Обзор: «Истоки понятия «смирение»: античность, Священное Писание, ранняя патристика»

Издательство Московской духовной академии выпустило книгу священника Павла Лизгунова «Истоки понятия “смирение”: античность, Священное Писание, ранняя патристика». Данная монография — переработанная кандидатская диссертация автора, защищенная им в Московской духовной академии в 2016 г.

Актуальность монографии определяется тем, что понятие «смирение» занимает центральное место среди христианских добродетелей. Святоотеческое учение определяет: без смирения невозможно стяжать любую другую добродетель, а главное — спасение души. Смирение подвергалось критике в разные времена и с разных сторон. Например, его критиковали К. Маркс, Ф. Ницше, а также представители феминистской теологии и постмодернизма. При этом в последнее время наблюдается бурное возрождение интереса к смирению в светских сферах — политике, бизнесе, психологии, что порождает множество различных трактовок. В связи с этим перед автором и стоит задача очистить понятие «смирение» от современных искажений и выявить его подлинный христианский смысл.

Цель исследования — проанализировать понятие «смирение» в античной письменности, Священном Писании и греческой патристике I–III вв., чтобы выявить его первоначальный смысл, проследить развитие и определить новизну, привнесенную христианством.

Первая глава монографии посвящена анализу понятия смирения в античной культуре и его сравнению с христианским учением. Греческое слово ταπεινός и его производные изначально обозначали физическую низость. В славянском языке слово «смирение» этимологически связано с существительным «мѣра» и глаголом «смирити», что означает приведение к мере, умаление, подавление. В античной литературе данный термин носит скорее негативный оттенок и обозначает низкого, малодушного, подлого человека. Автор подробно описывает разное отношение античных писателей к величию и смирению. В гомеровском эпосе сила ценится выше смирения, а Гесиод, наоборот, предпочитает нравственность и мораль. Семи мудрецам близки идеи умеренности, а софисты отвергают любые законы нравственности. Сократ вводит понятие интеллектуального смирения («Я знаю, что ничего не знаю»), а Платон выстраивает свою этику, где смирение как добродетель отсутствует. Для Аристотеля важен принцип «золотой середины», где наивысшая добродетель — великодушие (μεγαλοψυχία), а смирение (ταπεινότης) — порок. Для стоиков «смирение» не имеет ничего общего с той добродетелью, которой оно считается у христиан. Скептики, как и эпикурейцы, не знают и вовсе о смирении.

Далее автор монографии рассматривает попытки современных западных исследователей примирить античное понимание величия с христианским смирением. Такие ученые, как S. Hare, M. Button, J. Tadiе и некоторые другие, вводят понятия «моральное смирение» (адекватная самооценка и уважение к другим) и «демократическое смирение» (осознание своих ограничений). Автор книги подвергает критике такие подходы, считая, что они смешивают несовместимые метафизические системы. Ошибочность этих подходов заключается в том, что христианское смирение зиждется на учении о творении мира из ничего, тогда как античное понимание величия основано на автономии человека и на его социальном статусе. Глава завершается кратким заключением, в котором автор обобщает понимание смирения в античности.

Вторая глава посвящена анализу учения о смирении в Священном Писании: автор рассматривает это понятие сначала в Ветхом, а затем и в Новом Завете. Повествование открывается филологическим анализом древнееврейских терминов. В качестве основы рассматриваются слова ana («угнетать, притеснять»), ani («нищий, угнетенный») и anaw («кроткий»). Изначально все эти слова обозначали обездоленных в материальном смысле людей, но со временем в ветхозаветных текстах акцент смещается с чисто материального значения на духовно-нравственное. Если в античном мире бедность ассоциировалась с пороком, то уже в Ветхом Завете провозглашается особая защита нищих со стороны Бога: бедность воспринимается как состояние, располагающее человека к смирению и упованию на Бога. Ветхозаветные пророческие книги (Книга Исаии, Книга Софонии) противопоставляют гордых смиренным и сокрушенным духом. И если первые будут наказаны, то вторые получат спасение. Примечательно, что термин «смиренный» применяется не только к угнетенным, но и к царям, пророкам, грядущему Мессии и даже к Самому Богу, снисходящему к людям (Пс. 17:36). В иудейской традиции, в частности в раввинистической литературе, смирение становится одной из центральных добродетелей.

