Бытовые аспекты повседневной жизни академической корпорации Московской духовной академии в годы революции

К началу Февральской революции повседневный быт профессорско-преподавательской корпорации Московской духовной академии (МДА) был полон трудностей. Шел третий год Первой мировой войны, ее последствия ощущались и в Москве, и в Сергиевом Посаде. Вместе с войной пришел дефицит товаров и рост цен. Москва не могла сравниться с Петроградом по дороговизне, однако проживание в ней оставалось дорогим, а после ноября 1916 г. цены в Сергиевом Посаде обогнали московские^[1] (в январе 1917 г. разница на некоторые продукты могла составлять 20–50%)^[2].

В таком положении МДА встретила свержение монархии. В силу своей удаленности от политического центра России Сергиев Посад и даже Москва на протяжении всех революционных событий 1917 г. вынуждены были поначалу довольствоваться слухами, получая точные сообщения с некоторым опозданием. Такое положение усугублялось прекращением выпуска газет^[3]. Это не могло не раздражать академическую корпорацию, состоявшую из интеллектуалов, которым было небезразлично будущее их страны. «Москва — большая провинциальная деревня, в стороне от событий. С чувством полного бессилия как-либо участвовать в их ходе мы слушали реферат»^[4], — писал о своей работе в дни Февральской революции профессор М. М. Богословский.

Обострился продовольственный кризис. В Сергиевом Посаде периодически прекращалась продажа ржаной муки^[5], из-за чего администрация начала закупки в соседних деревнях^[6].

Финансовый и продовольственный вопросы начали довлеть над вопросом политическим. М. М. Богословский упоминал, что еще в конце февраля с новостью о роспуске Думы в МДА начались горячие дебаты, но «больше с той точки зрения, что как же теперь рассчитывать на новые штаты и на прибавки!»^[7] Для увеличения жалованья членов академической корпорации в апреле 1917 г. были приняты «прибавки на дороговизну», призванные компенсировать профессуре возросшие расходы^[8].

С лета 1917 г. материальное положение МДА стало стабильно тяжелым. В условиях военного времени и дефицита Продовольственная управа Сергиевского Посада отказывала академии в отпуске продуктов и дров, пока не будут полностью израсходованы запасы МДА^[9]. Закупить продовольствие напрямую на рынке было невозможно ввиду ограничений выдачи продуктов в одни руки, в то время как академии нужно было прокормить около 200 человек. У исполняющего обязанности эконома К. Л. Любомудрова даже произошел конфликт с посадской милицией, не пропустившей в академию два воза картофеля, купленные им на рынке^[10].

В конце августа стало понятно, что из-за постоянного роста цен не удастся сохранить академическое общежитие в прежних условиях для своекоштных и казеннокоштных первокурсников. Правление академии просто не могло рассчитать стоимость их содержания, и в итоге общежитие было закрыто^[11].

В то же время МДА лишилась части своих зданий, реквизированных для сокращенных офицерских курсов Военно-электротехнической академии. К концу 1917 г. академия лишилась трапезной^[12], которой теперь пользовались курсанты офицерских курсов, отказавшиеся предоставить студентам МДА возможность питаться там даже за плату^[13]. Изъятия помещений в Сергиевом Посаде сказались на положении академии и косвенным образом. Лаврская типография оказалась занята издательством «Солдат-Гражданин», что привело к подорожанию печати на 500% (с 22 до 114 руб.)^[14] и ударило по «Богословскому вестнику». Для журнала, который не отличался доходностью и издавался на грани убытка, подобные перемены были губительны.

Вместе с тем администрация МДА старалась изыскать средства на поддержку академической церковно-приходской школы, оставшейся без средств к существованию после реформы Временного правительства по передаче церковно-приходских школ из ведения Синода в ведение Министерства народного просвещения в июне 1917 г. Академия давала школе отопление, освещение, оплачивала наем части персонала, помогала приобретать учебники^[15].

Дополнительные расходы, которые легли на академическую казну, брались прежде всего из сумм, предназначенных на содержание личного состава, что привело к тяжелым последствиям^[16].

