- Научная статья
Платонический характер восприятия церковнославянского языка в Московской Руси (XIV-XVII вв.). К православной философии культа
Опубликовано: 27 января 2010
Автор
В настоящее время для православного богословия особенно актуальным становится вопрос о богослужебном языке: проблема восприятия (понимания) человеком богослужебного текста и перевода литургических текстов на современный русский язык. В связи с указанной проблематикой небесполезным будет рассмотреть языковую ситуацию в Древней Руси, ибо для русского православия должна быть естественной ориентация на Святую Русь, ее мироощущение. На основании современных лингвистических исследований можно выделить несколько основных черт в восприятии церковнославянского языка на Руси[1].
Первая черта — это представление о сакральности богослужебного языка, его таинственной укорененности в самом Боге. Церковнославянский язык является богооткровенным, он дан Богом славянским народам через равноапостольных учителей. «Еже ведомо всем людем буди, яко русский язык ни откуду прия веры святыя сея, и грамота русская никим же явленна, но токмо самим Богом вседержителем, Отцем и Сыном и Святым Духом. Володимеру Дух Святый вдохнул веру принятии, а крещение от грек, и прочий народ церковный, а грамота руская явленна Богом и дана в Корсуне русину от негоже научися Константин Философ»[2]. Богословское учение о предвечном Слове Бога подразумевает некую присущую Богу языковую стихию, которая в различной степени проявляется в языках человеческих, и в наибольшей степени ей соответствует язык церковнославянский. Совершеннее его только ангельский язык: «Говори своимъ природнымъ языкомъ; не уничижай ево и в церкви, и в дому, и в пословицах. Какъ насъ Христосъ научилъ, такъ и подобаетъ говорить. Любитъ насъ Богъ не меньше греков; предал нам и грамоту нашимъ языкомъ Кириломъ святымъ и братомъ его. Чево же намъ еще хощется лутче тово? Развѣ языка ангельска? Да нѣтъ, нынѣ не дадутъ, до общаго воскресенiя»[3]. Сакральное значение богослужебного языка на Руси было подчеркнуто в ситуации «диглоссии», когда в одном языке существуют две языковые системы, ориентированные на разные контексты и функционально дополняющие друг друга. То есть был язык общения с Богом и язык общения с людьми, сакральный и профанный; между ними была строгая граница, нарушение которой было недопустимо. Но важно, что это не два языка, а различные, в зависимости от ситуации, проявления одного и того же русского языка. Нарушение диглоссии расценивалось как кощунство, ибо нельзя священный язык использовать в обыденной ситуации, а к Богу обращаться в форме разговорной речи[4]. Этого не понимал прп. Максим Грек, по замечанию Зиновия Отенского: «Мняше бо Максим по книжной речи у нас и обща речь. Мню же и се лукаваго умышление в христоборцех или в грубых смыслом, еже низводити книжныя речи от общих народных речей. Аще же и есть полагати приличнейши, мню, от книжных речей и общия народныя речи исправляти, а не книжныя народными обезчещати»[5]. То есть книжный язык понимался как идеальный образец для разговорного, и полный переход к сакральному языку связывался с наступлением Царствия Божия. Только после раскола XVII века произошло разрушение диглоссии и образование церковнославянско-русского двуязычия в рамках которого стало возможным употребление сакрального сюжета вне сакрального языка и сакрального языка вне сакрального контекста. Сакральные сюжеты использовались в театральных представлениях при царе Алексее Михайловиче, которые староверы, носители старой языковой культуры, воспринимали как прямое кощунство[6]. Церковнославянский язык стал на некоторое время языком науки, и приобрел функции, свойственные латыни на Западе, а затем был вытеснен русским литературным языком[7]. Проявление высокой языковой культуры перестало быть связанным с сферой сакральной, то есть с церковнославянским языком.
Вторая черта — богослужебный текст понимался как нечто объективное и самобытное. Литургический устав Русской Церкви был заимствован из монастырских уставов Византии и предполагал очень длительные по времени службы, проведение которых было невозможным в приходских храмах. Упразднение же каких-либо частей богослужения было недопустимым в сознании Древней Руси. Многогласие — одновременное произнесение различных текстов, предписанных чином службы — стало выходом из этой ситуации[8]. Здесь сохранялась полнота чина и значительно сокращалась длительность службы. Многогласие широко распространилось по Руси и принимало различные формы. Тексты могли произноситься в два, три и четыре голоса либо вслух, либо основной текст вслух, а второстепенный — шепотом. Необходимо отметить, что Стоглавым собором 1551 г. было осуждено многогласное исполнение вполне определенных частей службы (шестопсалмие и канон), а не всего чинопоследования. С данной оговоркой становится понятным разрешение многогласия патриархом Иоасафом I[9] и Поместным собором 1649 г.[10], очевидно, что здесь нет нарушения постановлений Стоглава. Многогласие присутствует и в современном богослужении — в виде тайных священнических молитв. В многогласном построении службы очевидно отношение к языку как чему-то самобытному: «не важно — слышат ли молящиеся текст, главное — Бог слышит». Важным является самый факт произнесения канонически установленных текстов, а не степень их субъективного человеческого восприятия[11]. Если действительность молитвы (которая заключается в освящающем воздействии на человека) ставится в зависимость от человеческого восприятия, то это значит, что само восприятие придает молитве ее сакральную действительность. Для полноценного же религиозного понимания священные символы священны сами по себе и могут действовать даже против желания человека (к примеру, в случае экзорцизма). Если богослужение есть частичное воплощение вечности Божественного Царства на земле, то и принцип последовательной хронологии вполне может быть нарушен и преодолен. В вечности все дано одновременно, поэтому допустимо одновременное произнесение разных молитв. В данном контексте переход к обязательному для всех единогласию, в сер. XVII в. выглядит как недоверие к самому по себе тексту, требующее ориентацию на слушающего, как своего рода субъективизм.
Третья черта — это представление о некоей особой Божественной грамматике в богослужебных текстах. Как отмечает Успенский Б. А., до XV в. на Руси не было грамматического восприятия текста, не было и грамматических пособий[12]. Поскольку канонические тексты мыслились как богооткровенные, выражающие Божественный язык, то в них должна была присутствовать своя специфическая грамматика, отличная от принципов разговорной речи. Поэтому и обучение церковнославянскому языку осуществлялось в форме заучивания священных текстов, усвоения морфологических, синтаксических и поэтических принципов и умения применять эти принципы для выражения смысла. То есть для высказывания какой-либо мысли на церковнославянском языке необходимо было найти соответствующий образец в каноническом тексте и по его подобию построить фразу. Богослужебный язык понимался как система сакральных символов, порождающая особый языковой канон, подобный канону певческому[13] и иконописному. Светская грамматика считалась произведением субъективным — придуманной человеком абстрактной схемой, не соответствующей действительности. Она создает как бы искусственно-языковую модель мира. Грамматическое построение речи подразумевает, в первую очередь, рациональное восприятие языка, когда человеку все понятно: такое построение ориентировано главным образом на человека. Богослужебный же текст выражает Божественный язык, который ориентирован на Бога и в силу своей таинственности не может быть полностью понятен человеку, но зато он максимально онтологичен, в большей степени соответствует действительности. Поэтому многие древнерусские писатели, будучи образованными людьми, критически отзывались о греческой и латинской грамматике, риторике и философии[14]. Понятным теперь должно быть сопротивление книжной реформе XVII века, которая осуществлялась по образцу греческой и латинской грамматики. Здесь происходило буквально разрушение сакральных знаков, языкового канона. Как говорит инок Савватий в своей челобитной царю Алексею Михайловичу: «... сами справщики совершенно грамматики не умеют, и обычай имеют тою своею мелкою грамматикою Бога определяти мимошедшими временны, и страшному и неописанному Божеству его, где не довлеет, лица налагают... справщики будто и умеют грамматику, да пакости многие ею творят...мелка грамматика их»[15].
