Опубликовано: 05 ноября 2026

Андрей Александрович, Вы объясняли свой профессиональный выбор — заняться исследованием истории РПЦЗ — хлынувшим информационным потоком в начале 90-х годов прошлого столетия. Для Вас это был абсолютно новый материал?
Так сложилось, что мое воцерковление в начале 1990-х гг. почти совпало с интересом к наследию русской эмиграции. Молодые поколения, наверное, не задумываются, что тогда не было практически никакой литературы ни о христианстве, ни о православии, ни об истории Церкви. Библию, помнится, мне удалось купить на Кузнецком Мосту только летом 1990 года, и факт, что держишь ее в руках, уже казался чудом. Потом уже стали появляться в продаже книги о Церкви, творения святых отцов, наследие новомучеников и русских эмигрантов. Так что те, кто постарше, добывали всю эту литературу нелегально, мне с такой проблемой уже не довелось столкнуться.
Кого из ученых Вы можете назвать своим идейным вдохновителем? Кто из духовных лиц прошлого столетия оказался для Вас наиболее притягательным и вызвал глубокий интерес и уважение?
В конце XIX — начале XX в. в Российской Церкви был яркий взлет не только поразительной святости, но и богословской науки. Большевистский переворот изменил все. На протяжении последующих семи десятилетий и церковная история, и богословие развивались за границей. Поэтому, если не говорить о старых «столпах» наподобие Карамзина и Голубинского, то, безусловно, решающую роль лично для меня сыграли представители парижской школы и вышедшей из нее школы американской. Это А. В. Карташев, архимандрит Киприан (Керн), протопресвитеры Александр Шмеман и Иоанн Мейендорф, протоиерей Георгий Флоровский. Думаю, что парижская школа повлияла не только на меня. После советского разгрома церковной науки ее возрождение в 1990-е началось именно с трудов русских эмигрантов. Учебников не было, свои исследователи только начинали появляться, а потому в учебных заведениях целый ряд дисциплин изучался именно по авторам русского зарубежья. Если говорить о наиболее близких мне духовных лицах, то я бы назвал святителя Серафима (Соболева) и преподобномученицу Марию (Скобцову) (прославлена Константинопольским Патриархатом, в Русской Православной Церкви является местночтимой святой Архиепископии западноевропейских приходов русской традиции — Прим. Ред.). Подвижники, единые между собой в главном — во Христе, относились к разным юрисдикциям. Впрочем, вслед за святителем Иоанном (Максимовичем) я настаиваю, что любовь Божия выше юрисдикций.
Как Вы сочетаете церковный и светский подходы в изучении истории?
Методы исследований всегда одинаковы. К Церкви как к социальному институту всегда можно применить позитивистский подход. Я всегда говорю, что для написания работы необходимо отвлечься от симпатий и антипатий, забыть про юрисдикции и конфессии. Глядя на события со стороны, можно оценить картину беспристрастно, а не так, как она когда-то оценивалась конфликтующими. Даже на святого можно взглянуть со стороны. Ведь святость не является безгрешностью. Однако, с другой стороны, существуют и некоторые барьеры. Недопустимо критиканство, а для христианина недопустимо критическое вторжение в область Предания. Помнится, я получил приглашение принять участие в теледебатах о том, кто такой император Николай II — святой или враг. Хотя телеканал был православный, от участия я отказался — о прославленном Церковью святом так ставить вопрос нельзя. Мы можем обсуждать, в чем прав, в чем не прав был император, но ставить вопрос о святости мученика, тем более на уровне желтой публицистики, недопустимо.
При написании монографий Вы использовали архивы, находящиеся как в нашей стране, так и за рубежом. Были ли противоречия при освещении одних и тех же событий в архивных записях, принадлежащих разным идеологическим сторонам? Насколько можно судить об объективности и всеохватности этих источников? И как Вы выбираете, какому источнику отдать предпочтение при работе с противоречивыми свидетельствами?
Да, если речь идет о враждующих лагерях, то и в документах,
и в частных свидетельствах встречаются прямо противоположные трактовки, а порой
и разная информация. Чтобы оценить достоверность источников, нужно знать
контекст событий, нужно помнить, к какому лагерю относился тот или иной
свидетель, были ли примеры, когда он позволял себе искажать правду. Понятно,
что если он где-то допускал ложь, то и к другим его словам приходилось
относиться с большей осторожностью. Хотя бывает и так, что два свидетеля, заслуживающих
доверия, могут полностью противоречить друг другу в описании одного события.