Октябрьская революция обострила финансовый кризис Московской духовной академии. Регулярные выплаты жалованья профессорско-преподавательской корпорации и прочему штату академии сменились постоянными задержками по причине прекращения государственного финансирования. Святейший Синод и его преемник Высшее Церковное Управление практически не имели ресурсов, чтобы взять на себя эту роль. Духовные школы (МДА не была здесь исключением) месяцами могли не получать никаких средств^[17]. Сразу же после Октябрьской революции Правлению МДА пришлось обратиться к займам в Госбанке (50 тыс. руб.), причем в связи с забастовкой Московской конторы Госбанка первый заем (порядка 25 тыс. руб.) был взят у местного посадского купца^[18]. В конце 1917 г. на Совете даже начал подниматься вопрос о том, чтобы заложить неприкосновенные капиталы академии^[19].

В новом 1918 г. потери академических зданий продолжились. Из-за принятия декрета об отделении Церкви от государства при академическом Покровском храме пришлось образовать приход, чтобы избежать его закрытия. Академический приход получил в пользование маленькую надвратную церковь Иоанна Предтечи. Поскольку по большим праздникам она не могла вместить всех молящихся, в эти дни служба проходила в Трапезном храме Троице-Сергиевой Лавры^[20], где также проводились молебны по важным случаям. Настоятелем новой церкви стал архимандрит Варфоломей (Ремов)^[21].

Издание декрета от 3 февраля (21 января) 1918 г. об аннулировании всех государственных займов царского и Временного правительства лишило академию неприкосновенных капиталов, составлявших 467 155 руб. по номинальной стоимости процентных бумаг, поскольку эти бумаги потеряли всякое значение^[22]. Таким образом, академия лишилась практически всех средств к существованию. В МДА периодически не было нефти и дров, а потому холодными зимними вечерами вся она была погружена во тьму^[23]. Академическая смета на 1918 г. Синодом утверждена не была из-за отсутствия денег^[24].

Продолжить свое существование академия сумела лишь благодаря церковной казне, периодически выделявшей 15–30 тыс. руб., а также заимообразным ссудам от Московского епархиального свечного завода^[25]. Этих сумм хватало с натяжкой. Если в конце 1917 г. задержки по выплате жалованья и пенсий составляли полмесяца-месяц^[26], то в 1918 г. эти сроки доходили до двух месяцев^[27]. Во втором полугодии 1918 г. было решено сделать 50-процентную надбавку к жалованью «на дороговизну по законам военного времени»^[28]. Однако выплаты членам академической корпорации не учитывали эту прибавку^[29], что в условиях непрерывного роста цен значительно снижало реальный доход. Согласно смете на 1918 г., предполагалось продолжить выплату премий, однако неизвестно, осуществился ли этот проект с учетом обесценивания денежных вкладов академии, с которых эти премии платились^[30]. Чтобы добыть дополнительное финансирование Правлению академии и ректору прот. А. П. Орлову пришлось обратиться лично к Патриарху Тихону с просьбой о помощи. Дошедшая до нас переписка ректора с патриархом показывает, что подобные просьбы происходили каждые один-два месяца^[31]. Размеры этой помощи были достаточно большими^[32]. Указ ВЦУ от 5 апреля 1919 г. вовсе прекращал финансирование МДА с июля того же года, при этом неизвестно, получали ли профессора его до этого срока^[33].

Ввиду крайней дороговизны жизни в Сергиевом Посаде и Москве большая часть женатых членов академической корпорации поспешила перевезти свои семьи в провинцию. Весной 1917 г., пользуясь досрочным окончанием учебного года, многие профессора также разъехались по России «в поисках более сносных для скромного профессорского бюджета условий существования»^[34]. Как правило, подобным пристанищем служила деревня^[35]. Этому способствовало то, что многие члены академической корпорации происходили из сельской местности и имели там жилье, доставшееся по наследству, или же возможность остановиться у родственников^[36]. В таких условиях профессорско-преподавательская корпорация МДА переживала вынужденные перерывы в академическом учебном процессе, возвращаясь к началу семестра и вновь уезжая в провинцию по его окончании. В деревне многие профессора начинали «крестьянствовать»^[37]. Пребывание на периферии, вдали от событий, потрясавших Россию, воспринималось по-разному. Для кого-то монотонная сельская жизнь была средством для сохранения духовного равновесия, чтобы не впасть в отчаяние^[38], другие, наоборот, изнывали от вынужденного бездействия и начинали испытывать «тупое равнодушие» ко всему^[39].

