«Библия — не объект для анализа, а окно в мир»: интервью с библеистом Майклом Легаспи

Где начался ваш христианский путь и как вы и ваша семья пришли к православной вере?

Я вырос здесь, в Штатах, но мои родители родом с Филиппин, и я воспитывался в очень набожной римо-католической семье. Я также ходил в католические школы, но моей формой подросткового бунта стали религиозные «эксперименты» — я начал самостоятельно читать Библию и посещать протестантские церкви. Я доставлял своим преподавателям религии массу неприятностей!

В колледже Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе я присоединился к христианскому братству. Там я и познакомился со своей женой Эбби. Мы вместе были лидерами библейских кружков в одном и том же братстве. Мы поженились сразу после колледжа и начали посещать различные реформатские и пресвитерианские церкви, я даже некоторое время учился в пресвитерианской семинарии. У нас начали рождаться дети, и мы растили их в этих церквях.

Начав учиться в аспирантуре, я стал более тщательно изучать Библию, и многие убеждения, которые были важны для меня как для протестанта, начали разрушаться, и я пережил период смятения и неуверенности. Поэтому мы с одним другом решили встречаться каждую неделю и читать все, что могли достать. Это продолжалось пару лет, и в конце концов мы дошли до отцов Церкви, а потом начали смотреть и на другие православные книги. Именно тогда я узнал о Православии.

Когда пришло время писать диссертацию, мы с женой решили переехать поближе к семье в Пенсильванию. К тому моменту моя жена все еще была счастливой пресвитерианкой, но я все больше разочаровывался в протестантизме. Мы начали искать церкви и, слава Богу, оказались в православной церкви с большим количеством новообращенных, которые понимали, откуда мы пришли (это была антиохийская православная церковь святого Иоанна Златоуста в Йорке, Пенсильвания). Мы с женой и четырьмя детьми стали оглашенными и были приняты в Церковь через миропомазание в праздник святых Петра и Павла в 2004 году.

Расскажите о влиянии православных авторов, таких как отец Александр Шмеман, на ваше решение стать православным.

Думаю, меня больше всего поразила одна довольно простая мысль о православии, которая ускользала от меня до прочтения работ отца Шмемана, — что христианство по своей сути связано с жизнью. Раньше я понимал его как вероучение, как догмат, как интеллектуальную систему, как способ осмысления мира — и христианское осмысление казалось мне хорошим. Но призыв Господа обращен ко всей нашей жизни, а не только к тому, как мы интеллектуально «перерабатываем» мир. Эта мысль прекрасно передана, например, в книге «За жизнь мира», где отец Шмеман говорит о «евхаристическом образе жизни». Мы получаем [дар], а затем возвращаем [его] Богу, и это ядро христианской жизни. Отношения, которые Бог по благодати начал с нами и в которых приглашает нас участвовать, — это основа не только для Церкви или богословия, но и для всего остального: для приема пищи, воспитания семьи, работы, прогулок на природе, всего! Это понимание очень помогло мне, все встало на свои места.

Еще одной полезной книгой был «Православный путь» приснопамятного митрополита Каллиста (Уэра), в котором проводится схожая мысль: в сердце православия лежит стремление жизнь целостной жизнью в этом путешествии к Богу. Затем ты начинаешь читать о плодах такой жизни и понимаешь, что есть люди, которые действительно так живут, например, монахи, монахини, святые. Это осознание было поразительным и вдохновляющим.

Как со временем менялись ваши академические интересы и научная работа?

С самого начала я хотел стать университетским профессором библеистики. Я влюбился в Библию и на бакалавриате изучал греческий, иврит и древнюю историю, хотел заниматься библеистикой. Однако это получилось не сразу. Я какое-то время преподавал историю в старшей школе, а затем мне удалось поступить в аспирантуру по Ветхому Завету в Гарвардском университете.

Библейская программа Гарварда придерживается очень традиционного историко-филологического подхода — она сильно сосредоточена на языке, истории, археологии. Проходя программу, я получал удовольствие от изучения всего этого, но моим любимым предметом был курс «История изучения Ветхого Завета» с профессором Питером Машинистом, где мы рассматривали разные подходы к Библии с течением времени и то, как они менялись и развивались. В области библеистики мы редко говорим о том, зачем мы изучаем Библию, для чего это все, почему мы используем один метод, а не другой, и зачем мы учим все эти языки и изучаем историю. Это был единственный курс, который начал затрагивать эти вопросы. Мой интерес к ним никогда не угасал, поэтому, когда пришло время писать диссертацию, я спросил, могу ли я написать работу на тему, связанную с тем, как и почему развивалось современное изучение Библии. Что было очень необычно для моей кафедры — моему научному руководителю, профессору Машинисту, пришлось за меня вступиться и добиваться разрешения.

