитической способности его разума, низшей по сравнению с духовной интуицией. Они способны также выразить эмоциональные и страстные состояния человека; но для той области духа, которая проявляет себя в молитвенном порыве, новые языки оказываются вялыми, бессильными, как мышцы дряхлого старика.
Сторонники языковой реформы богослужения утверждают, что на новом, современном языке литургиябудет более понятной. Но литургия, сама по себе, тайна. Она не может стать понятной на вербально - семантическом уровне, иначе можно было бы понять и усвоить литургику с книгой в руках за письменным столом.
Литургия - это не повествование, которое может быть подробно разъяснено, ни загадка, которую можно разгадать, ни задачу, которую надо разрешить. Богослужение – это включенность человека в духовную реалию, а средством для этого является воздействие на душу человека всего духовного поля Церкви: храмовой архитектуры и убранства, иконописи и богослужебных напевов, а самое главное - сила молитв священнослужителей и народа, находящихся в Церкви. Про святого Иоанна Кронштадтского рассказывали, что когда он совершал литургию, или молча молился на проскомидии, люди чувствовали явно, почти физически, силу его молитв и благодатную помощь.
Древней язык ближе к внутреннему логосу, поэтому он имеет большее воздействие на человеческое сердце. Странное явление: иногда фраза на славянском языке, минуя аналитический рассудок человека, струей горячего света озаряет, как будто открывает его сердце, и оно трепещет так, как душа странника, который после дальнего пути увидел огни отеческого дома. Здесь происходит то, что мы можем не вполне точно назвать - припоминанием. Человек вспоминает о потерянном рае и о том языке, которому повиновались все живые существа, как царю земли, на котором он беседовал с ангелами.
Здесь мистика и обаяние языка: древний священный язык трогает человеческое сердце, заставляет звучать сокровенные струны души. Модернисты не знают и не чувствуют этого; они хотят древний язык заменить новыми языками для того, чтобы была понятнее семантикаслова, которая не делает понятнее тайну богослужения. Кроме того, в богослужении существует язык обрядов и ритуалов, не менее важный, чем словесный язык. Этот символический язык еще менее понятен, но он служит средством включенности человека в живую реалию происходящих событий.
Если мы хотим сделать богослужение доступным для нашего плоского рассудка, то должны сделать понятными церковные обряды: заменить их словесной интерпретациейили перевести их на язык театральной пантомимы, то есть, превратить обряд из многогранного священного символа, в мимический жест. Что же останется тогда от литургии - назидательное представление? Когда мы говорим, что литургия это выражение земной жизни Христа Спасителя, то мы вовсе не имеем в виду, что литургия - инсценировка Евангелия; литургия - это возможность для человека посредством священных символов самому стать участником библейских событий, внутренне воспринять Голгофскую Жертву, как
Жертву, совершенную лично для него, а Воскресение Христа - как воскресение своей души.
Мы сказали, что древний язык это напоминание сердцу человека о его древнем отечестве - потерянном рае. Современный язык - это язык школы и университета, язык улицы и рынка, фабрики и вокзала. Он не помогает человеку вырваться изплена обыденных повседневных дел, забот и интересов. Напротив, священный язык как бы свидетельствует, что в храме мы общаемся с другим миром, с другой, необычной для нас реалией. Hе только между содержанием речи и чувством, но также самой формой языка ичувством существуют ассоциативные связи. Вообще форма не может быть совершенно абстрагирована от содержания. Новый язык, хотим мы этого дли нет, будет нести в сeбe новое содержание, новую информацию, новый эмоциональный подтекст, выявить и определить которые невозможно нашему логизирующему рассудку.
Проповедь в храме произносится на современном языке. Но молитву нельзя смешать с проповедью или богословием. Проповедь рассказывает о духовном мире, а молитва включает нас в этот мир; богословие указывает путь, а молитва ведет по этому пути.
Мы говорим о красоте древних языков. Что мы подразумеваем под этим? Мы думаем, что это некое тайное созвучие ритмов сердца с ритмами древнего языка и эта гармония воспринимается нами как особая красота языка. Прочитаем вслухвнимательно псалмы на новом и древнем языках, какую разницу увидим мы в своем внутреннем состоянии? Новый язык подобен воде, которая может утолить жажду, но оставит душу холодной, а древний язык - вино, которое веселити радует сердце человека.
© 2003—2010 «Архимандрит Рафаил (Карелин)» http://karelin-r.ru (http://karelin-r.ru/)
Уважаемый автор упрекает сторонников перевода богослужения на современный язык в «прагматизме». Между тем, представленная им позиция является также прагматической, хотя и в другой – национально-культурной и политической плоскости. Вместо «прагматизма» миссионерских целей, данного нам в Евангелии и свойственного, кстати говоря, всем русским миссионерам, о которых говорится в статье, предлагается прагматизм внешнего, национально-культурного единства, которое якобы «гарантирует» единство Церкви.
Более того, в качестве своего рода образца «значимости и устойчивости» предлагается римо-католическое внешнее формальное единство, основанное на примате папы и исключительной роли латинского языка. Удивительно уже то, что подобная аргументация исходит от православного клирика, которого среди ночи разбуди, так он должен четко объяснить в чем суть наших разногласий с католиками, в чем заключается единство Церкви, Кто ее Глава, и каким образом внешний римский унионизм и клерикализм, по образу мира сего, привел к догматизации спорных теологуменов, к систематическому насилию над православными, к трагедии Реформации и тотальной секуляризации Запада.