Вторая часть главы посвящена анализу понятия «смирение» в Новом Завете, где происходит коренной переворот в понимании этого слова, и оно становится центральной добродетелью христианства. Наивысшим образцом смирения является Иисус Христос. Апостол Павел в послании к Филиппийцам описывает κένωσις (самоуничижение) Христа: будучи Богом, Он «уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Флп. 2:6–11), и был послушен даже до смерти крестной. Вторым примером смирения после Спасителя является Пресвятая Богородица, явившая его в ответе Ангелу: «Се, Раба Господня» (Лк. 1:38). Апостольские послания Петра, Павла и Иакова также пронизаны призывом к смиренномудрию как основе христианской любви и послушания Богу: «Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1 Пет. 5:5). Смирение у апостолов уже воспринимается не как пассивная форма внутреннего состояния человека, но как активное действие, направленное на подражание Христу. Глава завершается кратким заключением, в котором автор показывает трансформацию понятия «смирение» — путь от обозначения социального угнетения до нравственной категории. Новый Завет делает смирение одной из центральных добродетелей, основывая это понимание на личности Иисуса Христа.

Третья глава монографии посвящена развитию учения о смирении в греческой патристике I–III вв. В трудах мужей апостольских (сщмч. Климент Римский, сщмч. Игнатий Богоносец, «Дидахе», «Пастыре» Ерма) смирение рассматривается преимущественно в практическом и экклезиологическом ключе. Оно является основой церковного единства и послушания иерархии, а также оружием против гордости и расколов. Сщмч. Игнатий Богоносец особо подчеркивает, что смирение имеет интеллектуальный аспект, помогающий прекратить праздное блуждание ума, и предполагает покорность церковным властям. Ранние апологеты (Татиан, Иустин Философ, Афинагор Афинский, свт. Мелитон Сардийский) старались избегать термина «смирение», так как при обращении к языческой аудитории он мог быть истолкован неверно. В связи с этим апологеты прибегали к слову «кротость», понятному и положительно воспринимавшемуся греками. Ситуация с гностиками несколько была иной: в полемике с ними апологеты (сщмч. Ириней Лионский, сщмч. Ипполит Римский) активно использовали термин «смирение», который стал их главным оружием. Поскольку гностицизм основывался на обладании тайным знанием, апологеты противопоставляли гностической гордости христианское смирение, основанное на вере и послушании Церкви.

Наибольший вклад в систематизацию учения о смирении внесли представители Александрийской школы, в частности Климент Александрийский, который первым стал использовать термин «смиренномудрие» в положительном христианском смысле, наполняя его при этом философским содержанием. Апологет пытается синтезировать библейское учение и греческую философию, находя у Платона и стоиков некоторые элементы, которые схожи с христианским смирением. Ориген развивает учение о смирении, рассматривая его как осознание человеком своей ничтожности перед величием Бога. Полемизируя с философом Цельсом, Ориген защищает христиан, подвергавшихся нападкам этого языческого философа. Апологет доказывает, что истинное смирение не унижает человека, а возвышает его, делая подобным Христу. В произведениях других авторов III в. (свт. Григорий Чудотворец, свщч. Мефодий Патарский, сщмч. Дионисий Александрийский) учение о смирении рассматривается фрагментарно, в основном в контексте аскетических практик и подражания Христу.

В заключении к монографии подводится итог исследования. Автор подчеркивает, что смирение является радикально новой и уникальной христианской добродетелью, не имевшей аналогов в античном мире. Если в греческой этике смирение считалось низким и недостойным положением, то с приходом христианства оно становится высшей нравственной добродетелью, вершиной человеческого совершенства. Ветхозаветные представления, выраженные терминами ani и anaw, изначально обозначавшими социальное угнетение и духовную нищету, постепенно подготовили почву для новозаветного учения. Однако подлинным основанием христианского смирения становится κένωσις («самоуничижение») Иисуса Христа.

Книга священника Павла Лизгунова будет интересна преподавателям и студентам духовных учебных заведений, теологам, философам, патрологам и историкам Церкви, а также всем, кто интересуется глубоким изучением Священного Писания и патристики.

Дмитрий Пугач