Готовясь к работе над диссертацией, я многому научился у профессора Энн Блэр, моего второго научного руководителя, и встречался с рядом ученых, в том числе с историком из Принстона Энтони Графтоном. Он сказал мне: «Если вы хотите этим заниматься, вы должны поехать в Германию, потому что все началось именно там». А я сказал: «Ну, мой немецкий не настолько хорош». Он ответил: «Вот как? Сделайте его хорошим». Поэтому я получил стипендию на поездку в Геттингенский университет в Германии и взял с собой семью — это было настоящее приключение, у нас тогда было четверо маленьких детей.

В Геттингене я целый год сидел в библиотеке и просто читал. Я выбрал одного конкретного ученого (Иоганна Давида Михаэлиса, 1717–1791), прочитал все, что он написал, и в итоге написал диссертацию о нем и его роли в развитии современного критического изучения Библии.

Когда я закончил диссертацию, никто особо не хотел брать меня на работу, потому что если у тебя степень по библеистике, ты обычно пишешь диссертацию по Исайе, или Иисусу Навину, или Второму периоду Железного века, или чему-то в этом роде. Была одна школа, Крейтонский университет в Омахе, которая была готова дать мне шанс, и я начал преподавать там на богословском факультете. После этого я преподавал философию и религиоведение в Академии Филлипса в Эндовере, штат Массачусетс (2010–2014; 2020–2022), а также множество курсов по этике, раннему христианству и иудаике в Университете Пенсильвании (2014–2021).

Мне нравилось преподавать в университетах, но у меня есть такая особенность — каждые пару лет я полностью разочаровываюсь в академической среде. Такое чувство, что все это бессмысленно. Все эти статьи, все эти книги, мы тратим столько времени, и все это как бы бесполезно. В итоге после Университета Пенсильвании я вернулся в Академию Филлипса, потому что подумал: по крайней мере, я могу попытаться изменить жизнь старшеклассников.

Я был счастлив преподавать в Академии Филлипса, но когда открылась эта вакансия в Свято-Владимирской семинарии, доктор Алекс Тудори связался со мной и попросил подать заявку. Сначала я не очень хотел ехать, но он был довольно настойчив. А когда я приехал с визитом, я просто влюбился в это сообщество. У нас здесь есть Всенощные, утрени и все службы — это удивительная возможность, я не мог ее упустить. Так что в итоге мы приехали сюда, и теперь я пытаюсь вновь включиться в академическую жизнь на благо семинарии, сознательно стремясь внести вклад в православный мир.

Какие основные установки лежат в основе современной библеистики и как вы, как православный христианин, вынуждены их переосмыслять?

Думаю, нужно помнить одну простую вещь: современное критическое изучение Библии тесно связано с самим возникновением Нового времени и, в более широком смысле, с современной культурой. Я думаю, что делает современную культуру современной, — это своего рода сознательная переоценка традиции. Поэтому, говорим ли мы о традиционных подходах в физике, морали или политической философии, раннее Новое время характеризовалось широкомасштабным пересмотром всех этих установок и позиций. То же самое и в библеистике. Ключевым императивом для современных ученых-библеистов является выработка способа понимания Библии и осмысления ее, который был бы независим от традиции и конфессиональной идентичности.

Это, конечно, странно, ведь то, что делает Библию Библией, — это приверженность ее пониманию в рамках религиозной идентичности, верно? Я имею в виду, что люди до Нового времени не просто садились читать Библию для удовольствия, так сказать, без эмоций. Но это одно из допущений, которое разделяют в ученом мире: мы должны читать этот текст независимо от конфессиональной идентичности, независимо от богословских убеждений. А второе допущение, которое отсюда вытекает, заключается в том, что Библия — это некая вещь, некий объект, некая сущность, которую нужно осмыслить. Она становится объектом твоего исследования. Такой подход к Библии, как считают ученые, позволяет им соблюдать объективность в ее изучении.