В цитируемом пассаже о. Иоанна Мейендорфа (вечная ему память) автор, для того чтобы поддержать свою аргументацию, опирается на первую часть высказывания – «прямой доступ к Библии и литургическим текстам, открывшийся новорожденным славянским Церквам, таил опасность раздробления», и игнорирует вторую ее часть – «особенно ввиду того, что византийская концепция взаимоотношений Церкви и государства экспортировалась во все славянские страны». Хотя совершенно очевидно, что именно экспорт византийской модели по принципу «один император, одна вселенная, одна Церковь» и стал причиной конкуренции славянских князей и царей с греками за первенство в православном мире со всеми вытекающими из этого грехами, в которых, как это не печально, ни греки, ни славяне до сих пор толком не покаялись (чему доказательством служит пышноцветущий филетизм и тех и других).
С тем же успехом можно было бы сослаться на первые главы книги Бытия и сказать, что свобода Адама таила в себе опасность грехопадения, особенно страшную ввиду того, что «смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили», из чего сделать вывод, что надо отказаться именно от свободы, а не от греха, возможность которого в ней (тварной свободе), безусловно, заложена.
Также обескураживают и т.н. «Выводы» в конце статьи. Вывод №1 никак не обоснован предшествующим текстом, за исключением ссылок на Рим и цитаты из о. Иоанна Мейендорфа, о чем уже было сказано выше. Вывод №2 звучит скорее как отправная точка для богословского анализа, а не как вывод, особенно на фоне выводов 1 и 3. Вывод №3 также не обоснован текстом статьи и является, похоже, чисто идеологической декларацией. Иначе трудно объяснить пренебрежение к фактам, перестановку причин и следствий, одним словом, мечтательность этого «вывода».
Данная самим Христом задача сохранения единства подменяется на первый взгляд простыми и удобными рецептами. Предлагается снова и снова наступать на одни и те же унионистские грабли в погоне за иллюзией единства, вместо того, чтобы искать корни существующих проблем, снова, в своем роде, в своем поколении, давать богословский ответ, так или иначе «переводя» на современный язык Писание и Предание. Просто потому, что мы сами в некотором смысле и есть этот современный язык – он в нас живет и движется, и существует.
Единство Церкви как богочеловеческого организма гарантировано единством ее Главы и Основателя – Господа нашего Иисуса Христа. Единство же и само существование национальных поместных церквей ничем гарантировано быть не может, кроме верности Христу и его заветам. А те периодические потуги по унификации то одного, то другого аспекта церковной жизни, будь то богослужебный язык, устав, архитектурные формы и т.д. и т.п., оказываются запоздалой и как правило неэффективной реакцией на упадок духовной жизни и попыткой горстями собрать вино из дырявых мехов.
Спаси нас, Господи!
Мне мало понятны сакральные основы языка. Об этом пишут часто противники модернистов. Модернисты в свою очередь от этого приходят в ужас. Мне пока ясно одно: Я не могу пережить всё смысловое содержание Литургии в своём опыте. Именно смысловое так как мало понятно что там говорит батюшка. Да и собственого говоря наш современный культ мало выражает нашу веру, Я изучил книгу,о которй Вы наверняка знаете, "Собрание древних Литургий". Её выпустили в серии "Духовная академия" в издательсве "Дар". Когда я читал в русском переводе наши литургии и в особенности видел чёткое чинопоследование я тогда только понял смысл и назначение Литургии, которые пытаюсь в себе актуализировать находясь в своем приходе на службе. Вместе с тем, когда я стою в храме богослужебный обряд меня нисколько не захватывает. Смотрите что мне предлагают сейчас во время Литургии: многое вместо меня поёт хор (об этом Вы могли наверняка часто читать в книгах по толкованиюЛитургии, там так и пишут "от лица народа хор поёт"), а какова моя роль, если всё поет вместо меня хор. Другой момент - Вы замечали что часто в толкованиях на Литургию пишут: а этот здесь совершается по тому что вдревности было так-то и так. (например вход). Вот я и не пойму что мне предлагается делать за Литургией: то хор вместо меня поёт, то воспроизводится какой-то отголосок прошлого, то мне нельзя слышать молитвы, а только их окончание, плюс и малопонятный язык. Что со всем этим делать? Убаюкивать свою жажду понять богослужение и жажду принять в нём активное участи идеями сакральности языка? А смысл в этом убаюкивании какой? У меня был такой опыт: Я начал ходить в церковь и мало понимал прошение диакона о "кончине живота нашего". Слово "кончина" в моём развращенном сознании тогда ассоциировалось только с мужским семенем (уж простите за подробность). Я долго мучился и пытался избавится от своих греховных мыслей. Но когда я понял что мне надо молится о своей смерти я вообще пришёл в шок и недоумение: как можно молится о своей смерти - это ненормально. Мне потребовались годы чтобы привыкнуть это делать и изменить своё отношение к смерти. Так что лучше: помочь человеку измениться или читать всё завуалированно и мало понятно, а человек останется при своём? Не знаю. Поместному собору видней. Но пока, мой опыт участи в современном богослужении малоудачный.