Интересно изменение в восприятии сакрального времени произошедшее в результате никоновой справы. По замечанию Сазоновой: «Одним из важнейших в богослужебном тексте является понятие о времени, или о степени близости к человеку событий, о которых идет речь (прежде всего — событий Священной истории). Именно острота восприятия божественного определяет и остроту эмоционального восприятия текста. В связи с этим обращает на себя особое внимание преобладание аористных форм прошедшего времени глаголов в дониконовских Требниках, и практически повсеместная замена этих форм на перфектные — в никоновских... евангельские события предстают как исторически завершенные в никоновской редакции и как происходящие «в данный момент» — в дониконовском тексте. Новая, никоновская редакция текста как бы приглашает верующего осмыслить значение евангельских событий — жизни Христа, Распятия, Воскресения, дониконовский же текст предлагает лично пережить и прочувствовать. Бог в этом тексте — рядом с человеком, его восприятие остро, предметно и очень лично»[16]. Сакральные тексты рассматривались староверами преимущественно с богословской точки зрения, а не грамматической. Например замена старой фразы «во́веки веко̀м» на «во ве́ки веко̀в» является ограничением во времени Божественной вечности, ибо первая означает бесконечность: «всегда по отношению к векам», а вторая — ограничение в каких-то определенных веках: «в какие-то веки, каких-то веков». В старой редакции синтаксический слой богослужебного языка был ориентирован на выражение живого мистическо-богословского содержания и его целостное, а не рассудочное восприятие.
Четвертая черта — «магическое» отношение к языку[17]. Если язык является системой сакральных символов, то необходимо вполне точное фонетическое воспроизведение богослужебного текста. Здесь тот же принцип, что и в иконописи: образ (материальная сторона символа), должен иметь существенную связь с первообразом (сферой умопостигаемой). Этот принцип можно назвать магичностью. Как икона свята и исполнена нетварных энергий сама по себе, так и правильно произносимые звуки, выражающие богослужебный текст священны сами по себе, в силу своей причастности к сфере Божественной, не зависимо от степени нашего их понимания. Иван Вишенский писал, что «словенский язык < . . . > есть плодоноснѣйший от всѣх языков и Богу любимший: понеж < . . . > простым прилежным читанием < ... > к Богу приводит»[18]. Как отмечает Успенский Б. А.: «...малейшие ошибки в произношении при чтении сакральных текстов — такие, например, как неразличение в чтении букв е и ѣ и т. п. — немедленно исправлялись непосредственно во время богослужения. В одном из орфоэпических руководств середины XVII в. разбор типичных ошибок в чтении, сводящихся главным образом к неправильной акцентуации и т. п., заканчивается следующим знаменательным выводом: «Страшно бо есть, братiе, не точiю сiе рещи, но и помыслити», т. е. неправильная форма предполагает возможность неправильной мысли — соотнесение неправильного выражения с неправильным содержанием проявляется здесь как нельзя более отчетливо»[19]. Современное литургическое произношение церковнославянского языка существенно отличается от древнего (XIV-XVII в.), наиболее целостно эта культура произношения сакральных текстов сохранилась у старообрядцев-беспоповцев[20].
Богослужебный текст не только читался, но и распевался и в этом случае принимал новые звуковые формы, еще более выразительные и магичные. До XIV в. еры (Ъ и Ь) в церковнославянском произносились как полугласные, после второго южно-славянского влияния они редуцировались и при чтении означали лишь мягкость и твердость. Но традиция произнесения еров сохранилась в церковном пении и получила название «хомония», «наонное пение», «раздельноречие». При раздельноречии текст звучал особым образом: на месте этимологических еров (Ъ и Ь) произносились О и Е. Так, например, слова «Христос», «Спас», «днесь» и т. п. могут произноситься в пении Христосо, Сопасо, денесе, поскольку в этих словах были когда-то еры[21]. Раздельноречие было связано с пением по крюкам, которые тоже имели особое сакральное значение[22]. В сознании древнерусских распевщиков, речь, обращенная к Богу должна отличаться от обычной речи, она должна уподобляться неземному ангельскому языку, и иметь свое специфическое произношение. В пространных распевах (кондакарный, большой знаменный, демественный) происходили такие модификации текста, которые делали его совершенно непонятным, речь идет о так называемых «аненайках», «хабувах» и «терентисмах», традиция исполнения которых восходит еще к византийскому церковному пению IX века[23]. И в Византии и на Руси они воспринимались не просто как певческие приемы, а как проявление таинственного Божественного языка непонятного для человека, как глоссолалии[24]. Во время богослужения, живого произнесения текста, может совершаться прорыв сакрального языка сквозь слова человеческие. Здесь осуществлялась функция богослужебного языка как проводника Божественных энергий. Когда же в XVII в. в ходе богослужебной реформы перешли к наречному (или истинноречному) пению, то глоссолалические элементы текста исчезли, крюковая нотация была постепенно заменена пятилинейной, древние распевы уступили место польскому и итальянскому стилю. В общем, культовые тексты и музыка стали ориентированы на субъективное человеческое восприятие. Богослужебный язык в меньшей степени стал выполнять функцию живой связи человека с Богом, но больше замыкал человека в самом себе. Нарушение языковой формы, фонемы ослабляло эту связь и поэтому представители древней традиции критично воспринимали переход к истинноречию: «Забыли малодушнии христиане крюковой устав, которым поют сами ангелы, предались губящему душу наречному пению»[25].
Сакральная орфоэпия, предполагает сакральную орфографию, которая и сохранялась в живой рукописной традиции. Работа переписчика была целым искусством, она предполагала молитвенную сосредоточенность, ибо необходимо было выразить ощущение, пластику молитвы в буквенных начертаниях, для того, чтобы читающий мог глядя на текст естественно настроиться на молитвенную интонацию. Поэтому писать можно было только стоя, как на молитве, чувствуя ответственность перед всею Церковью. В старинных русских требниках была даже специальная разрешительная молитва для писарей: «Съгрѣших прописывав святаа и божественнаа писаниа святых апостолъ и святых отець по своей воли и по своему недоразумию, а не яко писано»; переписчик должен был исправлять ошибки копируемого текста и среди покаянных ответов древнерусского писца, которые ожидались от него на исповеди, мы находим, в частности, и такую формулу: «книги писах и не правих»[26]. По отношению к рукописной традиции типографское печатание в меньшей степени выполняет функцию сакральной орфографии, менее пригодно для богослужения, ибо слишком безличностно, не связано существенно с молитвенным опытом конкретного человека. Показательно изменение орфографии и сокращение количества букв алфавита в периоды упадка религиозности в России: при Петре I и большевиками в 1917-18 гг. Фонетическая и графическая сторона богослужебного языка на Руси воспринимались как нечто священное — правильное произношение и начертание текста предполагает более тесное общение с Божественной реальностью. Церковнославянский язык понимался как более действенный, более магичный в сфере молитвы, чем разговорный или другие языки.я писарейная ских требниках была даже специальная молитва на аниях, для того, чтобы читающий мог глядя на Таким образом, на Руси было магическое восприятие богослужебного языка.