Я думаю, что оба эти допущения проблематичны для нас, православных. Писание является для нас тем, чем оно является, и существует для нас так, как существует, потому что мы принимаем его как часть Священного Предания. Это чрезвычайно важная часть Предания, но все же часть большего целого.

Другое, что я хотел бы сказать, — как библеист ты стараешься узнать все о древнем мире, чтобы осмыслить Библию. Как православные, мы обращаемся к Писанию, чтобы осмыслить мир.

Мы не смотрим на Библию как на объект. Мы смотрим сквозь нее, чтобы понять, каково наше положение в мире, какова наша ответственность и как нам жить. Поэтому шаги, которые мы как ученые предпринимаем, понятны с точки зрения развития современной культуры, но не всегда продуктивны для нас как православных.

Имеет ли этот аналитический, неконфессиональный подход к Библии более широкие последствия для того, как современные христиане склонны понимать Библию?

Да. Думаю, что современная культура унаследовала этот особый способ рассматривать Библию как проблему, как нечто требующее понимания. Поэтому, если у вас есть эта большая старая книга, которая очень влиятельна, первое, к чему мы как современные люди обращаемся, пытаясь ее понять, — это история. Итак, насколько Библия соответствует истории? Чему нас учит история о Библии? Если посмотреть на то, что Библия говорит об истории, точно ли это? Заслуживает ли это доверия? Правильно ли это? Хорошая ли это история?

Наука — это еще одно явление, к которой современные люди естественным образом обращаются. Что насчет творения? Что насчет эволюции? Что насчет чудес? Еще один фокус — это мораль, и в особенности сексуальная мораль. Современные люди знают, что Библия кое-что говорит о том, как мы должны относиться друг к другу. Мы думаем, что некоторые из этих вещей действительно хороши. Золотое правило нравственности — супер, но что касается некоторых учений, например, традиционной сексуальной морали, многие говорят: о нет, это нехорошо.

Многие дискуссии о Библии в нашей культуре предполагают, что мы должны выдвинуть категории (наука, история и т. д.), через которые мы будем осмыслять Библию. Тогда как для нас, православных, Библия — это не документ, который предстает перед судом истории, науки или морали. Мы думаем о Писании именно так, как сказал о нем Христос. Он сказал: «Они свидетельствуют о Мне».

Наше исповедание состоит в том, что Писание говорит о Христе. Если вы хотите добраться до сути Писания, вы не продвинетесь далеко, рассматривая его как историк, ученый или философ. Писание оживает и становится реальным в той мере, в какой оно понимается во Христе.

Как, по-вашему, православие соотносится с изучением Библии в более широком академическом мире? Каким образом православные ученые могут вносить значимый вклад в библеистику?

Я не стремлюсь к тому, чтобы мои студенты вносили вклад в сферу библеистики. Я хочу, чтобы они были хорошими священниками, капелланами, катехизаторами и христианскими лидерами! Например, священниками, которые могут отвечать на вопросы, возникающие у людей на приходах. Но я считаю, что занятия по академической библеистике могут быть хорошей подготовкой к тому, чтобы отвечать на вопросы прихожан о Библии, потому что это часто те же вопросы, которые задаются в академической среде.

Библеистика все больше интересуется историей интерпретации Библии, и академики все больше и больше интересуются традиционными иудейскими и традиционными христианскими способами толкования. Поэтому я думаю, что мы можем внести свой вклад в изучение святоотеческой интерпретации Писания. Упомяну отца Богдана Букура, доцента кафедры патрологии в Свято-Владимирской семинарии, который много сделал в области, которую мы могли бы назвать историей рецепции, в частности, в том, как отцы читали Писание. Нам также есть что сказать о том, как Писание действует литургически, в иконографии и гимнографии. Все это области, вызывающие все больший интерес у людей, не являющихся православными.

Существует, к сожалению, и такое восприятие: все, что православные могут сделать, когда дело доходит до реального чтения и понимания Библии, — это цитировать отцов, что у православных нет собственных способов толкования Библии. Я считаю, что это просто глупо, но в то же время мы создали не так много трудов, как католические и протестантские ученые, мы отстаем. Поэтому думаю, что у нас есть очевидное поле для внесения вклада.