Читаешь вывод статьи и понимаешь, что саму статью вообще не нужно было читать. Странное заявление доцента, что язык является фактором единства (поместной) Церкви. Никак нельзя согласится со всем тем, что изложено в статье. Из синтеза исторических фактов, представленных в статье, я не увидел, что именно язык является каким-то фактором единства. Скорее получается так, что сам автор просто хочет видет это единство в языке, а не Церковь в целом. Зачем идти путем ложной сакрализации, "догматизации", церковно-славянского языка? Ну зачем? Молитва - это не язык (греч., лат., цся), молитва - это, прежде всего, состояние, воспарение внутреннего духа к Богу. Еще Феофан Затворник писал, что "чувства к Богу и без слов есть уже молитва". Неужели уважаемый доцент не понимает, что сам по себе язык - это всего лишь средство, это атрибут культуры, но христианство - это не культура, и Христос - это не культура, Христос - вне всякой культуры. Неужели кандидату богословия не известно, что универсализм христианства выражен в словах, что "во Христе нет ни эллина, ни иудея"? Неужели неизвестно уважаемому доценту ПСТБУ, что именно язык как коммуникативное средство - это часть культуры, а не культура часть языка? Какая-то странная "культурализация" христианства наблюдается.
В какой-то степени верно, что новый язык приводит к образованию новой Церкви, но разве это плохо? Совершенно - нет! Только уточню, что имею в виду образование новой Церкви в смысле нового качественного изменения, а не в каноническом смысле. Разве от богослжубного языка зависит наша вера и спасение? Разве богослужебный язык имеет сотериологический аспект? Просто поражаюсь, как автор умудряется культурологический аспект языка полагать в основу единства Церкви. Это просто нелепость какая-то. В 1Пет. 2, 5-6 ясно указано, что краеугольным камнем единство всей Церкви явлется Сам Христос и вера в Него! Сакрализация языка - это ветхозаветная культурная традиция, но какое отношение эта традиция имеет к христианству? Автор говорит о социально-культурном единстве, но это единство не имеет никакого отношения к понятию единства Церкви. Единство Церкви обуславливается общей верой, а не культурой, обрядом или языком. Автор должен понимать, что многие культурые элементы, как и язык, будучи частью культуры, носят временной характер и в зависимости от исторический условий эти элементы могут изменяться. Процесс культурной эволюции включает в себя и эволюцию языка. Если для автора церковно-славянский язык обеспечивает социально-культурное единство, тогда почему же он в обычной жизни не говорит на церковно-славянском языке? Где здесь логика "единства" апологетики доцента? Многобразие культур и языков христианство не упраздняет, а только утверждает! Поэтому говорить о какой-то особой роли богослужебного языка не нужно, и не нужно конструировать апологию сакральности языка синтетическим путем.
Аверинцев С.С. имел в виду именно культурологический аспект языка - язык как важный фактор в становлении культуры, и автору должно быть известно, что Аверинцев при жизни был именно за руссификацию богослужения, и никакого "единства Церкви" цся язык для Аверинцева - не представлял. Вам нужно было найти какую-то цитату у Д. Лихачева, а не у Аверенцива, поскольку Аверинцев никак не вписывается в вашу апологию. И очень странно, что автор вообще не обратился к Лихачеву...
И я не согласен, что "сегодня богослужебный церковно-славянский язык является одним из важных гарантов подлинного духовного единства Русской Церкви". Духовное единство осуществляется в вере, а не в языке... Странно, что автор не обратился даже к жизнеописанию равноап. Кирилла и Мефодия, где ясно показано отношение этих святых к самой сути богослужебного языка... В контексте этого жизнеописания формулировка, что "богослужебный язык является фактором единства поместной Церкви" - не имеет под собой основ... В конце концов, мы можем говорит о языке как о культурном наследии Церкви, но нельзя возводить язык в один из факторов принципа единства.
С уважением.
Понятно, что единство у нас не "в языке", а во Христе. Но так же точно понятно и то, что попытки ревизии языка (так же, как и календаря, и всяческой обрядности и т.п.) этому единству угрожают. Поэтому и идти на такие меры надо лишь в том случае, когда несовершенство языка приводит к ереси, или дает повод к еще более серьезным соблазнам. В современном ЦСЯ достаточно на мой взгляд, поправить некоторые выражения, и то максимально смягчая возможные последствия.
Другое дело - очень важно содействовать тому, чтобы вторичные веещи - язык, календарь, "единство славянских народов" и прочие - не превратились бы в объект поклонения и веры.
Уважаемый Владимир!
На Ваши сомнения: "Помогает ли выбор того или иного языка мне соединяться в молитве с Богом, проявлять любовь к своим братьям и сестрам?" предлагаю ознакомиться с данной статьей:
Церковнославянский язык – это наш язык для беседы с Богом
Николай Каверин
Богослужение составляет душу церковной жизни, и таковым оно является в понимании православного русского народа, для которого сама жизнь Церкви вполне равнозначна тому, что совершается в храме. Православное церковнославянское богослужение – это один из главных способов выражения любви к Богу, развития молитвенного общения с Ним и лучшая школа для усвоения высших форм святоотеческого богословия и духовного опыта.
Призывы к переходу как на богослужебный русский язык со стороны неообновленцев, так и на русифицированный церковнославянский со стороны сторонников «модернизации через традицию», пытаются в последнее время оправдать «миссионерской необходимостью» привести в Церковь чуть ли не все 80% русского населения РФ. И именно церковнославянский язык по мнению иных ревнителей «миссии без границ» является, якобы, основным препятствием приходу новых людей в Церковь.