Уехавшие из Сергиева Посада и Москвы профессора постепенно выпадали из повестки жизни академии, хуже понимали процессы, происходившие с ней, и мрачно ожидали ее закрытия, строя альтернативные планы на жизнь (например, профессор И. В. Попов был готов стать учителем в родном селе)^[40]. Однако МДА продолжала существовать, и они возвращались в город, окунаясь в тяжелую полуголодную жизнь. Цены в Москве и Сергиевом Посаде продолжали расти, вместе с ними усиливалась спекуляция^[41]. В обоих городах действовала система карточек на выдачу хлеба^[42]. В повседневный быт членов академической корпорации, оставшихся в городе, быстро вошли длинные очереди за продуктами питания (прежде всего за хлебом и картофелем) и прочими необходимыми для жизни вещами.

Для того чтобы решить эту проблему, администрация МДА предоставила профессуре и академическим пенсионерам возможность заказывать через нее картофель и керосин, с тем чтобы получать их сразу на дом по сравнительно небольшим (на общем фоне) ценам^[43]. Впрочем, это не освобождало профессуру от необходимости самостоятельно добывать другие продукты, пятичасовые очереди за полфунта хлеба плохого качества в 1918–1919 гг. стали неотъемлемой частью повседневности^[44]. Еще одним решением для добычи пропитания было разведение сада и огорода, доступное для членов академической корпорации, проживавших в Сергиевом Посаде^[45]. Также некоторые профессора могли сдавать часть жилья (как правило, несколько комнат в доме), получая около 100 руб. в месяц за комнату^[46].

Торжественные обеды, ранее регулярно проводившиеся в МДА, а также неформальные чаепития, даваемые администрацией, также значительно изменились. Уже в ноябре 1917 г. на эти мероприятия периодически «в целях экономии»^[47] перестали приглашать почетных членов МДА, среди которых были и бывшие профессора, проживавшие в Сергиевом Посаде. Сам стол тоже значительно оскудел количественно и качественно. В приготовлении пищи переставали использовать масло, постоянно обходились без хлеба. Говядина в рационе постепенно заменялась кониной^[48]. Случайно добытая бутылка молока уже могла считаться счастьем^[49]. Продукты вообще стали одним из самых ценных подарков^[50].

Профессорско-преподавательская корпорация МДА до вынужденного переезда академии в Москву активно участвовала в жизни Сергиева Посада. Представители от академии вошли в Распорядительный комитет Сергиева Посада, причем выборы делегатов ознаменовались скандалом внутри либерального и консервативного крыльев МДА^[51].

После Октябрьской революции позиции социалистов и, в частности, большевиков в Посаде были значительно слабее, чем в других городах, подчиняющихся новому режиму. Близость Троице-Сергиевой Лавры с ее скитами и мощами (феномен, который советская власть попыталась дискредитировать прежде всего) способствовала высокой духовности местного населения. Кроме того, в Сергиевом Посаде находилось несколько учебных заведений: МДА, Вифанская семинария, мужская и женская гимназии и частная женская гимназия. Их обучающиеся и выпускники принадлежали к слоям общества, которые преимущественно были враждебно настроены в отношении идей социализма и коммунизма по многим причинам. Кроме того, после революционного 1917 г. в Посад начали переезжать представители религиозно настроенной интеллигенции^[52].

Согласно А. Д. Беляеву, местная Городская дума оказалась несоциалистической (впрочем, в марте 1918 г. она была распущена), и большое количество служащих из различных учреждений не пожелали подчиниться большевикам^[53]. Осознав опасность, которую несла новая власть для религиозной жизни России, профессура МДА стала ядром, вокруг которого объединялись неравнодушные люди, желавшие защитить православные святыни Сергиева Посада. В феврале 1918 г. началось создание «Совета приходских советов для охраны имущества Лавры и приходских церквей». Его председателем был избран профессор Н. Л. Туницкий, который вскоре отказался от этой должности, и его сменил историк И. А. Голубцов. Его старшим товарищем был избран проф. А. Д. Беляев, вернувшийся к преподаванию в академии в 1918 г. На собраниях «Совета приходских советов» активную роль играли и другие люди, связанные с МДА, — Д. И. Введенский и ее студент монах Вассиан (Пятницкий), будущий архиеп. Тамбовский и Шацкий^[54]. Большинство организационных собраний также проходили в академии (как правило, в канцелярии), а 17 февраля в академической трапезной был отслужен торжественный молебен по случаю соединения приходских советов^[55]. Когда в апреле в Сергиев Посад вновь приехал патриарх, Совет приходских советов обсуждал его встречу в профессорской комнате МДА^[56].