Приведу один небольшой пример. В начале мая 1922 г., накануне ареста, Патриарх
Тихон встретился с двумя посетителями из Америки — представителем YMCA Этаном
Колтоном и протоиереем Феодором Пашковским (будущим митрополитом Феофилом,
главой Североамериканской митрополии). Впоследствии они передавали содержание
беседы абсолютно по-разному. Колтон считал, что Патриарх Тихон не планировал
упразднять Зарубежное церковное управление, а протоиерей Ф. Пашковский считал
иначе.
Как быть в таких случаях? Долг исследователя — упоминать оба свидетельства и
обратить внимание читателя на расхождения в документах. Пройдет время, и, может
быть, найдутся новые материалы, которые помогут узнать правду. А если не
найдутся, то это не должно пугать, ведь нередко бывает, что постановка вопроса
интереснее ответа.
Что касается объективности и всеохватности, то мне кажется, что источникам
русского зарубежья можно доверять. Если взять Русскую Зарубежную Церковь, то
она была рассеяна по разным странам, и ни одно государство влиять на нее в
полной мере не могло. Кроме того, спецслужбы западных стран, хотя наблюдали за
Русской Зарубежной Церковью, за Православной Церковью в Америке, за
Западноевропейским экзархатом, все же не пытались превратить их в свои орудия.
Находясь в условиях свободы, они достаточно спокойно выражали свое мнение.
Иначе было на родине, где коммунистическая власть не только уничтожала, но и
порабощала Церковь в течение семи десятилетий. Не всегда можно определить,
какой документ был свободным волеизъявлением Московской Патриархии, а какой был
ей навязан. Мы не можем знать и всех подробностей государственной политики в
отношении Церкви, так как доступ в ведомственные архивы затруднен.
При каких условиях допустимо использование устных источников? Каков Ваш личный опыт в этом отношении?
Здесь действует тот же принцип, что и в письменных источниках. Воспоминания, например, являются записанным устным преданием. Учитывается контекст, учитывается авторитет свидетеля, источник получения им информации. Ведь устное сообщение не появляется из пустоты. У нас всегда имеются некоторые данные о событии или личности, и устное свидетельство в чем-то дополняет, в чем-то корректирует имеющиеся сведения.
Все ли компромиссные вопросы удалось разрешить на сегодняшний день между бывшей Зарубежной и Русской Православной Церковью? Если остались серьезные аспекты, то какого они характера и направления?
Главные вопросы, разделявшие Московский Патриархат и Русскую Зарубежную Церковь, были решены еще в процессе переговоров, иначе единство бы не состоялось. Напомню, что речь шла об экуменизме, об отношении к государственной власти, к канонизации царской семьи и новомучеников. На мой взгляд, остается проблема согласования святцев, хотя разночтения, как мы видим, проблем не создают. Некоторые почитаемые в Зарубежной Церкви новомученики не входят в календарь Московского Патриархата и считаются местночтимыми.
Были ли досконально изучены причины неоднократных отчуждений РПЦЗ от Московского Патриархата после попыток примирения и какой урок можно вынести из тех непростых отношений?
Таких попыток было не так много, и в целом все они
рассмотрены. И за каждой попыткой такого примирения стояла своя история, как
правило, политическая. Естественно, возможности объединения обсуждались,
давались ответы, которые публиковались в прессе Зарубежной Церкви.
Урок же такой — действовать искренне, а не повинуясь политической конъюнктуре.
В последнем случае неискренность всегда будет замечена. Проблема в том, что
часто вопросами единства занимались политики, которые действовали так, будто
имеют дело со светскими сообществами, а не с Церковью, основа которой в правде
и любви. Как, например, можно было примириться, если митрополит Сергий
(Страгородский) был вынужден говорить об отсутствии гонений, как можно было
примириться, если за этим примирением стояла необходимость присоединиться к
такой лжи? То же самое и позднее. Разве что в 1990-е гг. попытка объединения не
состоялась по другой причине — сформировавшимся за 70 лет недоверием епископата
Зарубежной Церкви к Московской Патриархии.
В каком направлении Вы бы посоветовали проводить дальнейшее изучение РПЦЗ?
Малоисследованными, на мой взгляд, являются послевоенные десятилетия. Вот где действительно остаются белые пятна. В России сохранились довоенные документы Зарубежной Церкви, которые были вывезены в Москву во время войны. А послевоенные документы хранятся за границей — в основном в Германии и США. Но добраться туда нелегко, а у местных исследователей руки не доходят. Боюсь, что многое может пропасть. Например, в архиве Джорданвилльской семинарии сохранилось немало аудиокассет с записями воспоминаний, но они годами лежат в коробках и интереса не вызывают.
Безусловно, в изложении истории РПЦЗ остались неохваченные моменты. На Ваш взгляд, могут ли они в дальнейшем повлиять на интерпретацию тех или иных событий или они уже малозначительны? Если да, то какого направления или характера темы могли бы подвергнуться пересмотру?