Возникает закономерный вопрос: почему ради достижения миссионерской «понятности богослужения» раздаются призывы только к реформе богослужебного языка, тогда как призывы к реформам не распространяются на другие стороны богослужебного действия, как-то: иконы, богослужебную утварь и, прежде всего, богослужебные облачения? Ведь современному человеку, впервые зашедшему в православный храм, очень многое непонятно, и не только в молитвах и песнопениях на церковнославянском языке.
В первую очередь бросаются в глаза непонятные и архаичные облачения церковнослужителей: ни на улице, ни в метро, ни на стадионах и рок-концертах никто ведь не появляется в этих «странных» и непонятных фелонях и саккосах с золотистой выделкой или в поручах и епитрахили, а уж тем более в митре с крестом. Но пересмотру предлагается подвергнуть почему-то только язык богослужения.
Богослужебные облачения, как и богослужебный язык, являются священными, т.е. выделенными только для храмового молитвенного употребления. Священные облачения и священный богослужебный язык отражают понятие о неотмiрной природе Церкви, свидетельствуют об иноприродности происходящего в храме – и за стенами его. Богослужебные облачения, предназначенные лишь для славы и благолепия Божественных служб, не могут быть носимы и употребляемы в быту. Господь повелел ещё ветхозаветным священникам, выходя из Храма во внешний двор к народу, совлекать с себя богослужебные одеяния и полагать их в преградах святых, облекаясь в иные одежды (Иез. 44, 19). В Православной Церкви по окончании богослужения священные облачения также снимаются и оставляются в храме.
То же самое в полной мере относится и к богослужебному церковнославянскому языку – языку Церкви и молитвы. Этот язык, непосредственно связанный с совершением церковных чинопоследований и служащий словесным облачением богослужебных действий, не может не быть языком сакральным, священным, т.е. отделённым от от всего повседневного. Поэтому в силу своего священного характера богослужебный язык не должен совпадать с языком, употребляемым вне храма.
Церковнославянский язык является священным (от греч. «иерос», т.е. отделённым от обыкновенного) богослужебным языком потому, что создан был Кириллом и Мефодием для высшей цели – для богослужебного употребления, для церковного прославления Бога и общения с Ним, а также для переводов греческой церковной книжности, в частности, богослужебных книг. Кирилл и Мефодий на основе южнославянского диалекта создали новый язык, который никогда не был разговорным и грамматика и лексика которого адекватно передавали значение и строй греческого языка. Поэтому вряд ли можно говорить о том, что в Х веке церковнославянское богослужение было более понятным, чем сейчас.
Никакой современный разговорный язык, употребляемый в православном богослужении некоторых поместных Церквей, сакральным и священным не является (в Элладской Церкви служат не на разговорном греческом языке, а на древнегреческом языке «койне», употреблявшимся в период от IV века до н.э. по V столетие после Р.Х., и который отличается от современного греческого языка гораздо больше, чем церковнославянский от современного русского).
Но спросят: почему же православным американцам, японцам, французам, немцам, финнам дозволяется служить на их родном языке, а русским – нет? По той простой причине, что славянские народы, приняв Православие и обручившись с Божественным Женихом, получили в качестве «приданого» святыню – церковнославянский богослужебный язык. Русская Православная Церковь имеет своё местное церковное предание, частью которого и является церковнославянский язык, освящённый тысячелетним употреблением в богослужении.
Поэтому наш долг – бережно хранить эту драгоценную жемчужину Православной Церкви – церковнославянское богослужение, которое уже более тысячи лет просвещает русский православный мiр и души верующих.
Те же, кто пытается сейчас заниматься переводами церковнославянского богослужения на русский язык (прежде всего «переводческая группа» Свято-Филаретовского института), свидетельствуют либо о своей церковной невежественности и полнейшей утрате духа церковности, либо о совершенно определённых политических (прежде всего – антирусских) целях и заданиях, о которых сии неутомимые «труженики» до времени просто не желают сообщать непосвящённому окружению.
Несколько лет назад в Элладской Православной Церкви ради миссионерских целей и, прежде всего, ради привлечения молодёжи в храмы был проведён эксперимент по введению современного языка богослужения, который закончился полной неудачей.
«В 2004–2005 гг. в Элладской Православной Церкви проходил девятимесячный “пилотный проект” по использованию в ряде афинских приходов современного греческого языка при чтении отрывков из Нового Завета за богослужением.
По словам архиепископа Афинского и всей Эллады Христодула, испытательный срок показал, что нововведение не вызвало заметного интереса у молодёжи. Между тем именно привлечение молодых людей к лучшему пониманию богослужения было основной целью неудавшейся программы, напоминает греческая газета “Катимерини”.
Представители старших поколений, напротив, считают, что нет смысла изменять звучание библейских текстов, которые они слышали уже столько раз в течение своей жизни» («Интерфакс». 27.06.2005).
Святогорец архимандрит Софроний (Сахаров) рассуждал о мнимой проблеме непонимания церковнославянского языка так: «Все без исключения затрачивают огромные усилия для усвоения сложных терминологий различных областей или технического знания… Для такого – овладеть совсем небольшим количеством неупотребительных в обыденной жизни слов – дело нескольких часов».
Церковнославянский язык не представляет собой хоть сколько-нибудь трудной или тем более непреодолимой преграды к пониманию смысла богослужебных текстов. Усилия на изучение какого-нибудь иностранного языка несоизмеримо выше тех усилий, которые человек должен затратить на простое ознакомление с церковнославянским языком. И, тем не менее, по-английски у нас говорят почти все.