Власть немедленно отреагировала на самоорганизацию местного населения. Совет академии получил письмо от местного начальника милиции: «Меня уведомили, чтобы, ввиду военного положения, вы больше не делали собраний как 11-го февр[аля] (в трапезной); иначе будут приняты такие меры, против которых окажется бессильными не только Лавра, но и все население Посада»^[57].

Активное участие в сохранении наследия Троице-Сергиевой Лавры принимал священник П. А. Флоренский. Он состоял в Комиссии по охране памятников старины и искусства, доказывая необходимость сохранения святынь монастыря нетронутыми. В статьях, посвященных теме Лавры и опубликованных впервые в сборнике статей членов Комиссии, священник Павел Флоренский называет ее «осуществлением русской идеи»^[58]. Автор подчеркивал роль преподобного Сергия Радонежского в формировании русского народа, а потому писал, что Троице-Сергиеву Лавру необходимо сохранить как центр, объединяющий в себе все стороны русской жизни, называя ее «русскими Афинами, живым русским музеем»^[59] с его «пятивековыми стражами» — монахами. Вывозить предметы искусства из Лавры казалось священнику П. Флоренскому ошибкой, так как он полагал, что только в своей естественной богослужебной природе они сумеют раскрыться в полной мере^[60].

Однако история судила иначе. В марте 1918 г. к Электротехническим курсам Красной армии переехал и штаб этого учебного заведения, забравший большую часть оставшихся у академии зданий, в том числе и ректорские покои, а также актовый зал^[61]. Несмотря на попытку части академической корпорации воспринимать это унизительное изменение с позитивом: «Хорошо уже и то, что займут [помещения] люди образованные, а не хулиганы»^[62], подразумевая, что офицеры не будут допускать конфликтов, которые прежде случались у обитателей академии с курсантами, профессура вскоре убедилась, что их новые соседи ведут себя гораздо более вызывающе. Среди офицеров и курсантов было много коммунистов, которые не скрывали своего презрения и к Троице-Сергиевой Лавре, и к МДА, всячески учиняя ей препятствия (к примеру, лишив питания студентов МДА). Бестактность новых соседей доходила до того, что в январе 1919 г. одновременно с отпеванием В. Д. Металлова курсанты играли в карты в бывших ректорских покоях^[63].

Весной 1919 г. МДА покинула стены Троице-Сергиевой Лавры, лишившись даже академической церкви. Профессорско-преподавательская корпорация, оставшаяся в городе, нашла пристанище в Пятницкой церкви^[64]. Оставлена была и богатая академическая библиотека, ставшая филиалом Румянцевского музея, в дальнейшем включенного в Библиотеку им. Ленина (ныне Российская государственная библиотека)^[65]. Вскоре после этого советская власть вскрыла мощи преподобного Сергия, о чем с горечью свидетельствовали ученые монахи академии, присутствовавшие при этом^[66].

Профессура адаптировалась к прекращению занятий по-разному. «Московские» профессора пытались устроить новые занятия на новом месте, а также срочно искали параллельные заработки, пользуясь обилием высших учебных заведений в Москве. Часть профессорско-преподавательской корпорации, имевшая жилье в провинции, устремилась обратно в свои села и деревни. В наиболее отчаянном положении оказались профессора, проживавшие в Сергиевом Посаде, и особенно академические пенсионеры.

Пенсия за январь и февраль 1919 г. была ими получена даже в большем размере, чем обычно, ввиду отмены вычета 2%. Впрочем, механизмы такого увеличения не до конца ясны: причины этого не мог объяснить ни помощник ректора архимандрит Иларион (Троицкий), ни эконом академии^[67]. Однако посадских цен это окупить не могло: воз березовых дров, столь необходимый холодной зимой, стоил в среднем 60 руб., а четверть молока — от 25 до 45 руб., в зависимости от его качества^[68]. Высокие цены на дрова приводили к тому, что отопление в зимние периоды минимизировалось, из-за чего в жилых домах температура могла достигать 5–8 градусов^[69].

После прекращения финансирования МДА академические пенсионеры лишились своих пенсий (по сути, не получая их с августа 1918 г.)^[70]. Спасение пришло от Комитета социального обеспечения, выдававшего сначала 500 руб. в месяц^[71], а летом увеличившего эту сумму до 600 руб.^[72] Выхлопотать новую пенсию, согласно декрету 26 апреля 1917 г., было крайне затруднительно, так как теперь она выдавалась государством только казенным служащим, в то время как профессора академий воспринимались как получавшие ее из академии (которая, по сути, до революции лишь передавала деньги, направленные государством)^[73]. Тем не менее к сентябрю 1919 г. как минимум часть профессоров-пенсионеров сумела добиться получения пенсии в размере около 800 руб. в месяц^[74].