Неохваченные моменты имеются, я об этом неоднократно говорил и писал. Например, не до конца понятны отношения Русской Зарубежной Церкви со Свободной Сербской Церковью, не до конца понятна история создания святцев в РПЦЗ, не до конца понятны подробности «мирянских бунтов» в 1960-е гг. Но исследований написано уже достаточно, и я не думаю, что новооткрытый документ сразу разрушит установившуюся трактовку событий. То же самое можно сказать и об истории Русской Церкви в Отечестве. Приведу пример из другой области. Допустим, обнаруживается, что какое-то стихотворение Пушкина принадлежит не ему. Возможно ли такое? Не просто возможно, и нередко случается. И на отношение к Александру Сергеевичу это не повлияет. Подобные случаи бывали и с письмами, и с сочинениями святых отцов, в том числе и в ХХ в.
Вы написали несколько монографий по истории Русской Зарубежной Церкви и ее яркого представителя — архиепископа Серафима (Соболева), а также составили учебные пособия. О каких еще деятелях Зарубежной Церкви, заслуживающих внимания, нет достаточных исследований?
Должен сказать, что одно из учебных пособий, «История Русской Зарубежной Церкви», было подготовлено для дистанционной магистратуры по церковной истории советского периода при ПСТГУ, где я преподаю. Так что надеюсь, что новые поколения заинтересуются русским зарубежьем. Дело в том, что о его деятелях вообще написано мало. Но мне кажется, что особенно интересны подвижники, жившие в Китае. Тут можно назвать митрополита Иннокентия (Фигуровского), человека апостольского духа, блестящего знатока китайского языка. Другой замечательный подвижник — архиепископ Симон (Виноградов). Интересно, что его преемника на Шанхайской кафедре, святителя Иоанна (Максимовича), паства не сразу приняла из-за контраста с архиепископом Симоном. Его считали спокойным и смиренным, а святителя Иоанна — нервозным и «колючим». Почитание архиепископа Симона имело место после его смерти, случаи его молитвенной помощи фиксировались, но сейчас он, можно сказать, забыт. Проблема в том, что в коммунистическом Китае все русское уничтожалось: были снесены храмы, монастыри, кладбища. Теперь уже нельзя найти могил этих архипастырей, а также великих князей, тела которых были вывезены из Алапаевска.
Был ли в Ваших исследованиях момент, который кардинально изменил Вашу позицию или точку зрения на какие-либо события прошлого?
Естественно, исследователь, берясь за работу, не знает, к каким выводам он придет. Когда я в 90-е начинал исследования русского зарубежья, по некоторым вопросам либо не было никакой информации, либо была явная ложь, навеянная еще советской пропагандой. Так что открытий было много. Например, как достоверный факт еще четверть века назад подавалась информация, что Зарубежная Церковь поддерживала Гитлера или канонизировала инославных слуг царской семьи. Изучение вопроса показало, что это не так. В случае с инославными история особенно интересна, потому что в календаре Зарубежной Церкви эти страдальцы появились лишь после объединения с Московским Патриархатом, так что вопросы теперь вовсе не к Русской Зарубежной Церкви.
Какие годы Вашей научной деятельности Вы считаете наиболее успешными по собранному материалу и наиболее удивительными по найденным уникальным и вдохновляющим источникам?
Я бы не стал выделять годы. Если работаешь над темой, то постоянно находится что-то новое и интересное. Бывает, что не можешь найти ответ на важнейший вопрос, а потом ответ появляется там, где не ждешь, — нужный документ, например, находится в совершенно постороннем архивном деле. Помнится, нужно было узнать, какие оценки давал Распутину святитель Серафим (Соболев). Долго ничего не находилось, а потом в другом деле, взятом случайно, в письмах его тезки, митрополита Серафима (Ляде), нашлось собственноручное письмо святителя Серафима (Соболева). Письмо это теперь опубликовано, отношение святителя в Распутину было отрицательным. С одной стороны, в этой находке можно увидеть и мистику, но с другой стороны, если настойчиво искать то, что тебе нужно, то рано или поздно ответ явится. У Крылова есть басня о том, как Фортуна решила на некоторое время обратить свой взор на трех братьев и помогать им во всех делах. Один из братьев занимался торговлей, начались успехи, он стал богат. Другой брат трудился на государственной службе и добился высоких чинов. Третий же брат все это время ловил мух, и вся ниспосланная ему удача была растрачена на это. Кому же повезло? Тем, кто трудился. В архивных поисках все происходит именно так. С неба нужный документ вряд ли прилетит.
Как, на Ваш взгляд, историческая память прошлого столетия сказывается на миссионерской деятельности Русской Православной Церкви?