И в самом деле – сейчас, в век всеобщей компьютеризации и глобальных коммуникаций, когда современный русский человек ради посещения других стран легко овладевает двумя-тремя иностранными языками и не менее легко овладевает языком современного мультимедийного сообщества, такие благозвучные русские слова, как «толерантность», «памперс», «саммит», «популизм», «плюрализм», «мораторий», «гомосексуал», «супермаркет», «рейтинг», «брифинг», «шопинг», «мониторинг», «тюнинг», «маркетинг», «консалтинг», «холдинг», «пирсинг», «роуминг», «блокбастер», «спонсор», «правайдер», «бартер», «блоггер», «дилер», «киллер», «брокер», «риэлтор», «байкер», «ньюсмейкер», «спикер», «продюсер», «дистрибьютер», «префект», «омбудсмен», «мэр», «фьючерс», «секьюрити», «комьюнити», «паблисити», «брэнд», «трэнд», «референдум», «уикенд», «копирайт», «парадигма», «имидж», «бонус», «кворум», «рэкет», «дефолт», «камикадзе», «депозит», «мэйнстрим», «консенсунс», «бутик», «ремейк», «импичмент», «муниципалитет», «менталитет», «менеджмент», «дресс-код», «топ-менеджер», «медиа-маркет», «гей-парад», «ток-шоу», «прайм-тайм», «ноу-хау», «бартер», «квота», «сервис», «сити», «овертайм», «дивиденды», «конвергенция», «презентация», «индексация», «ратификация», «пролонгация», «корпорация», «инфляция», «стагнация», «ротация», «приватизация», «эксклюзивный», «адекватный», «инновационный», «ликвидный», «политкорректный», «эротический», «ксенофобский» (ругат.), «гомофобский» (ругат.), «миссиофобский» (ругат.), и даже такой чудесный «креатив», как «бюджетный дискомфорт», «гламурный драйв», «ангажированный промоушен» и прочая подобная бартерная транквилизация и хреновина не представляют для него, современного русского человека, никаких затруднений в понимании сей изящной словесности. Запомнить же полтора десятка малопонятных церковнославянских слов – вызывает у того же современного гражданина бурный гражданский протест: богослужение должно непременно звучать на современном и понятном русском языке! Для иных высокообразованных христиан эти полтора десятка церковнославянских слов представляют серьёзнейшее препятствие в деле их спасения: ну, просто невозможно стало спасти свою душу, когда священник на богослужении вместо слова «жизнь» произносит «живот».
В крайнем случае, – заявляют менее радикальные боголюбцы, – спасение возможно на русифицированном церковнославянском. Однако «последнее будет горше перваго», что продемонстрировали труды Богослужебной комиссии начала ХХ века (http://www.blagogon.ru/biblio/153/) под руководством архиепископа Сергия (Страгородского), русифицировавшей Триодь Постную и Цветную: русификация эта станет той «промежуточной стадией» богослужебного языка, с которой сильно ускорится и облегчится окончательный переход на язык русский.
В результате работы этой комиссии язык основных богослужебных книг (Триодь Постная, Триодь Цветная, Октоих) был заметно русифицирован и лишен былой красоты. Приведем свидетельство Б.И.Сове: «Исправленные издания богослужебных книг, особенно Триоди Постной и Пентикостариона, распространялись довольно медленно, встречая во многих местах (например, в Валаамском монастыре) оппозицию» (Богословские труды, 1970, сб. V). Исправленные тексты ирмосов почти нигде не привились, так как певчие пользовались старыми книгами, а новоисправленные ирмоса и стихиры не воспринимались сложившейся церковно-певческой традицией, потому что это был уже новославянский (то есть слегка русифицированный) язык, отличающийся от традиционного церковнославянского. Несмотря на все по видимости успешные действия возглавляемой архиепископом Сергием синодальной Комиссии по исправлению богослужебных книг, новая печатная продукция вызвала определённое сопротивление в церковных кругах и, как пишет епископ Николай (Муравьев-Уральский), следующее, осуществленное ещё до революции, издание Постной и Цветной Триоди вышло в прежней, неисправленной редакции.
Протоиерей Сергий Правдолюбов пишет: «До революции был перевод Постной Триоди на модернизированный славянский язык. Этот перевод подготовила специальная комиссия, которую возглавлял митрополит Сергий (Страгородский), будущий патриарх. В 1912 году эта книга была издана. И вот в чём вопрос: почему этот перевод не прижился ни на клиросах, ни среди духовенства? Это вопрос – жгучий. Понимаете, в чём дело: ведь это колоссальный труд – подготовить такой перевод. Почти пять лет трудились люди, и не самые плохие люди делали эту работу! Но почему-то не прижилось, почему-то не понравилось. Это было страшное разочарование, такая горечь для митрополита Сергия, когда народ не принял перевод его комиссии. Больше того, профессор Литургики МДА А.И.Георгиевский как-то рассказывал нам о том – как народ не принял новую редакцию Триоди в 1912 году.
После многолетнего труда, потраченного на перевод, митрополит Сергий вышел читать Великий Канон в понедельник первой седмицы Великого поста: “С чего начну оплакивать окаянного моего жития деяний…”. А после службы народ не стал расходиться и молча стоял. И когда будущий патриарх стал выходить из храма, кто-то из народа сказал: “Ваше Высокопреосвященство, а когда будут Канон Андрея Критского читать?” Митрополит Сергий крякнул, расстроился, и на второй день, во вторник, читал уже по старому тексту – а он ведь сам пять лет переводил!