Все вышеперечисленные черты отношения к языку связывают Русь с определенными культурными и философскими традициями. Интересно, что Русь понимала себя как третий Рим, то есть как восприемницу культуры Античной и Византийской. Характерной чертой этих цивилизаций был платонизм. Можно указать самых ярких представитей платонизма, в античности — это Прокл, в Византии — Дионисий Ареопагит, прп. Максим Исповедник. У этих мыслителей мы находим концепцию языка, которая полноценно была реализована в Древней Руси. В толковании к «Кратилу» Платона Прокл излагает учение о том, что имена всего сущего «таинственно внедрены в самих богах»[27], «...имена являются порождениями богов...»[28], «Имена существуют по закону и по природе, но не по случайному закону, а по вечному, и установлены согласно невидимым логосам»[29]. «Уподобительные действия демиургического Ума являются двойными. Одно, которым он устанавливает целостный космос, глядя на мыслимый образец. Второе, которым он провозглашает имена соответствующие каждой вещи...»[30]. «И поэтому говорится, что законодатель является господином рождения имен, и как не благочестиво ошибаться в изваяниях богов, так же нечестиво и погрешить в именах; ведь устанавливающий их является умом, вложившим в них изображения образцов, и [поэтому] должно почитать их из-за их родства с богами»[31]. «Причастны же [одни народы] к ним [т.е. к именам, одним образом], другие — другим, как, например, египтяне, согласно туземной [их] речи, получили такие имена, халдеи и индийцы — иные, согласно [их] родному языку, и эллины так же, согласно их говору»[32]. «...люди... не являются судьями правильности имен.., боги и демоны... ясно ведают и то, как устанавливать имена...»[33]. «Если же одни имена более действенны, а другие — менее, ничего удивительного, поскольку и из имен, объявляемых известными нам, более действенны и вообще более совершенны те, которые стоят ближе к именуемым, чем [отстоящие от них] подальше»[34]. «Приверженец благочестия в отношении богов должен ревностно придерживаться правильности имен»[35]; «...имена богов почитаемы и благоговейны и ценятся мудрыми с превеликим страхом...»[36].
В трактате «О божественных именах» говорится о том, что «Бог Безымянен и сообразен всякому имени»[37], Он «Бесконечно-именуемый»[38], «Ему свойственны и разумение, и смысл,.. и имя...»[39]. Божественные имена отождествляются с эманациями Бога: «...все благие эманации (προόδοuς) и воспеваемые нами божественные имена принадлежат единому Богу...»[40]. «... всякое...священное песнословие богословов, изъясняя и воспевая благодетельные эманации (προόδοuς) Богоначалия, приуготовляет Божественные имена»[41]. Божественные имена являются «умопостигаемыми»[42] и «бестелесными»[43]. Свт. Григорий Палама Божественные энергии, неотделимые от сущности, отождествляет с Божественными именами: «...природа Бога и действия Его не одно и тоже... Одно — природа Божия, другое же существенное Божие действие. Одно — сущность Бога, а другое — значение имен, говорящих о Ней». Учение прп. Максима Исповедника о вечных божественных логосах-именах вполне может быть осмыслено как учение о словесно-языковой Божественной стихии. Таинственная Божественная речь всегда пребывала в Боге, в аспекте творения эта речь выполняет демиургийно-промыслительную и даже теургическую функцию. Она таинственным образом присутствует во всем творении и обнаружение ее является одним из главных смыслов человеческого существования. «Всех вещей существующих или имеющих быть... твердо утвержденные логосы предсуществуют в Боге, в соответствии с которыми все вещи есть, и становятся, и пребывают, всегда приближаясь через естественное движение к их предположенным логосам»[44]. «Логосы сущих, прежде веков предуготовленные в Боге, как ведает Он Сам, будучи невидимыми, обычно именуются у божественных мужей также благими произволениями Божиими; они ясно мысленно созерцаются через творение. Ибо все творения Божии по природе, будучи рассматриваемы нами ведательно с должным искусством, сокровенно возвещают нам логосы, в соответствии с которыми они получили бытие, и вместе с тем обнаруживают с собою в каждом творении цель Божию... Но вечная сила и Божество есть промысел, объемлющий сущие и опекающий действие, обоживающий тех, о ком промысел»[45]. VII Вселенский собор учил об освящении икон через начертание сакральных имен Бога или святых. Исихастская традиция призывания Имени Бога свидетельствует о том, что не все равно — какими словами молиться и как их призносить. Исихазм фиксирует особые методики говорения молитвы, при которых происходит углубление в смысловые слои человеческого языка и раскрывается нетварная его Божественная основа.
Становится очевидным, что отношение к Богослужебному языку на Руси находилось в рамках Античной и Византийской платонической традиции. Церковнославянский язык дан Самим Богом, он самобытен, поэтому не должен измеряться субъективным человеческим восприятием, он имеет свою специфическую грамматику и поэтику, он предполагает особое произношение и буквенное начертание. Изменение богослужебного языка или неуместное его применение рассматривалось как кощунство над святыней[46].
Обобщая православно-платоническую теорию языка можно привести следующее рассуждение. Человек именует реальность. В своих словах человек соприкасается с реальностью. Смыслы (логосы) предметов, проявляют во вне внутреннее содержание предметов, человек же своим умом воспринимает эти смыслы, и через них проникает в глубины реальности. Эти смыслы человек выражает в звучащих словах. Чем ближе ум к реальности (а следовательно и к Богу как основателю самой реальности), тем объективнее он ее воспринимает, и самое озвучивание реальности может меняться в зависимости от степени восприятия. Чем глубже ум врастает в реальность, тем сильнее он ею овладевает, тем точнее он ее именует и может существенно на нее воздействовать — это есть обоснование онтологичности и следовательно магичности языка. Для православия критерием близости к Истине является святость. Святой может творить чудеса, следовательно активно воздействовать на реальность. Значит самые слова святого более онтологичны. Следовательно, язык, каким молился русский народ в период максимального расцвета православия (XIV-XVI вв., эпоха Святой Руси), более правильный, более соответствующий функциям культа. Самый факт изменения языковой ситуации в России в сер. XVII в. и последующего упадка православной культуры в целом, наталкивает на соответствующие выводы: современному православному богослужению может только повредить переход к русскому языку, а возвращение к древнерусской языковой культуре может принести несомненную пользу.
Сноски
[1] Я буду ориентироваться главным образом на труды Успенского Б. А.
[2] Мареш В. Ф. Сказание о славянской письменности (по списку Пушкинского дома АН СССР). // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы Академии наук, XIX, 1963. С. 174.
[3] Протопоп Аввакум. Цит. по: Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. // Он же. Избранные труды, т. I. Семиотика истории. Семиотка культуры. - М.: «Гнозис», 1994. С. 345.
[4] Успенский Б. А. Языковая ситуация и языковое сознание в Московской Руси: восприятие церковнославянского и русского языка. // Он же. Избранные труды, т. II. Язык и культура. - М.: «Гнозис», 1994. С. 29. Успенский Б. А. История русского литературного языка (XI-XVII вв.). - М.: Аспект Пресс, 2002. С. 24-32.
[5] Зиновий Отенский. Истины показание к вопросившим о новом учении. Казань 1863. С. 967.
[6] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. С. 335-336.
[7] Успенский Б. А. История русского литературного языка. С. 479; 472-512.
[8] Возможно, что раннее русское многоголосие (строчное и демественное), это уникальное явление древнерусского певческого искусства, возникло именно из традиции многогласия: Пожидаева Г. А. Певческие традиции Древней Руси. М.: Знак, 2007. С. 329-332. Успенский Н. Д. Образцы древнерусского певческого искусства. М., 1971. с. 149.
[9]В «Памяти» патриарха Иоасафа I 1636 г. говорится: «А в церкви бы велети говорити голоса в два, а по нужде и в три голосы, опроче экзапсалмов, а экзапсалмы бы по всем церквам говорили в один голос, а псалтыри и канонов в те поры отнюдь не велети». Каптерев Н. Ф. Борьба кружка ревнителей благочестия с патриархом Иосифом по вопросу о единогласии. // Богословский вестник, 1908. Т. 1, № 4. с. 673.
[10] Преображенский А. В. Вопрос о единогласном пении в Русской Церкви XVII века. М., 1904. С. 13, 19-20.
[11] «Како бо ни проговорено, токмо бо не остало что». Там же, с. 50.
[12] Успенский Б. А. Отношение к грамматике и риторике в Древней Руси (XVI-XVII вв.). // Он же. Избранные труды, т. II. Язык и культура. - М.: «Гнозис», 1994. С. 15.
[13] Подразумевается система кокиз и попевок. См.: Металлов В. М.: Осмогласие знаменного распева. М., 1899; Пожидаева Г. А. Певческие традиции Древней Руси. М.: Знак, 2007.