К сожалению, нельзя ответить однозначно. Главный опыт прошлого столетия — мученичество. Особенно страшно, что оно имело место не в диком, а в цивилизованном мире, тем более в стране, которую называли Святой Русью. Опыт падения Святой Руси и опыт христианского свидетельства при агрессивном богоборчестве и должны быть осмыслены. Мученичество должно стать одной из основ нынешней миссии, однако сейчас наблюдается печальная тенденция оправдывать гонителей, воздвигать им памятники, попутно закрывая и уничтожая музеи и мемориалы репрессированным. В модели преемственности истории обеляются явно враждебные России и Церкви персонажи, в то время как новомученики становятся неудобными. Конечно, я не могу делать широких обобщений по всей Русской Церкви, но в приходских храмах, которые я посещаю, на протяжении десятков лет проповеди о новомучениках я почти не слышу, разве что за исключением дня их особого общего празднования. А ведь у нас в календаре чуть ли не каждый день указана память множества страдальцев за веру. И некоторые жития не менее впечатляющи, чем жития древних мучеников. Зато приходилось слышать в проповедях всевозможные сказки о полетах с иконой вокруг Москвы, общении ливанского митрополита Илии со Сталиным и т. п. Вспомним, что древние мученики стали «семенем христианства» для Церкви первых веков, а мучеников ХХ в. в качестве такого «семени» многие видеть не хотят. Богоборческая, но великая империя для околоцерковного сообщества важнее.
Какой личный вывод Вы сделали, изучив огромный пласт истории нашей страны и конкретно двух разделившихся на определенное время Церквей?
Что поссориться легко, а примириться намного труднее. И это проблема не только ХХ в. Мы знаем массу случаев, когда представители Церкви в гневе, под воздействием момента разрывают общение, потом начинают писать памфлеты, потом разделение углубляется и с каждым годом объединиться все труднее. Пример приведу не из ХХ в., а из ХI в. В 1054 г. произошел конфликт Константинополя и Рима, хотя с Западной Церковью еще продолжали общение другие Православные Церкви. Тем не менее и Константинополь, и римские папы тут же начали оскорбления, тут же начали выдумывать «ереси» друг у друга. Возьмем «Стязание с латиной» митрополита Георгия Киевского, написанное вскоре после 1054 г. Текст на самом деле безграмотный, филиокве там далеко не на первом месте, а «ересями» названы традиции и богослужебные особенности. Митрополит Георгий был греком и явно действовал в рамках принятой Константинополем модели. Рассорившись с Римом, Православный Восток уже не мог влиять на его богословие, не мог предотвратить принятие Римом догматов, которые противоречат православному вероучению. И теперь единство вряд ли достижимо. То же и с русским православным зарубежьем. Конфликт Зарубежной Церкви с митрополитом Евлогием (Георгиевским) в 1926 г. вспыхнул быстро, а с годами разрыв превратился в пропасть, и психологически он до сих пор не уврачеван. Конфликт Русской Зарубежной Церкви с Московской Патриархией углубился настолько, что стороны не смогли примириться в начале 1990-х гг., и понадобилось еще полтора десятилетия, чтобы достичь примирения и единства. И потому вывод такой: необходимо гасить конфликты в начале, а не по прошествии долгих лет, необходимо помнить слова Христа: «По тому узнают, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35).
Какое историческое место и какая историческая личность произвели на Вас сильное и неизгладимое впечатление?
Мест, связанных и не связанных с исследованиями, но оставивших впечатления, конечно, немало. Особенно впечатляют места святости и места трагедий. Это и Бутовский полигон, и Бабий яр, и Валаамский, и Нило-Столобенский монастыри. Если брать зарубежье, то почему-то первым вспоминается Галатский мост в Стамбуле. Стоя на нем, вдруг очень ярко ощутил, как сто лет назад здесь стояли русские беженцы пред лицом полной неизвестности, но с потаенной надеждой на освобождение России. Еще одно место связано с митрополитом Антонием (Храповицким) — пожалуй, одной из самых интересных для меня личностей. Это Сремские Карловцы в Сербии, где он провел последние пятнадцать лет своей жизни, где вплоть до Второй мировой войны проходили заседания Зарубежного Синода. Сохранилась резиденция сербского патриарха, где занимал комнату митрополит Антоний, сейчас на здании мемориальная доска, но вот внутри помещения полностью перестроены и нет ничего, что напоминало бы о том Зарубежном Синоде. Осталось только смотреть в окно, которое было в комнате митрополита, осознавая, что когда-то и он видел примерно такой же пейзаж. Не единственный пример, конечно. Здание Московской Патриархии в Немецкой слободе, то самое, где митрополит Сергий (Страгородский) пережил страшные 1930-е, тоже уничтожено. Хотя мог бы быть интереснейший музей. И сколько еще подобных мест и у нас, и за границей!
Комментарии (0)