Народ не захотел слушать, и это не из-за баловства, не из протеста какого-то. Это гораздо более серьёзная загадка, которой следовало бы заняться и понять: почему? С точки зрения филологической, лингвистической, ритмической, церковно-литературной, то есть гимнографической, духовно-аскетической, – почему это не было принято? Как литургист, я занимался этим: сравнивал перевод Великого канона, который был сделан в 1912 году, с традиционным славянским текстом, с двумя другими славянскими переводами и с греческим оригиналом. Как ни парадоксально, оказалось, что традиционный славянский перевод намного ближе к греческому тексту, его ритму, его духовной и аскетической насыщенности, чем все новейшие переводы. Вот в чём беда! Видно было какое-то нечувствие, непонимание у переводчиков, не было органической близости к оригинальному греческому тексту – и народ этот перевод не принял!» (http://www.pravmir.ru/article_4229.html).
Вспоминает многолетний председатель Издательского отдела Московской Патриархии митрополит Питирим (Нечаев; †2003): «Когда мы начали издавать богослужебные книги, то стали их печатать со старых изданий, а не с тех, что были подготовлены Синодальной комиссией митрополита Сергия. Это было связано с тем, что церковная практика всё же отвергла эту справу. Я и сам не могу читать, к примеру, покаянный канон по сергиевскому изданию – там слишком сильно нарушена мелодика» («Русь уходящая». Рассказы митрополита Питирима. СПб., 2007, с. 298–299).
Приведём два высказывания из интернет-форумов, которые дают очень трезвую оценку такого предполагаемого нового перевода: «По специфике проблемы перевода заниматься ею будут более те, кто критично относится к церковнославянскому языку. Наряду с “разморозкой” церковнославянского языка, надо будет делать справу иконную, т.к. церковнославянский язык и язык иконы имеют общую основу. Особенностью всякого процесса передела, крупного или малого, является приход на волне “романтиков” (в нашем случае – переводчиков церковнославянского языка) бессовестных прагматиков. Вспомните все революции и наш 1991 год. С церковнославянским выйдет то же самое».
«Требующие перевода на русский не только не понимают сложности задачи, но и службу понимают отнюдь не традиционно, а как лекцию, которую надо понять прямо немедленно, иначе не поймёшь, что будет дальше, и безнадёжно отстанешь. Этот “метод усвоения материала” им понятен с институтской скамьи, а церковный, понятный простой бабульке, им не преподан. Служба – не лекция, обращённая к нам, а наше обращение к Богу, которому мы учимся годами».
«Избави Бог, – говорил как своё предсмертное завещание святитель Филарет (Амфитеатров), митрополит Киевский (†1857), – если от перевода Библии дойдут и до перевода богослужебных книг…, содержание которых между тем на славянском языке по преимуществу и является преисполненным и наставления, и благодатного одушевления».
А вот слова Обер-прокурора Святейшего Синода Российской Православной Церкви К.П. Победоносцева, сказанные в 1906 году: «Наш церковнославянский язык – великое сокровище нашего духа, драгоценный источник и вдохновитель нашей народной речи… Ведь он – искони родной, свой нашему народу, на нём образовался нормальный, классический строй русского языка, и чем дальше отступает от этого корня язык литературы, тем более он портится, теряет определенность и ясность и тем менее становится родным и понятным народу… Ведь такого сокровища, какое есть у нас, не имеет ни одна Церковь, кроме Православной».
Приведём ещё ряд высказываний о церковнославянском языке.
Святитель Японский Николай (Касаткин): «Я полагаю, что не перевод Евангелия и богослужения должен спускаться до уровня народной массы, а, наоборот, верующие должны возвышаться до понимания евангельских и богослужебных текстов».
Протоиерей Валентин Свенцицкий († 1931) в одной из своих проповедей сказал замечательные слова о церковнославянском языке: «Вопрос, кажущийся столь простым и ясным для многих, думающих, что славянский язык это есть какая-то старина и пережиток и что просто не хватает смелости признать очевидную истину, что лучше молиться на всем понятном языке. Этот вопрос не так прост. И такое его решение совсем не истина, а глубочайшее заблуждение. Богослужение должно совершаться именно на славянском языке. Причина такого утверждения ясна для тех, кто решает вопрос не на основании мiрских размышлений, а на основании духовного опыта. Этот духовный опыт показал людям, что язык разговорный, на котором ведутся наши мiрские разговоры, перенесённый в богослужение, влечёт за собой мiрские воспоминания и наша мысль, и без того блуждающая невесть где во время молитвы и занимающаяся своими мiрскими делами, от этого мiрского языка при богослужении ещё более уносится в сферу мiрских забот.
Этот духовный опыт показал далее, что славянский язык является совершеннейшей формой для выражения молитвенных состояний.
В вопросах веры не так важен рассудок, как вся совокупность душевных сил, уразумевающих эти истины, так и в молитве важен вовсе не дословный перевод и знание каждого слова, а полнота и совершенство формы языковой, вмещающей целокупное содержание».