В этот период существование членов академической корпорации, оставшихся в Посаде, стало особенно тяжелым. Лишенные прежнего заработка, они были вынуждены приспосабливаться к голодной жизни без поддержки академии. Прежде нажитое имущество — мебель, одежда, книги — теперь продавалось, чтобы обеспечить пропитание^[75]. Для кого-то выходом было получение талонов на обед в советской столовой, выдававшихся не только советским служащим, но и членам их семей. С середины августа 1919 г. возможность пообедать в советской столовой для большей части профессуры отпала: отныне карточки выдавались только советским служащим^[76], а устроиться на работу в советское учреждение профессору духовной школы было достаточно проблематично (хотя есть примеры подобной переквалификации).

Ради выживания некоторым профессорам даже пришлось поступиться своей гордостью, фактически принимая подаяния. Профессор А. Д. Беляев упоминал в своем дневнике, как в храме один университетский студент, увидев его измученный вид, неловко сунул в руку профессора две двадцатирублевые бумажки. В другой раз, когда на базаре профессор поднял упавшую на землю кочерыжку, какая-то женщина уговорила его принять восемь рублей и две моркови. Некоторых профессоров пускали поесть в трапезную Троице-Сергиевой Лавры, хотя монастырь не мог похвастаться особо питательной пищей^[77]. Согласно дневнику А. Д. Беляева, даже монахи, преимущественно простого происхождения, были «поражены <…>, что ученые люди, профессора доведены до такого жалкого нищенского состояния»^[78], при котором даже пару ломтей хлеба представляли для них большую ценность.

Профессора, переехавшие в Москву, также сталкивались со значительными трудностями. Вынужденные продать свои жилища в Сергиевом Посаде, они с трудом обустраивались на новом месте^[79]. Хотя существование здесь было менее голодным и было больше возможностей поиска дополнительных источников доходов, жилищный вопрос в Москве стоял острее, чем в Посаде. Даже наличие собственной квартиры не гарантировало спокойную жизнь: уплотнения и выселения (особенно в 20-градусные морозы) оставались реальной угрозой^[80]. Академическая служба некоторое время давала хлебную и продовольственную карточки, что позволяло членам профессорско-преподавательской корпорации удовлетворять насущные потребности. Профессура, имевшая священный сан и служившая в храме, получала дополнительный доход от прихода и в целом была лучше устроена. Представители ученого монашества сверх того жили при монастырях или имели готовые квартиры. Стоит отметить, что связано это было также с их высоким положением в церковной иерархии (к началу 1920-х годов Иларион (Троицкий) и Варфоломей (Ремов) уже были епископами)^[81].

Светским профессорам приходилось обеспечивать себя другим путем. Они искали добавочные занятия с пайком^[82]. При этом зачастую им приходилось преподавать одновременно в нескольких учебных заведениях. Подобное обилие дел негативно влияло на их научные занятия, что не могло не уязвлять сердце преданных науке профессоров. «За три месяца пребывания в Москве я ничего не сделал ни для лекций, ни для науки, ни для архива. Время и силы уходят на ходьбу, таскание тяжестей, колку дров, топление печки, иногда приготовления пищи. Едва остается час или полтора, чтобы просмотреть старые конспекты для очередных лекций. О новых же штудиях не может быть и речи»^[83], — писал о своей жизни в Москве профессор И. В. Попов. Такая же проблема была и у профессоров, имевших священный сан, правда, по причине их «одержимости делами и людьми»^[84] в рамках пастырской и просветительской деятельности.

Часть оставшихся в Посаде профессоров была вынуждена устроиться в советские учреждения (как правило, школы), либо совмещая эту деятельность с преподаванием в МДА, либо полностью отказавшись от него. Так, профессор Д. И. Введенский преподавал в Сергиево-Посадском городском училище, а также устроился в кустарную промышленность, занявшись кооперацией местных мастеров-игрушечников^[85].