[14] Успенский Б. А. Отношение к грамматике... С. 14, 20. Зато присутствовало мнение о «внутренней Богом дарованной философии», с. 20. Успенский Б. А. История русского литературного языка. С. 385.
[15]Успенский Б. А. Отношение к грамматике... С. 17-18.
[16]Сазонова Н. И. Некоторые тенденции исправления богослужебных книг при патриархе Никоне (на материалах Требника). // Отечественная история, 2008, № 4.
[17] Термин «магия» я употребляю не только в смысле языческого волхования, но в том общем смысле который в него вкладывали о. Павел Флоренский и Лосев А. Ф., как принцип живой связи, присущий всем без исключения религиям: «Слово магично. Магия - это встреча живого человека с живым веществом, в отличие от науки - там встреча понятия с понятием. Магия в жизни - живое общение живого с живой действительностью... Никакой религии без магии, понимаемой так широко - общение, - нет и быть не может. Да и само слово - религия - означает связь. А христианство - это тоже связь, связь человека с истинным Богом». Лосев А. Ф. Термин «Магия» в понимании П. А. Флоренского. // Флоренский П. А., священник. Сочинения. В 4 т. Т. 3 (1). М.: Мысль, 2000. с. 249. Хотелось бы напомнить, что неотъемлемым элементом совершения церковного таинства является определенная молитвенная формула, здесь очевидно воздействие на реальность с помощью слова, слова священного, магичного. Принцип магичности присутствует в самом различении священного и обыденного без которого не мыслима ни одна религия.
[18] Иван Вишенский. Сочинения. М., 1955. С. 23.
[19] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. С. 339.
[20] См.: Успенский Б. А. Одна архаическая система церковнославянского произношения (Литургическое произношение старообрядцев-беспоповцев). // Он же. Избранные труды, т. III. Общее и славянское языкознание. - М.: Школа «Языки русской культуры», 1997. С. 289-319.
[21] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. С. 353-354.
[22] Поэтому полноценное возрождение знаменного распева возможно лишь с возрождением: древних текстов, раздельноречия и крюковой нотации. Ведь именно из этих текстов, особой традиции их произношения и вокальной техники родился знаменный распев.
[23] Вознесенский И. О пении в православных церквах греческого Востока с древнейших до новых времен. С приложением византийского церковного осмогласия. Кострома. Ч. I, 1895. С. 102-103.
[24] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. С. 367.
[25] Преображенский А. В. Культовая музыка в России. Л., 1924. С. 35.
[26] Успенский Б. А. Раскол и культурный конфликт. С. 339.
[27] Цит. по: Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. // Бытие. Имя. Космос. М.: «Мысль», 1993. С. 393.
[28] Комментарии Прокла на платоновский диалог «Кратил». Пер. Петрова А. В. // AKADEMEIA. Материалы и исследования по истории платонизма. Вып. 2, СПб., 2000. С. 284. Учитывая, что Прокл - языческий мыслитель, необходимо признать самый принцип его учения о языке, как проявлении божественных энергий, абсолютно неоспоримым. Многие онтологические принципы разработанные в античной философии были восприняты отцами Церкви: эйдосы, идеи, логосы, сущность и энергия, образ и первообраз и т. д.
[29] Там же, с. 282-283.
[30] Там же, с. 284.
[31] Там же, с. 283.
[32] Там же, с. 287-288.
[33] Там же, с. 293.
[34] Там же, с. 288.
[35] Там же, с. 303.
[36] Там же, с. 285.
[37] Дионисий Ареопагит. О божественных именах. // Дионисий Ареопагит. Сочинения. Толкования Максима Исповедника. СПб.: «Алетейя», 2003. С. 235.
[38] Там же, с. 545.
[39] Там же, с. 463.
[40] Там же, с. 407.
[41] Там же, с. 219.
[42] Там же, с. 563.
[43] Там же, с. 503.
[44]Цит. по: Прп. Максим Исповедник: полемика с оригенизмом и моноэнергизмом. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007. С. 449.
[45] Там же, с. 455.
[46] На наш взгляд, именно из этой традиции древнего «Римского» платонизма выросла имяславская концепция о. Павла Флоренского и Лосева А. Ф.
Комментарии (62)
Рассуждения о. Мусохранова абсолютно несостоятельны с научной точки зрения, и очень опасны с точки зрения церковно-практической.
Перед нами наглядный пример воплощения в жизнь девиза: "хоть с чертом, но за ЦСЯ!". Ради защиты ЦСЯ автор готов рассуждать о "магизме", о "платоническо-православной теории языка"... Если памятуя о. Флоренского о магизме еще можно порассуждать, то о чем-либо "платонического-христианском" после Гарнака и Дерриды позволительно высказываться разве что нецензурно.
С научной точки зрения перед нами предстает несусветная мешанина. Тут и Древняя Русь, и русская религиозная философия нач. XX в., и неоплатонизм, и Patres. Ингредиенты сами по себе очень вкусные, но, смешав их, автор выдал нам нечто совершенно несъедобное.
И дело не в фактических ошибках, но в ущербности самой концепции - из поля зрения просто упущены XVIII - XX вв. российской и мировой истории.
К тому же, автор делает очень сомнительное допущение, что до Петра I (или как вариант - до Никона) в России существовала "православная культура" и даже был ее "расцвет". Это, конечно, вздор.
Другое еще более удивительное допущение - что в Древней Руси люди имели истинное знание о языке. С таким же успехом можно сказать, что всякие дивы вроде кентавров, кинокефалов или одногрудых амазонок тоже существовали - ибо в этом, скорее всего, были уверены десятки святых Древней Руси (да и Западной Европы, и Ближнего Востока) в античную и средневековую эпохи.
Автора не смущает, что до самого конца XVII в. Россия с точки зрения церковной образованности находилась на уровне коптов или яковитов! Что до Петра I в России НЕ БЫЛО БОГОСЛОВИЯ как науки, а не благочестивых начетнических штудий.
Что не помогли нам ни платонизм с ЦСЯ, ни магизм с языковой онтологичностью.
Впрочем, собственно, весь представленный текст, может быть совершенно спокойно заменен любым другим такого же благочестивым антинаучным бредом, главное оставить последнюю фразу: "...современному православному богослужению может только повредить переход к русскому языку, а возвращение к древнерусской языковой культуре может принести несомненную пользу".
КАК это вытекает из всего вышенаписанного?????
Как видится автору возвращение к "древнерусской языковой культуре"? Переход к дореформенным книгам?
Все это печально...
Отче Григорие,
МНОГАЯ ВАМ И БЛАГАЯ ЛЕТА!
Это как раз те слова, которые нужны! (правда, к сожалению, немного конспективно-тезисно; представляется, многие положения следовало бы развернуть пошире и подкрепить цитатами и примерами поосновательнее). Но я так понимаю, что это только "затравка" (извините за приземлённость выражения, но примите как метафору).
Где же cтрастная полемика любителей перевода сакральных текстов на профанические языки? Ау!
(и, пожалуйста, восстановите фрагмент
>>с Божественной реальностью. Церковнославянский язык понимался как более действенный, более магичный в сфере молитвы, чем разговорный или другие языки.я писарейная ских требниках была даже специальная молитва на аниях, для того, чтобы читающий мог глядя на Таким образом, на Руси было магическое восприятие богослужебного языка.<< )
Всё это интересно, но для этнографа и историка. Какое собственно христианское обоснование подобного отношения к ц.-сл. языку? Из текста не видно. Переход от богословия имен Божиих к богословию вообще любых слов выглядит недостаточно аргументированным. Аппеляции к имяславию выглядят сомнительно - в свете осуждения имяславской ереси Русской Церковью.
От статьи веет каким-то магизмом. Тяжело такое читать!