По мнению настоятеля храма св. апостолов Петра и Павла в Шувалово протоиерея Николая Головкина «нужно прихожан поднимать до уровня знания церковнославянского языка, но изменять язык богослужения ни в коем случае нельзя; он был тысячу лет, и сейчас должен оставаться. Сейчас очень многие изучают иностранные языки, и не по одному, а по два, изучают совершенно чуждые слова. Так неужели нельзя запомнить десяток непонятных слов на церковнославянском языке? В основном же славянский язык понятен. Если начинаешь постоянно его читать, – в псалтири, в домашней молитве, – то постепенно, даже специально его не изучая, можно понять большую часть богослужебного текста. Например, многие, читая “Выну хвала моя ко Господу”, понимают, что “выну” – значит “всегда”. Это слово не надо менять в богослужении. Просто малопонятные слова нужно выучить. По сравнению с иностранными языками славянский язык нам куда более доступен. Богослужебный язык нельзя менять, церковнославянский язык должен оставаться. Ведь перевод всегда утрачивает глубину раскрытия того или иного понятия. Некоторые священнослужители начинают произвольно переводить во время службы, например, слово “живот”, заменяя словом “жизнь”, видимо, принимая прихожан за дураков. Но этого не надо делать! Человек, даже впервые вошедший в храм, если он мыслящая личность, то, отстояв службу, попривыкнув к богослужению, постепенно начнёт понимать его язык. Переводить богослужебный язык, приближая его к современному русскому языку, нельзя».
А вот что о мистической красоте церковнославянского языка пишет архимандрит Рафаил (Карелин): «Сторонники языковой реформы богослужения утверждают, что на новом, современном языке литургия будет более понятной. Но литургия, сама по себе, тайна. Она не может стать понятной на вербально-семантическом уровне, иначе можно было бы понять и усвоить литургику с книгой в руках за письменным столом.
Здесь мистика и обаяние языка: древний священный язык трогает человеческое сердце, заставляет звучать сокровенные струны души. Модернисты не знают и не чувствуют этого; они хотят древний язык заменить новыми языками для того, чтобы была понятнее семантикаслова, которая не делает понятнее тайну богослужения.
Священный церковнославянский язык как бы свидетельствует, что в храме мы общаемся с другим мiром, с другой, необычной для нас реалией.
Проповедь в храме произносится на современном языке. Но молитву нельзя смешать с проповедью или богословием. Проповедь рассказывает о духовном мiре, а молитва включает нас в этот мiр; богословие указывает путь, а молитва ведет по этому пути.
Прочитаем вслухвнимательно псалмы на новом и древнем языках, какую разницу увидим мы в своём внутреннем состоянии? Новый язык подобен воде, которая может утолить жажду, но оставит душу холодной, а древний язык – вино, которое веселити радует сердце человека».
Игумен Сергий (Троицкий): «Совершенно справедливо сегодня говорить, что тенденция к переходу на русский язык в богослужении – это не только ошибка, но серьёзный удар по церковной культуре, своего рода акт антицерковного вандализма и варварства. И эта тенденция вполне однозначно должна квалифицироваться как обновленчество. Церковь Христова ещё во времена расцвета Византии, когда Константинополь был духовным центром Православия, приобщала к своему богатому культурному наследию варварские народы, а не спускалась до собственной варваризации. Более того, в наше время, когда народ переживает духовный и серьёзный экономический кризис, реформы богослужебные неизбежно вызовут большое смущение в народе Божием, и у монашествующих и клириков. И именно в это время Святейший Патриарх Кирилл обязан как зеницу ока хранить единство в народе Божием, пресекая нездоровые тенденции необдуманных и смущаемых народ Божий реформ. И именно об этой своей обязанности Его Святейшество напоминал в своей речи после интронизации. Дай Бог, чтобы сказанные с амвона слова были подтверждены и на деле».
Нас особенно обрадовало, что крайне трезвые слова по поводу надуманной проблемы русификации церковнославянского языка неожиданно прозвучали из уст человека, с мнением которого журнал «Благодатный Огонь» вёл весьма жёсткую полемику: игумен Петр (Мещеринов) высказал мнение, которое полностью совпадает с позицией редакции нашего журнала.
«Изменение богослужебного языка повлечёт за собой изменение структуры богослужения, а это крайне нежелательно. Если мы сейчас тронем богослужение, то лучшего мы не сделаем, а вред будет нанесён», – сказал о. Петр в Москве на презентации «Словаря трудных слов из богослужения» Ольги Седаковой.
Как рассказал игумен, у него был небольшой опыт участия в богослужении, где многое читалось на русском языке. «Я побыл в этой среде и понял, что изменение языка неизбежно влечёт за собой изменение структуры богослужения», – признался отец Петр. «Переделать структуру богослужения сейчас никто не готов, и я считаю изменение структуры богослужения крайне нежелательным в нашем постмодернистском культурном пространстве. Сейчас чуть что тронь – и посыплется вообще всё», – считает он. По мнению игумена, в отношении православного богослужения в наше время «единственным остаётся действительно разумное охранительство».
Кроме того, как подчеркнул священник, «богослужение – очень важная вещь, но самые большие проблемы у нас в жизни вне храма: мы православные в храме, но у нас не очень хорошо получается ими быть в каком-то общественном пространстве. Именно этим объясняется “повышенная чувствительность” к вопросам богослужебного языка, перевода» (http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=29583 (http://www.interfax-religion.ru/?act=news&div=29583)).
Редакция журнала «Благодатный Огонь» полностью разделяет точку зрения игумена Петра по этому вопросу. Наверное, и среди наших глубокоуважаемых оппонентов должны быть разномыслия, дабы и среди них, по слову Апостола, выявились искуснейшие.