Библиотекарь МДА К. П. Попов не покинул своего места после превращения академической библиотеки в фонд Румянцевского музея, во многом способствовав сохранению библиотек МДА, Троице-Сергиевой Лавры и Вифанской семинарии, книги откуда были также включены в музей^[86]. Тем не менее многие труды погибли. Члены профессорско-преподавательской корпорации МДА с болью писали о расхищении академической библиотеки «варварами, занявшими академию», о том как «“Богословский вестник” продается книжками для цигарок»^[87].

Многие посадские профессора нашли работу в Институте народного образования в Сергиевом Посаде, сменив при этом специализацию. В 1919 г. С. С. Глаголев начал преподавать математику, стал заведующим и привлек несколько других профессоров МДА: священника П. А. Флоренского (преподававшего физику, астрономию и музыку) и М. М. Тареева. Однако ввиду своих взглядов и прошлого в качестве профессоров высшей духовной школы они не могли удерживаться на одном месте долго. Уже в начале 1920-х С. С. Глаголев и М. М. Тареев перешли в Военно-электротехническую академию (бывшая Электротехническая школа) и вернулись в бывшие стены родной академии^[88]. Тареев также преподавал в Педагогическом институте вплоть до 1927 г.

Священник П. А. Флоренский активно сотрудничал с учреждениями, связанными со сферой искусства: был экспертом Сергиевского историко-художественного музея, сотрудником Московского института историко-художественных изысканий и музееведения (МИХИМ), преподавал в ВХУТЕМАСе, а также на некоторых заводах. В качестве математика и инженера участвовал в работе нескольких электротехнических институтов (ГЭЭИ, Главэлектро ВСНХ), где даже познакомился с Л. Д. Троцким^[89].

Члены профессорско-преподавательской корпорации МДА также активно занимались церковно-просветительской деятельностью, проводя беседы, участвуя в религиозных диспутах и читая публичные лекции. Помимо московских храмов профессора часто выступали в фабричных клубах и на заводах, стремясь донести идеалы православия до рабочего населения. Темы подобных просветительских мероприятий, как правило, либо касались основ православной веры: «Есть ли Бог», «О воскресении Христа», либо отвечали на нападки коммунистов на религию: «Наука и знание», «О мощах», «Религия и коммунизм». Были и гораздо более узкоспециальные доклады: так, ректор А. П. Орлов прочел реферат на тему «Христианско-социальное движение на католическом и протестантском западе»^[90]. В отчете МДА за 1919–1921 гг. особенно подчеркивались широкие размеры просветительской деятельности епископа Илариона (Троицкого).

Однако наиболее тяжелым испытанием для профессорско-преподавательской корпорации МДА стали не голод и холод, а адаптация к условиям, в которых привычный уклад был разрушен. Многие профессора оказались не готовы к подобным переменам и находились в тяжелом эмоциональном состоянии. Наименее подготовленными к новым условиям жизни оказались кабинетные ученые, предпочитающие большую часть своего времени отдавать научной деятельности, а потому малоприспособленные к «заботе о куске хлеба насущного»^[91].

Последствия суровых условий революционных лет были особенно тяжелым испытанием для пожилых профессоров МДА, подрывали их здоровье и приводили к истощению. В 1918 г. Москву и Сергиев Посад захватили эпидемии. Первой пришла испанка^[92], за ней сыпной тиф^[93], а в 1919 г. к ним добавилась оспа. Голод и болезни стали причиной ухода из жизни многих престарелых членов профессорско-преподавательской корпорации МДА, уже оставивших педагогическую деятельность, однако среди умерших были и действующие профессора. Академическая корпорация тяжело переживала потерю своих последних членов. «Не проходит года, чтобы не умерло несколько профессоров», — писал А. Д. Беляев незадолго до своей смерти^[94]. «Когда мы соберемся, остатки оставшихся в живых, и сочтем свои ряды, вероятно, будем поражены цифрою», — мрачно выражал ту же мысль профессор А. И. Соболевский^[95].

Академическая корпорация МДА осознавала, что переживает свой закат. «Все мы осуждены на неминуемую гибель. А что будет создано на наших костях, неизвестно»^[96], — печально констатировал профессор И. В. Попов. Действительно, годы существования профессорско-преподавательской корпорации МДА подходили к концу. На протяжении 1920–1930-х годов давление на нее все более ужесточалось. Большая часть оставшихся в России профессоров в середине 1920-х годов была выслана из Москвы и Загорска (так с 1925 г. назывался Сергиев Посад), окончательно лишившись возможности вести полноценную научно-преподавательскую деятельность. Во второй половине 1930-х годов множество уже бывших профессоров МДА закончили свой жизненный путь казнью через расстрел. Множество профессоров, находившихся в штате МДА в революционные годы, ныне канонизированы Русской Православной Церковью как мученики и исповедники за веру^[97].