Уж если какой язык и мог когда-то претендовать на звание священного, так древнееврейский. Язык, на котором праотец нарёк имена всем скотам, птицам и гадам. Но и этот язык, язык Адама и Евера в Пятидесятницу, в День рожденья Церкви стал лишь одним из языков - ни больше, ни меньше. Что уж говорить о греческом или славянском!
Когда-то, в IX веке от Р.Хр. просветители славян святые Кирилл и Мефодий смело восстали против "триязыкой ереси", последователи которой утверждали, что Евангелие может быть читаемо и проповедуемо не иначе, как лишь на трёх языках - еврейском, греческом, латинском. Противостали этому заблужденью и - страшно представить - перевели Евангелие Христово на язык славян, тогда ещё варваров и идолопоклонников!
Вслед них шли многие просветители нашей земли - свт. Стефан Пермский, преп. равноап. Макарий Глухарев, свт. Иннокентий Алеутский... Они не брезговали язычеством пермяков, алтайцев, якутов, алеутов. Они смело проповедовали вечное Евангелие на их родном языке, в контексте их национальной культуры! И был результат - эти народы отвергали идолов и принимали Христа. В простоте, всем сердцем.
У последователей Христа нет и не может быть языков "сакральных" и "поганых", "церковных" и "светских"!
Уважаемый отец Арсений! Простите за глупый вопрос: известно досконально, что Адам говорил на древнееврейском? Я что-то пропустил в этой жизни? Просветите, пожалуйста...
Согласен с Вами по поводу языков: любой язык человеков - не без участия Бога. Каждый язык уникален по-своему. Меня в свое время поразило: у эскимосов (если не ошибаюсь) только около 100 наименований льда. Ибо для морского охотника лед - жизнь или смерть...
Другое дело, что наш церковнославянский вряд ли заменишь современным...в нем, думаю, в первую очередь уже не передавамая поэтика...музыкальность...древность,которая и связывает прошлое с настоящим, а отсюда: временное с вечным...
Но я думаю, что о. Григорий вовсе не сторонник "триязыкости" - он просто констатирует. Его собственное мнение - в последнем абзаце ( на мой взгляд). И тут я с ним только не могу согласиться с двумя его выводами: что творят чудеса святые (иные творят их и силою веельзевуловою); и то, что максимальный расцвет Православия приходится на 14-16 века (?!) - думаю: последнее заявление очень спорное...ибо наши предки давно уже молчат и ждут от нас только молитв за себя...
"Церковнославянский язык является богооткровенным, он дан Богом славянским народам через равноапостольных учителей. <...> Богословское учение о предвечном Слове Бога подразумевает некую присущую Богу языковую стихию, которая в различной степени проявляется в языках человеческих, и в наибольшей степени ей соответствует язык церковнославянский. Совершеннее его только ангельский язык"
Да простит меня автор, но дальше я читать не смог. Церковнославянский язык как следующий после ангельского! Не язык Адама - первого человека; не древнееврейский - язык Ветхого Завета; не арамейский - язык на котором говорил наш Спаситель; не греческий, на котором проповедано было Евангелие язычникам; не латынь наконец, на которой совершала богослужение первая по чести из Поместных Церквей в течение целого тысячелетия! Нет, оказывается всего этого выше язык церковнославянский.
Хорошо, сделаем вид, что мы не филологи, а математики. Любая теория имеет право на существование. Но доказательства, доказательства, пожалуйста!
Можно понять, когда высшие церковные чиновники выступают за ЦСЯ. Это еще ладно - они не могут сказать что у нас с богослужением все далеко не так хорошо, как хотелось бы. Однако сегодня позволена дискуссия и подготовительная работа к нормализации богослужения.
Особенно призову всех пастырей к чтению Апостола и Евангелия за Литургией на русском языке, что и сегодня не возбраняется.
Ну а данная статья подтверждает - интеллектуальное убожество в среде сторонников ЦСЯ сегодня: предел возможностей. На большее никто из них в свободной дискуссии не способен...
Про дикую сместь всего со всем уже было сказано. Несмотря на обилие ссылок на авторитетные источники, сам текст с научной точки зрения, увы, безграмотен, а с публицистической - бездоказателен. Рассуждения на уровне лозунгов - это для кого? С самого начала автор предлагает "рассмотреть языковую ситуацию в Древней Руси, ибо для русского православия должна быть естественной ориентация на Святую Русь". Но кто доказал, что Святая Русь - это Древняя Русь? И какого периода "древности": средневекового двоеверия или опричнины Грозного, если автор считает, что "период максимального расцвета православия (XIV-XVI вв., эпоха Святой Руси)"?
Далее, противореча Успенскому, на которого автор ссылается, он утверждает, что "только после раскола XVII века произошло разрушение диглоссии и образование церковнославянско-русского двуязычия в рамках которого стало возможным употребление сакрального сюжета вне сакрального языка и сакрального языка вне сакрального контекста". Кстати, не мешает правильно ставить запятые.
Утверждение автора "о некоей особой Божественной грамматике в богослужебных текстах" просто восхищает. Видимо, надо обладать соответствующим восприятием, иначе в "священном" языке можно увидеть лишь "профанные" аористы и имперфекты.
После такого пассажа: "Богослужебный текст не только читался, но и распевался и в этом случае принимал новые звуковые формы, еще более выразительные и магичные", - как-то невольно задумываешься, не отсюда ли пошли наши братья-пятидесятники со своими глоссолалиями...
Последни же абзац статьи вообще оставляет странное чувство: как автор может после всего вышесказанного писать по-русски, а не по-церковнославянски? Или его рассуждения оторваны от жизни совершенно безнадежно?
Просто потрясает либерально-людоедская ненависть к священному для славян (не говорим о других народах, о каждом свой Промысел Божий, в т.ч. и с "языковой" т.зр.) "ЦСЯ" (прости, Господи!), к "древнерусской языковой культуре", к имяславию (а где СОБОРНОЕ суждение? Московская же Синодальная Конотора, а также Государь лично полностью оправдали имяславцев; опять же см. труд вл.Илариона), равно и безграмотность неких комментаторов ("триязыковая" ересь, "вслед них"), вступающих в лингвистическо-культурологич. дискуссии. Господа, читайте В.Топорова! (Достоевского, наконец, - для общего развития...)
«Церковнославянский язык является богооткровенным, он дан Богом славянским народам через равноапостольных учителей.»
Церковно-славянский язык является не богооткровенным, а производным от уже существовавшего южно-славянского диалекта. Из греческого языка вошли в употребление неологизмы, использующиеся в церковной терминологии до сего дня, например, Пасха, епископ, икона, акафист, литургия, проскомидия и т.д.
«В многогласном построении службы очевидно отношение к языку как чему-то самобытному: «не важно — слышат ли молящиеся текст, главное — Бог слышит». Важным является самый факт произнесения канонически установленных текстов, а не степень их субъективного человеческого восприятия.»
Это магически-языческое (увы, не в смысле Флоренского и Лосева) отношение к языку, где считается, что не расположение сердца, а сами слова, подобно заклинаниям шамана, несут в себе определенную силу. Если символы воздействуют на человека против его желания, как пишет иерей Григорий, то попирается принцип синергии, а также свободная воля человека. Автор, таким образом, проповедует обрядоверие в его чистой форме, т.е. спасает не вера, а правильно исполненный обряд.
«Светская грамматика считалась произведением субъективным — придуманной человеком абстрактной схемой, не соответствующей действительности. Она создает как бы искусственно-языковую модель мира. Грамматическое построение речи подразумевает, в первую очередь, рациональное восприятие языка, когда человеку все понятно: такое построение ориентировано главным образом на человека.»
Кем считалась? Почему абстрактной схемой? Что такое «светская» грамматика? Грамматика описывает существующие языковые реалии, а не создает никакую модель мира. Неужели иерей Григорий не изучал в семинарии грамматику самого церковно-славянского языка? Как же он им тогда овладел? И что предлагается противопоставить рациональному восприятию языка – иррациональное? Язык существует прежде всего для формирования мышления и передачи информации. Попробуйте сделать это иррационально.