Каким был ваш руководящий принцип при выборе темы Книги Иова и темы Премудрости в библейской традиции?

Для меня как православного христианина исследование темы Премудрости показалось естественным способом привнести прозрения Предания в ту область библеистики, где, как я думал, люди могли бы быть готовы их услышать и принять. Что касается Книги Иова, я интересовался ей уже давно. Я думаю, что это одно из центральных мест в Библии, где ставится вопрос о том, что означает Премудрость и о том, что она не означает.

Еще одна тема, которой я хочу заняться, — это попытка ответить на идею, которую я упоминал ранее, что нам, православным, не так уж много есть что предложить библеистике. Я бы хотел взглянуть на православную библеистику XVIII и XIX веков, чтобы рассказать о том, как библеистика на самом деле развивалась в православных странах, и более широко поделиться мудростью православной библейской науки. Я пытаюсь выучить новогреческий и русский, потому что в конечном счете хочу углубиться в это.

Каковы ваши рекомендации по библейскому образованию на приходском уровне? Как ваши студенты могли бы направлять своих будущих прихожан в чтении и изучении Библии?

Я думаю, что сейчас определенно существует вакуум, который в некоторой степени заполняется подкастами. Есть несколько подкастов, к которым люди обращаются, потому что они жаждут знаний о Библии. «Ежедневное православное чтение» (Daily Orthodox Scriptures) — хороший, а «Господь духов» (Lord of Spirits) стал настоящим событием. Люди жаждут понять Ветхий Завет и его связь с Православием. Однако я думаю, что немного обидно, что подкасты преуспевают там, где самим приходам необходимо активизироваться.

В идеальном мире приходы должны были бы совершать все вечерние службы на великие праздники и в дни памяти святых, и люди приходили бы на Всенощную — именно там можно услышать Ветхий Завет. Мне бы очень хотелось, чтобы после Всенощной священник, благодаря хорошей подготовке в семинарии, мог бы рассказать о ветхозаветных чтениях и помочь людям понять их в более широком контексте Предания. Мы читаем Бытие, Притчи и книгу пророка Исайи каждый будний день во время Великого поста, и я думаю, что было бы замечательно, если бы после Литургии Преждеосвященных Даров, во время великопостной трапезы, мы обсуждали ветхозаветные чтения за неделю. Я бы хотел, чтобы приходы начинали с того, чтобы опираться на вехи богослужебного года, которые уже существуют, чтобы помочь нам понимать Ветхий Завет.

Но я также считаю, что этого недостаточно. Нам нужно начать больше обращать внимание на программы воскресной школы. Я знаю, что протестантские церкви имеют огромное количество пособий для изучения Библии. И не успеешь оглянуться, как у них уже есть организованное занятие, и есть люди, готовые его вести, потому что у них есть материалы. Это не страшно. Я не думаю, что у нас есть такие материалы в православном мире. Поэтому их нужно создавать.

Чтобы завершить наше интервью на более личной ноте, расскажите, чем вы занимаетесь для удовольствия — мы слышали, что вы практикуете боевые искусства, преподаете их и являетесь поклонником Брюса Ли!

Да, я занимаюсь боевыми искусствами с самого детства. Мой отец занимался боксом и учил детей боксировать в нашем подвале. В юности я занимался тхэквондо, а затем на протяжении всей жизни, где бы я ни жил, я стараюсь участвовать в чем-то, связанном с боевыми искусствами. Я преподавал боевые искусства в Академии Филлипса, и это то, чем я люблю заниматься, чтобы поддерживать форму — надо же что-то делать, правда?

Что касается Брюса Ли, я вырос на его фильмах, и тогда у нас было не так много азиатских образцов для подражания. И Брюс Ли был им для меня — такой динамичный, неудержимый человек, который был силой, с которой приходилось считаться, и он был азиатом — это был для меня удивительный пример. С годами я узнал о Брюсе Ли больше, и теперь, когда я старше, я просто восхищаюсь всем, чего он достиг за очень короткое время, ведь он умер в 32 года. Мне нравится в нем то, что у него была идея, которой он хотел поделиться с миром, и хотя он не знал, как ее примут, он достаточно верил в себя, чтобы идти и делать. У него не было шаблона, которому можно было следовать. И я думаю, что мужество быть самим собой, когда нет шаблона, вдохновляет!

Название материала дано редакцией портала «Богослов.RU»