Список литературы

1. Богданова Т. А., Клементьев А. К. Письма профессоров Московской духовной академии профессору Петроградской духовной академии Николаю Никаноровичу Глубоковскому (1902–1921 гг.) // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2021. № 35. С. 267–332.

2. Голубцов С. А., протод. Московская духовная академия в революционный период (1917–1927) // Богословский вестник. 2010. № 11–12. С. 443–509.

3. Голубцов С. А., протод. Стратилаты академические: Ратоборцы за Церковь из корпорации Московской Духовной Академии первой половины XX века. Жизнь, труды и крестный путь: По материалам архивов и публикаций. М., 1999.

4. Смирнова Т. В. «Бывшие» в Сергиевом Посаде. М., 2018.

• См.: Богословский М. М. Дневники. 1913–1919: Из собрания Государственного Исторического музея. М., 2011. С. 157.
• См.: Беляев А. Дневники: 1917 г. (ОР РГБ. Ф. 26. Оп. 4. Д. 6. Л. 1 об. — 2).
• См.: Дневники. 1913–1919. С. 160.
• Там же. С. 160.
• Беляев А. Д. Дневники: 1917 г. (ОР РГБ. Ф. 26. Оп. 4. Д. 6. Л. 31 об.).
• Там же.
• Богословский М. М. Дневники. 1913–1919. С. 160.
• Орлов Анатолий [Петрович], прот., ректор МДА. «Представления» Тихону (Белавину), патриарху. 1918 (ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 143. Д. 6. Л. 1).
• Журналы собраний Совета: 1917 / Совет Московской духовной академии (ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 47. Д. 1. Л. 59).
• Там же. Л. 59–59 об.
• Там же. Л. 58.
• Орлов Анатолий [Петрович], протоиерей, ректор МДА. Письма к нему от разных лиц и учреждений 1917–1918 (ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 143. Д. 7. Л. 5 об.).
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 5.
• Журналы собраний Совета: 1918 / Совет Московской духовной академии (ОР РГБ. Ф. 172. К. 48. Д. 8. Л. 74 об.).
• Орлов Анатолий [Петрович], протоиерей, ректор МДА. Письма к нему от разных лиц и учреждений 1917–1918. Л. 5–5 об.
• См.: Богословский М. Дневники. 1913–1919. С. 214.
• См.: Арсений (Стадницкий), митр. Дневник: на Поместный Собор: 1917–1918. М., 2018. С. 157.
• Журналы собраний Совета: 1917. Л. 120 об.
• Там же. Л. 130.
• См.: Голубцов С., протодиак. Московская духовная академия в революционный период (1917–1927) // Богословский вестник. 2010. № 11–12. С. 468–469.
• См.: Волков С. Возле монастырских стен: Мемуары. Дневники. Письма. М., 2000. С. 191.
• См.: Отчет о состоянии Московской духовной Академии в 1917–1918 учебном году // Богословский вестник 1918. Т. 2. № 6/7/8/9. С. 13–14.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 4.
• См.: Отчет о состоянии Московской духовной Академии в 1917–1918 учебном году. С. 13.
• См.: Там же.
• Беляев А. Д. Дневники: 1917 г. Л. 44.
• Орлов Анатолий [Петрович], прот., ректор МДА. «Представления» Тихону (Белавину), патриарху. 1918. Л. 1–1 об.
• Журнал заседаний Совета Правления Московской Духовной академии за 1919 г. (ЦГАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 981. Л. 4).
• Орлов Анатолий [Петрович], прот., ректор МДА. Указ. соч. Л. 1.
• Смета на содержание МДА в 1918 г. (ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 148. Л. 2).
• Орлов Анатолий [Петрович], прот., ректор МДА. Указ. соч. Л. 1 об. — 3.
• Там же. Л. 1 об.
• См.: Голубцов С. А., протодиак. Московская духовная академия в революционный период (1917–1927). С. 463.
• Орлов Анатолий [Петрович], протоиерей, ректор МДА. «Представления» Тихону (Белавину), патриарху. 1918. Л. 4.
• См.: Голубцов С. А., протодиак. Московская духовная академия в революционный период (1917–1927). С. 286.