«Во время богослужения, живого произнесения текста, может совершаться прорыв сакрального языка сквозь слова человеческие. Здесь осуществлялась функция богослужебного языка как проводника Божественных энергий.»
И какими приборами эти энергии прорывов измеряются?
«Совершеннее его [церковно-славянского] только ангельский язык.»
Я по образованию лингвист, и мне никогда не попадались никакие труды по ангельскому языку. Если автор общается с ангелами, то я уверена, что лингвисты всего мира будут бесконечно ему благодарны за любые сведения из этой области.
Создается впечатление, что публикацией этой псевдонаучной галиматьи уважаемый Богослов.ру хотел вызвать очередную бурную полемику.
Уважаемый Никита! Если Вы обращаетесь ко мне как к священнику, то попов принято называть по имени. Из Вашего комментария я так и не понял в чем научная несостоятельность моей статьи и ее опасность? Далее: протестантизм (Гарнак) и постмодернизм (Деррида), едва ли могут быть критерием и авторитетом в решении проблемы идентификации восточно-христианского платонизма (сослались хотя бы уж на Флоровского или В.Лосского). Лично я стою на позиции Флоренского, для которого платонизм и магия неразрывны (см. Общечеловеческие корни идеализма) и Лосева А. Ф. (не знаю, кто лучше него разбирается в платонизме). Для того, кто держал в руках ареопагитский корпус или соч. прп. Максима Исповедника, реальность христианского платонизма очевидна. На православно-богословском сайте скорее нецензурно нужно высказываться о Гарнаке и Дерриде.
Связь языковой ситуации на Руси с исихазмом и неоплатонизмом омечалась Лихачевым Д.С: «Исихасты видели в слове сущность обозначаемого им явления, в Имени Божьем – Самого Бога. Поэтому слово, обозначающее священное явление, с точки зрения исихастов, так же священно как и само явление. Это учение о языке и слове было распространено Евфимием (Тырновским – М. Г.) и его учениками на всю письменность… Константин Костенческий называет письмена «божественными». Они предназначены для божественных истин. Учение исихастов о слове, молчании, Божественном Свете и Имени Божьем имело, как известно неоплатонические корни. По Проклу, имя – энергия сущности, отождествляющая факт и смысл и его выражение». Лихачев Д.С. Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России // Он же. Исследования по древнерусской литературе. Л.: Наука, 1986. С. 22-23.
Хотя Лихачев для Вас наверное тоже не авторитет!
Концепия темной допетровской Руси уже давно устарела, очнитесь. В каком смысле богословие может быть названо "наукой" если оно зиждется на догмах? Богословие может принимать различные формы: рациональную (хотя и не всегда) в Византии, мистагогическую, как толкование обрядов, - на Руси. Важно упомянуть высокую культуру иконопоси и церковного пения на Руси (Рублев, Дионисий, знаменный роспев и демественно-путевое многоголосие). А с Петра 1 начинается засилье латино-протестанского метода в богословии и о Святой Руси говорить уже как-то затруднительно.
"Как видится автору возвращение к "древнерусской языковой культуре"? Переход к дореформенным книгам?" - Эту культуру возрождать не нужно, она во многом сохранена у старообрядцев, так, что нам есть чему у них поучиться!
Уважаемый Никита, с каких пор называть аргументы противника "интеллекуальным убожеством" стало нормальным для научной дискуссии? Я, по прочтении вашего комментария, убедился, что моих аргументов вы не поняли, или поняли извращенно, в соответствии с Вашими довольно ограниченными взглядами.
Про дикую сместь всего со всем уже было сказано. Несмотря на обилие ссылок на авторитетные источники, сам текст с научной точки зрения, увы, безграмотен, а с публицистической - бездоказателен.
Уважаемый Кирилл Мозгов, сказано было много, но, увы, тоже бездоказательно.
И какого периода "древности": средневекового двоеверия или опричнины Грозного, если автор считает, что "период максимального расцвета православия (XIV-XVI вв., эпоха Святой Руси)"?
Не мешало бы и Вам строить предложение в соответствии с правилами грамматики, чтобы Вас могли понимать и другие люди. Я мог бы напрячься и поразмышлять о смысле Вашей фразы, но раз Вы так чувствительны к отсутствию запятых...
Впрочем, для других читателей поясню, что случайным образом опубликован только черновой вариант моей работы. Естественно, что подобные огрехи могут там встречаться. По этому поводу я поговорю с администратором, равно как и по поводу путаницы в некоторых абзацах.
После такого пассажа: "Богослужебный текст не только читался, но и распевался и в этом случае принимал новые звуковые формы, еще более выразительные и магичные", - как-то невольно задумываешься, не отсюда ли пошли наши братья-пятидесятники со своими глоссолалиями...
Задумываться вообще полезно))).И до чтения Деяний Апостольских можно додуматься: "Дар языков (глоссолаллия) впервые сообщен был апостолам, а может быть, и другим верующим, в день Пятидесятницы при сошествии на них Духа Святого...В глоссолаллии же имеет свое основание стремление к созданию особого богослужебного языка: в римо-католичестве ЭТО ЗАКОННОЕ СТРЕМЛЕНИЕ, исходящее из убеждения, что с Богом беседовать нужно на особом, ангельском, языке, доведено до крайности, но оно не чуждо и всем Православным Церквам: греческий богослужебный язык (итатический) едва ли когда-либо был разговорным, как и богослужебный славянский" (Скабалланович М. "Толковый Типикон", М., 2008. С.34, 41)
«Не мешало бы и Вам строить предложение в соответствии с правилами грамматики, чтобы Вас могли понимать и другие люди. Я мог бы напрячься и поразмышлять о смысле Вашей фразы, но раз Вы так чувствительны к отсутствию запятых...»
Отец Григорий, так ведь Вы сами в пух и прах разнесли «рациональную светскую» грамматику, как понятную для человека. Вот г. Мозгов, видимо, и решил пообщаться с Вами иррационально, чтобы доставить Вам удовольствие. Зачем напрягаться?
Уважаемая Мария! Благодарю Вас за поддержку. Приятно, что кто-то видит глубину проблемы, которую основное большинство принимает за неумелое желание посредственного автора показать свою начитанность))). И отдельное спасибо за краткий исторический экскурс, некоторые "верующие" до сих пор говорят об "имяславской ереси".
*«Церковнославянский язык является богооткровенным, он дан Богом славянским народам через равноапостольных учителей.»
Церковно-славянский язык является не богооткровенным, а производным от уже существовавшего южно-славянского диалекта. Из греческого языка вошли в употребление неологизмы, использующиеся в церковной терминологии до сего дня, например, Пасха, епископ, икона, акафист, литургия, проскомидия и т.д.*
У меня сложилось впечатление, что само понятие бооткровенности языка Вам чуждо. В чем противоречие? Да, ЦСЯ производен, но разве это доказывает его не-богооткровенность??? Если рассматривать всю историю языка (а в русле церковной традиции нам необходимо признать, что язык был един), то, несомненно, все языки в разной степени причастны к тому перво-языку, на котором общались с Богом еще Адам и Ева и их потомки. В исторической динамике ЦСЯ выглядит как производный из древнехристианских сакральных языков (и здесь нет противоречия, увиденного свящ. Федором Людоговским). Да, он одновременно и производный, и богооткровенный. Бог открыл Кириллу и Мефодию, каким образом нужно создать такую письменность, которая всю языковую традицию бы сделала "второй после ангельской". Почему такое допущение всех возмущает? Даже если это и не так, то уж современный-то русский точно ни в коем случае не богооткровенный, а очень даже не единожды-человечески-реформированный-и-изуродованный.
К тому же, автор делает очень сомнительное допущение, что до Петра I (или как вариант - до Никона) в России существовала "православная культура" и даже был ее "расцвет". Это, конечно, вздор.
Вы, Никита, думаете, что после Петра появилась православная культура? Или она в принципе вздор?