*
И, наконец, напомним распоряжение Патриаршего местоблюстителя митрополита Петра (Полянского) от 14 сентября 1925 года (http://www.blagogon.ru/biblio/125/) всем верным чадам Русской Православной Церкви, которое сохраняет свою силу и до сего дня и в котором говорится о «введении различных, часто смущающих совесть верующих новшеств при совершении богослужения…», в частности, «п. 13) Введение в богослужебную практику русского языка… Я решительно заявляю — писал митрополит Петр — о недопустимости… подобных явлений в церковно-богослужебной практике… и предупреждаю, что упорствующие новаторы будут подвергнуты мною взысканиям» .
Будем помнить это указание священномученика Петра и, руководствуясь его распоряжением, бережно хранить Предание Церкви.
Так, например, «епархиальный миссионер» и русификатор богослужения игумен Феогност (Пушков) (http://www.blagogon.ru/articles/7/) на основания его опыта общения со свидетелями Иеговы, заявляет: «Пока у нас не прекратится монополия на церковно-славянский язык, мы не сможем вернуть в недра Церкви большинство её потенциальных членов, ушедших в секты… богослужебный язык становится реальной преградой на пути их обращения к вере». Так может быть для более успешной «миссии» игумену Феогносту стоило бы отказаться не только от намоленного в течение тысячелетия церковнославянского языка, что горе-миссионер о. Феогност в своём приходе уже осуществил, но и от икон, которые представляют собой не менее реальную преграду на пути обращения иеговистов?
Благодатный Огонь № 19 (http://www.blagogon.ru/number/19/)
Прочел Ваш постинг, и не могу не отозваться. Не могу ничего посоветовать - просто поделюсь опытом.
Мне посчастливилось воцерковляться в очень хорошем традиционном приходе. Мне было кое-что непонятно, но было важно видеть, как искренне молится батюшка, какие проповеди говорит. Чтобы понять, что происходит, я, как и Вы, читал - Керна, Скабаллановича, Шмемана. Потом Бог дал много бывать в разных местах - в том числе, и там, где служба на русском, и Евхаристический канон гласно читают. Последний опыт такого рода - у архим. Виктора Мамонтова, где строго уставная монастырская служба, без сокращений, но в богослужении участвуют все, и кое-что, например, кафизмы - по-русски (об этом хорошо рассказывается в его книге "Господь - Пастырь мой"). Мне помогает молиться сейчас даже не язык, а опыт молитвы таких людей, хотя и язык тоже :)
Если что-то Вам пожелать - то пожелаю тоже встретить тех, молиться с кем будет в радость, чтобы искренне благодарить и славословить нашего Господа. И прошу тех молитв, которыми молитесь.
О. диакон, спасибо за то, что написали мне ответ!
Мне самому не столь принципиально, как молиться - главное, чтобы молиться. Но если мы ставим вопрос все-таки на богословском форуме, то должны заботиться об истине, и для этого руководствоваться в первую очередь Священным Писанием, и только потом мнениями (разве не так учит нас Митрополит Московский Макарий в своей Догматике?)
И вот в Писании мы находим ясное свидетельство у ап. Павла, что молитва должна быть понятной (1 Кор. 14 гл.).
6 Теперь, если я приду к вам, братия, и стану говорить на [незнакомых] языках, то какую принесу вам пользу, когда не изъяснюсь вам или откровением, или познанием, или пророчеством, или учением?
7 И бездушные [вещи], издающие звук, свирель или гусли, если не производят раздельных тонов, как распознать то, что играют на свирели или на гуслях?
8 И если труба будет издавать неопределенный звук, кто станет готовиться к сражению?
9 Так если и вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на ветер.
10 Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них нет без значения.
11 Но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец, и говорящий для меня чужестранец.
12 Так и вы, ревнуя о [дарах] духовных, старайтесь обогатиться [ими] к назиданию церкви.
О статье я не буду высказываться подробно, замечу следующее.
1. Я слышал другие, положительные, мнения о Минее митр. Сергия, от тех, кто знаком со священниками, по ним служившим.
2. Ссылка по Элладе поднимает важный вопрос - будет ли что-то в Церкви работать механически: вот поменяем язык, и храм наполнится - или все же язык - это больше об осмысленности богослужения, до которого все равно нужна предварительная миссионерская работа.
3. Высказывание митр. Петра надо рассматривать в контексте борьбы с обновленческим расколом, а не делать из него каноническую норму на века.
4. У меня вызывает подозрение журнал, в котором мирянин дерзает осуждать клирика (в последнем абзаце), и худшей рекламы "борцам с обновленцами" не придумать, тем более, что высказывания о. игумена (по ссылке) как раз здравые.
Дорогой о. Владимир, мне понравилось, что Вы писали в одном из постингов по поводу предыдущих статей, поэтому я решился Вам ответить.
Говоря же о том, что вопрос языка для меня связан с вопросом любви, я имел ввиду, что готов потерпеть любое мнение по этому вопросу и ограничить собственную свободу, дарованную Христом (Гал. 5:1), - лишь бы не послужить преткновением для других (1 Кор. 11:8-13). Надеюсь, этот ответ является исчерпывающим, и мы сможем избежать пустых споров (Тит. 3:9).
С уважением,
Владимир Стрелов
Выдуманная история про неприятие народом редакции Триоди 1912 года уже разоблачена: http://azbyka.ru/forum/showthread.php?p=179296