• См.: Богданова Т., Клементьев А. Письма профессоров Московской духовной академии профессору Петроградской духовной академии Николаю Никаноровичу Глубоковскому (1902–1921 гг.) // Вестник Екатеринбургской духовной семинарии. 2021. № 35. С. 286–287, 318.
• См.: Там же. С. 286.
• См.: Там же. С. 287.
• См.: Там же. С. 319.
• См.: Там же. С. 286.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 54 об.
• См.: Богословский М. М. Дневники. 1913–1919. С. 211.
• Беляев А. Д. Дневники: 1917 г. Л. 133; см.: Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 18 об.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 61.
• Там же. Л. 61 об.
• Там же. Л. 63–63 об., 140 об.
• Беляев А. Д. Дневники: 1917 г. Л. 145.
• Там же. Л. 150 об.
• Там же. Л. 111–111 об.
• Беляев А. Д. Дневники: 1919 г. (ОР РГБ. Ф. 26. Оп. 4. Д. 8. Л. 65).
• Беляев. А. Д. Дневники: 1917 г. Л. 12 об. — 13.
• См.: Смирнова Т. В. «Бывшие» в Сергиевом Посаде. М., 2018.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 13 об.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 17–18.
• Там же. Л. 18–19.
• Там же. Л. 58.
• Там же. Л. 19.
• Флоренский П. А., свящ. Троице-Сергиева Лавра и Россия // Сочинения: в 4 т. М., 1996. Т. 2. С. 353.
• Там же. С. 369.
• См.: Флоренский П. А., свящ. Храмовое действо как синтез искусств // Там же. С. 374.
• См.: Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 31.
• Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 31.
• См.: Беляев А. Д. Дневники: 1919 г. Л. 7 об.
• См.: Волков С. А. Возле монастырских стен... С. 191.
• См.: Там же.
• См.: Там же. С. 183.
• См.: Беляев А. Д. Дневники: 1919 г. Л. 10 об.
• См.: Там же. Л. 11.
• См.: Богословский М. М. Дневники. 1913–1919. С. 234.
• См.: Дело о служащих МДА [и пенсиях бывшим преподавателям и семьям умерших преподавателей] (ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 127. Д. 10. Л. 30 а).
• См.: ОР РГБ. Ф. 172. Оп. 127. Д. 10. Л. 40.
• См.: Там же. Л. 49.
• См.: Беляев А. Д. Дневники: 1919 г. Л. 69 об.
• См.: Там же. Л. 72.
• См.: Там же. Л. 42.
• См.: Там же. Л. 66 об.
• См.: Там же. Л. 69.
• Там же. Л. 75.
• См.: Богданова Т. А., Клементьев А. К. Письма профессоров Московской духовной академии… С. 289.
• См.: Богданова Т. А., Клементьев А. К. Письма профессоров Московской духовной академии… С. 313–315.
• Цит. по: Сосуд Избранный: История Российских духовных школ 1888–1932. Кн. 1: Санкт-Петербургская духовная академия и др. док. / cост. М. Склярова. СПб., 1994. С. 303.
• См.: Богданова Т., Клементьев А. Указ. соч. С. 289.
• Там же. С. 293.
• Цит. по: Сосуд Избранный... С. 303.
• См.: Волков С. А. Возле монастырских стен... С. 111.
• См.: Там же. С. 225.
• Цит. по: Сосуд Избранный... С. 303.
• См.: Волков С. А. Возле монастырских стен... С. 145.
• См.: Там же. С. 168–169.
• См.: К 300-летию Московской Духовной Академии. Отчет о состоянии Моск. Дух. Акад. за 1919/20 и 1920/21 гг. // Вестник Русского Христианского Движения. 1986. № 146. С. 204.
• См.: Волков С. А. Указ соч. С. 130–131.
• См.: Беляев А. Д. Дневники: 1918 г. Л. 139.
• См.: Там же. Л. 164.
• Там же. Л. 33.
• Цит. по: Богданова Т. А., Клементьев А. К. Письма профессоров Московской духовной академии… С. 278.
• Там же. С. 293.
• [97] См.: Голубцов С. А., протодиак. Стратилаты академические: Ратоборцы за Церковь из корпорации Московской Духовной Академии первой половины XX века. Жизнь, труды и крестный путь. М., 1999.
• См.: Голубцов С. А., протодиак. Стратилаты академические: Ратоборцы за Церковь из корпорации Московской Духовной Академии первой половины XX века. Жизнь, труды и крестный путь. М., 1999.