Автора не смущает, что до самого конца XVII в. Россия с точки зрения церковной образованности находилась на уровне коптов или яковитов! Что до Петра I в России НЕ БЫЛО БОГОСЛОВИЯ как науки, а не благочестивых начетнических штудий.
Не знаю, как автора, а меня Петр I в качестве родоначальника богословия как науки, смущает крайне! Вы это вообще о чем???
Уважаемый о. Григорий!
1) Если Вы обратите внимание на источники Синодального периода, а так же, например, на церковную документацию перв. пол. XX в., то увидите, что в третьем лице именование пресвитера "отец Такой-то" являлось языковой нормой, так же как и "господин Такой-то" по отношению к человеку, не имеющему священного сана. Обращение к незнакомому священнику было - по имени-отчеству, и лишь в личной беседе со знакомым попом было принято обращаться к нему "о. Петр", "о. Николай" и т. д.
2) Вы в корне неверно истолковываете мои слова относительно церковности культуры допетровской России. Не надо сводить все к "темной Руси". Просто нужно признать, что не была Россия оплотом Церкви среди "западных еретиков" и "восточных басурман". Обычная клерикальная страна, правда, с менее высокой церковной культурой, чем, например, Испания или Италия. Было у нас все как у всех, с поправкой на особо тяжелые природные и социальные условия.
3) Если Вы так воспеваете именно допетровскую Россию (а именно она в статье Вашей дает нам сегодня все рецепты), то ответьте на следующие вопросы:
а) почему в то время, как в России группа начетников закручивала религиозные гайки, не занимаясь при этом ни внешней миссией, ни просвещением народа, ограничиваясь лишь бюрократическим давлением на население и придворными интригами, католические миссионеры (надеюсь, Вы не полагаете их еретиками!) обратили ко Христу (и, надо заметить, далеко не всегда силой!) практически всю Южную Америку, 6 сотен тысяч японцев, китайских вельмож, многие тысячи индийцев, индейцев нынешней Канады и жителей Индокитая, а так же многих других?
б) почему тогда, когда "новый фараон" Иван Грозный гнобил Церковь и св. Филиппа, в Западной Европе создавалась огромная система католического образования, определившая нынешние параметры образовательной системы?
в) почему в России не было ни одного университета, тем более церковного?
г)почему Библия была неизвестна простому народу, которого не учили грамотности, тогда как в Западной Европе делались ее переводы на все новые языки и на языки народов Азии, Африки и Америки?
д) почему в России, прекрасной платонической Древней Руси, не было вообще церковной системы здравоохранения и благотворительности (именно системы, а не самодеятельности монастырей)? почему Василий Мангазейский у нас как бы вместо Филиппа Нери или Франциска Сальского?
е) почему именно отказ от всего "древнерусского" в Церкви означал для нас появление семинарий и систематического образования?
Предвижу - вспомните об Иосафате Кунцевиче, гонениях на православных в Речи Посполитой, испанской инквизиции. И правильно вспомните. Но давайте во-первых, не будем забывать что и русское православное воинство исправно жгло костелы и кирхи,и во-вторых - что инквизиция, религиозные войны и гонения на инаковерующих отжили свой век и в Восточной и в Западной Церкви, а хорошее осталось.
И наконец, этот краткий перечень вопросов к Вам я адресовал не в качестве римской католической апологии, но лишь для того, чтобы поколебать Ваше мнение - может отделим Евангелие от платонизма, и поймем, что не древнерусский церковный путь является самым правильным и истинным. А возможно перевод богослужения на русский язык, служение лицом к народу, открытые Царские Врата...
Прочел статью полностью. Действительно, это достаточно качественная компиляция трудов классика отечественной филологии проф. Бориса Андреевича Успенского. В тексте есть ряд странностей и несообразностей (например, Рим - не только второй, но и первый - автор почему-то связывает с платонизмом; явно сочувственно цитирует расколоучителя протопопа Аввакума, но констатирует, что прп. Максим Грек "не понимал" того, что понимал Аввакум, и т. д.). Но не будем придираться. Повторяю, это достаточно качественная компиляция, в которой вполне адекватно представлены взгляды на богослужебный язык и богослужебный текст, бытовавшие (и, вероятно, преобладавшие) на Руси до петровских времен.
У меня - для начала - лишь один вопрос. Автор это просто излагает или с изложенными взглядами полностью солидаризуется? Из первого абзаца статьи и из ответов автора на комментарии следует, что солидаризуется. Но я на всякий случай спрашиваю.
Если же автор (в отличие от Б. А. Успенского) не отстраненный (что методологически необходимо) исследователь, а приверженец сформулированных им взглядов, то хотелось получить ответы еще на ряд вопросов. Перехожу на второе лицо.
1) Отец Григорий, дайте, пожалуйста, рабочее определение языка (языка вообще). Я не прошу универсального определения, дефиниции на все случаи жизни (ее не существует). Но хотелось бы видеть по возможности лаконичное и вместе с тем емкое определение языка, которое работало бы в рамках Вашей статьи. Это не занудство с моей стороны, просто всегда полезно определить термины, которыми оперируешь. Это экономит время, силы и нервы.
2) Аналогично - для церковнославянского языка. Быть может, это видится очевидным и потому излишним, но все же потрудитесь, пожалуйста, дать определение. Поверьте, это будет полезно и Вам, и читателям.
3) После того как мы получим определения обоих терминов, хотелось бы узнать: полагаете ли Вы, что церковнославянский язык (и/или церковнославянские тексты) является богодухновенным (богооткровенным) в том же смысле, в каком мы говорим о богодухновенности Священного Писания? Если нет, то что Вы влагаете в понятие богооткровенности церковнославянского языка?
4) Что такое ангельский язык? Что мы о нем знаем? Каковы основания для его сравнения и/или противопоставления с человеческим языком вообще и с церковнославянским в частности?
5) Действительно ли Вы, о. Григорий, считаете, что в иерархии человеческих языков (если мы можем постулировать существование такой иерархии - кстати, на основании каких признаков и данных?) церковнославянский язык занимает высшее место и что выше его лишь язык ангелов?
6) Если ответ на предыдущий вопрос положителен, то считаете ли Вы желательным (разумеется, теоретически, с точки зрения исключительно богословско-философской) введения богослужения на церковнославянском языке во всех Поместных Церквах? Если нет, то почему?
7) Действительно ли Вы полагаете, что церковнославянский язык XIV-XVII (или XVI?) вв. лучше, выше (кстати, в каком отношении лучше и выше?) того же церковнославянского (старославянского) языка IX-XI вв.? Если да, то как Вы объясняете его улучшение по сравнению с тем языком, который, как Вы утверждаете, был дан самим Богом свв. Кириллу и Мефодию?
8) Подводя итог: считаете ли Вы, что "XIV-XVI вв., эпоха Святой Руси" - это не только "максимальный расцвет" православия на Руси, но и вообще время наивысшего расцвета (кстати, что это такое?) единой, святой, соборной и апостольской Церкви? Если нет, то почему - ведь в этом период Русская Православная Церковь молилась на лучшем, чем какой-либо и когда-либо, языке?
Буду весьма признателен, если Вы дадите ответ на каждый из этих вопросов. Защищайтесь, сударь, защищайтесь! :)
Если уж речь зашла об ангельском языке, сразу вспоминается "Аллилуйя - слово из языка ангельского" (с) Вера Михайловна Еремина, лекции по истории Церкви
Уважаемая LILY!
Смею Вас разочаровать - в Церкви НЕ БЫЛО, НЕТ, НЕ БУДЕТ И НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИКАКИХ САКРАЛЬНЫХ ЯЗЫКОВ. Термин "богослужебный язык" - искусственный, появившийся через несколько столетий после основания Христом Спасителем Церкви.
"Трехъязычная ересь", напомню, осуждена Церковью.
У С. И. Фуделя есть прекрасное замечание о Божественной Литургии, которую совершил апостол Павел в Троаде. Апостол служил ее, напомню, на койне - "греческом для не-греков", а не на языке Платона, Аристотеля или Феокрита.
Так же смею напомнить, что уже бл. Иероним замечает ошибки (грамматические и стилистические) в посланиях апостола Павла.
Ну и наконец - не надо, не надо "онтологизировать" понятие "слова"! Не христиане первые это начали делать, а стоики и средние платоники.
Апостол Иоанн назвал Спасителя нашего Словом только для того, чтобы показать - Христианство не чуждо философии, чтобы "упредить" привлекательность построений Филона Александрийского и обратить его мощный концептуальный аппарат в пользу Церкви. Именно такая, "пастырская" гипотеза появления определения Христа как Слова Божия занимала большое место в российской дореволюционной библеистике.
А 1 Ин 5:7 появилось в Библии вообще веке в XIV-м...
Отношение же к языку в истории Церкви всегда было в высшей степени утилитарным. Если античная риторика может привлечь ко Христу "властителей дум" - нужно учиться у лучших риторов. Если проповедь о Христе русским людям на французском - и это пойдет (св. Филарет Московский активно использовал Фенелона, Боссюэ и иных католических проповедников эпохи Просвещения в своей работе).
Язык есть важное средство - вот суть христианского отношения к языку вообще. Язык есть то, в чем Церковь ОБЯЗАНА следовать за миром, дабы он ее слышал.
Ну а церковное образование принесено в Россию воспитанниками иезуитских коллегий и вообще западных школ. Это факт настолько общеизвестный, что повторять его просто стыдно.
Возлюбленный во Христе о. Федор!
1)Язык есть умно-энергийный образ, символ бытия, онтологически неотделимый от самого бытия. Есть предмет, значит есть его смысл, возможность именования, т. е. возможность языка. Поскольку Бог - существо небессмысленное, то и у Него есть Имя, а значит и язык, т. е. Его умно-энергийный образ.
2)ЦСЯ - один из наиболее ярких проявлений Божественного языка в инобытии, в чувственном творении, значит
3)богооткровенен как и Писание.
4)Ангельский язык - Божественный язык, воплощенный в умопостигаемом, ангельском инобытии, т. е. лишенный фонемы, семемы - это чистая ноэма (по Лосеву).
5)Иерархия чел. языков постулируется на основании различия культур по принципу большей или меньшей близости к Богу (Абсолютному бытию). Если мы признаем христианство откровением Истинного Бога, то оно (хр-во) ближе к Истине, чем иные религии, а сл-но христианские народы понимают и именуют Истину точнее, правильнее, чем язычники, но не в логическом, а онтологическом смысле. Есть хр-во Западное и Восточное, и какое правильнее - дело веры, лично я склоняюсь к Восточному и т. д. Когда Византия пала, Русь осталась самодостаточной хранительницей Христианства. 14-16 века - расцвет религиозности на Руси, а значит и правильного сакрального говорения. Если мы верим в промысел Божий, то самы факт падения Константинополя и возникновения свободного православного государства, во главе с помазанником Божиим Царем, в 16 веке говорит о многом. Значит и языковая культура Руси должна быть признана наиболее совершенной в ту эпоху. У меня нет информации об изменении в богослужебном языке греков после завоевания их турками, но они скорее всего произошли (во всяком случае богосл. книги стали печатать у католиков). Если ангельский язык выше на ступень языка земного, то сразу за ним должно признать идущими в свое время человеческой истории: древне-еврейский, греческий, латынь, ну и ЦСЯ (может возникнуть еще, если на то будет Воля). На мой взгляд эти языки равноудалены от Бога. Поэтому я не считаю желательным введение богослужения на церковнославянском языке во всех Поместных Церквах.
7)Насколько я понял, читая Успенского, ЦСЯ никогда не был разговорным, т. е. он не то же, что и старославянский. По своему онтологическому статусу ЦСЯ одинаков в периоды первого и второго южнославянского влияния, но поскольку второй период связан с расцветом православной культуры на Руси, то здесь семя, заложенное Равноапостальными братьями, дало наибольшие плоды.
8)Так считаю не только я, об этом "кричит" рублевско-дионисиева иконопись, роспевы Феодора Крестьянина и Василия Рогова, творца знаменных, строчных и демественных песнопений.
1) Если воспринимать данную Вами дефиницию языка в качестве классического определения через род и видовое отличие, то получается следующее: Язык это такой умно-энергийный образ (= символ) бытия, который, в отличие от прочих умно-энергийных образов (=символов) бытия, онтологически неотделим от самого бытия. Нам осталось только выяснить, что такое 1) "умно-энергийный образ бытия" (= "умно-энергийный символ бытия") и 2) "онтологическая неотделимость от самого бытия". Дальше, вероятно, будет проще.
2) Это не определение церковнославянского языка.
3) Никогда не думал, что мне случится цитировать катехизис. Что ж, извольте: "Священным Писанием называются книги, написанные Духом Божиим через
освященных от Бога людей, называемых пророками и апостолами". Богодухновенность утверждается применительно к книгам, т.е к текстам. Богодухновенный язык - это contradictio in adjecto.
4) Вы теперь приравниваете ангельский язык к языку Божественному? Это интересно.
5) Вы оперируете слишком сложными понятиями, чтобы посредством цепочки простых силлогизмов прийти ко сколько-нибудь значимым выводам. Для начала: что такое культура? И как нам измерить степень ее близости к Богу?
6) Из Ваших слов следует, что исключительность церковнославянского языка не абсолютна: на один уровень с ним Вы готовы поставить языки древнееврейский, греческий, латынь. Интересный набор. Это как раз три "священных" языка, на которых лишь, с точки зрения триязычников, и можно славить Бога. Вы же подключаете четвертый язык. Получается четырехъязычная ересь, не находите? Боюсь, святой равноапостольный Константин-Кирилл с Вами, мягко говоря, не согласился бы.
7) Это хорошо, что Вы читали Успенского. Есть еще много других книжек, которые стоит почитать. И даже после этого подлинный ученый десять раз подумает, прежде чем выступать с публикациями на тему, где он не чувствует себя специалистом.
По сути. В отечественной славистике старославянский и церковнославянский в советский период понимались обычно как разные этапы в развитии одного языка. Напротив, болгарские лингвисты, говоря о старославянском (старобългарски, в болгарской терминологии), обычно подчеркивают общность бытового древнеболгарского языка и созданного на его основе церковнославянского.
Что касается разговорного употребления, то у того же Б. А. Успенского можем прочесть о случаях, когда на церковнославянском языке создавались спонтанные устные тексты (то бишь, попросту, на нем таки говорили - но в достаточном узком кругу лиц в определенную эпоху). Впрочем, это, конечно, исключение из правила.
8) Вашим взглядам свойствен романтизм не в лучшем смысле слова. Тот же подход находим у протестантов: была некогда эпоха, когда всё было правильно; а потом всё исказилось, и теперь нам нужно вернуться туда. Не было идеальных эпох, отче, не было! Но была и есть единая, святая, соборная и апостольская Церковь, внутри которой в качестве одной из поместных церквей существует (не от начала!) Русская православная церковь. А наряду с ней - еще 14. Да сколько еще было церквей которые прекратили свое существование. Утверждать исключительность одой из поместных церквей - значит идти по пути, который многократно был осужден самой Церковью.
В общем, вопросов у меня больше нет. Учите матчасть, отче. Читайте внимательнее Успенского, других наших филологов, семиологов. И не полгода, а поболе. Впрочем, начетничество не заменит систематического образования. Что касается меня, то я больше не хочу играть в дискуссии. Неинтересно.
Вы, о. Григорий, явно переели Лосева в его наиболее неприглядных сторонах и вообще имяславствующей эссеистики.
Язык - это система членораздельных звуковых и буквенных знаков, предназначенная для целей коммуникации и стремящаяся к выражению всей совокупности знаний, представлений и чувств человека.
И не более того!